#ненавистьлюбовь | виолетта малышенко

Это было так странно — мы сидели на диване, а она обрабатывала ранку и перевязывала мне руку с таким сосредоточенным выражением лица, словно это был не простой порез, а серьезная рана.

Обычно я на подобные мелочи внимания обращала мало, но сейчас разрешила ей ухаживать за мной, наслаждаясь каждым ее прикосновением, ее беспокойством, ее заботой.

А потом поймала себя на мысли, что безостановочно смотрю на ее плотно сжатые губы.

Закончив с перевязкой, Виолетта убрала осколки, а потом отправилась в кухонную зону и сама принесла блюдо с жарким и сок. После чего пригласила меня к столу, галантно подав руку.

Я не была беспомощной, но мне нравилось чувствовать себя такой в этот момент. Нравилось ощущать ее заботу — для меня это было доказательством ее серьезных намерений. Нравилось осознавать, что я ей дорога.

Звучит странно, но, наверное, я даже стала понимать Серебрякову: образ беспомощной и слабой со слезами на глазах и дрожащим голосом она выбрала совершенно осознанно, потому что знала: многие ведутся на подобное поведение.
Только Каролина осознала это очень давно, а я — только сейчас.

Виолетта выключила яркий свет, оставив приглушенную холодную подсветку, разложила по тарелкам ароматное жаркое, разлила по бокалам сок и спросила, глядя на меня:
— За что бы ты хотела выпить?

За то, чтобы сказанное Владом оказалось ложью — подумала я.

Но вслух сказала другое:
— За успехи в учебе.

Лицо Малышенко, на которое причудливо ложились тени, делая его еще более выразительным, разочарованно вытянулось.

— Нет уж, давай не будем пить за учебу, Сергеева.
— А ты за что хотела бы выпить?
— За тебя.
— За себя я и сама выпью, — ухмыльнулась я, — тебе свой сок не отдам. Может быть, тост за небо?
— Какое небо? — удивилась Вита.
— То, которое мы видели в лесу. Не могу его забыть, — тихо призналась я.

И веселье как рукой сняло.
Небо, украшенное, словно гирляндой.
Млечным Путем.

Я бы хотела выпить за каждую пылающую звезду в твоих глазах.
За ту Вселенную, которая то ли растворилась в неисчислимом множестве черных дыр, то ли просто пропала из виду в необъятном космическом пространстве.

Виолетта кивнула и одновременно со мной подняла бокал.

Тонкий хрустальный звон. Мягкий, шелковистый вкус вина на губах. Пронзающий насквозь взгляд. Кончики ее пальцев на моей ладони.
И неожиданный взрыв фейерверков за окном: громкие залпы и сотни разноцветных, сверкающих огней, тающих во тьме.

Салют — где-то там, далеко, за несколько улиц от нашего дома — начался так внезапно и настолько вовремя, что мы обе порядком изумились, разглядывая его из окна. Небо то разрывало пламя, то наполняло буйство холодных искр, то озаряла россыпь серебряных звезд. И смотреть на фейерверк с такой высоты было сплошным удовольствием.

— Будем считать, что это в честь нас, — решила Виолетта.

Я только улыбнулась.

В детстве, когда мы вместе гуляли, она всегда говорила, видя салюты, что их запускают в честь нее.
А теперь — в честь нас.

Напоследок вспыхнув огненным цветком, оставившим после себя след в небе, фейерверк погас, и мы, наконец, приступили к ужину.

— Ну как, вкусно? — спросила я. Внутренняя бабушка снова умилялась.
— Ничего так, — прожевав, сообщила она.
— Что значит «ничего так»? — возмутилась я. — Должно быть очень вкусно!
— Вкусно-вкусно! — рассмеялась она. — Не зря я столько терпела. Ты неплохая жена, Сергеева.
— Что значит неплохая? — фыркнула я. — Я отличная жена!
— Моя жена, — как бы невзначай заметила Малышенко, поднося вилку ко рту.

Я даже ругаться на нее не стала: внутренняя бабушка радовалась аппетиту Виолеточки. А еще больше она радовалась, когда Виолеточка мыла посуду, а я сидела на высоком табурете у барной стойки и разглядывала ее спину.

Только вот едва она закончила и повернулась ко мне, как хорошее настроение испарилось.
Я вспомнила о разговоре, который так малодушно откладывала.

— Сядь сюда, — попросила я ее, и Малышенко тут же оказалась напротив меня за барной стойкой.
— Что такое, Вик? — удивленно спросила она.

После ужина Вита была довольная, как кошка, которой перепала упаковка сметаны.

— Хочу поговорить с тобой, — вздохнула я.
— Я опять сделала что-то не то? — тревожно спросила она.
— Не знаю. Может быть. После университета я виделась с Савицким, — начала я.

Малышенко тут же вскипела.

— Я так и знала, что что-то произошло! — с трудом сдерживая себя, чтобы не перейти на крик, сказала она. — Что ему от тебя было нужно? Ты в порядке? Он тебя не тронул?
— Нет, Ви, все хорошо. Я в порядке. Почти в порядке. Савицкий показал мне одно интересное фото, и я хотела спросить, что это значит, — ответила я тихо.
— Какое фото? — не поняла она.

Это нужно было сказать, и я сказала, заставляя себя смотреть в ее глаза.

— Ты и Серебрякова. Лежите в одной постели. Плечом к плечу. На тебе нет футболки. Она — в откровенном халатике. Это было селфи, которое делала Каролина. И вы выглядели как парочка.
— Что? — недоверчиво спросила Виолетта. — Ты сейчас серьезна?
— Как никогда. Савицкий рассказал, что решил поиграть с тобой и Каролиной, потому что у него от ревности поехала крыша. Ему прислали это фото и и не только это: и сказали, что ты и Каролина переспали. И тогда Влад решил отомстить. За себя и за меня.
— Какой... благородный, — сквозь сжатые зубы произнесла Малышенко, — Мстил за предательство, значит? Что этот урод тебе еще сказал?
— Просил прощения за свое поведение.
— Простила его?

В ее голосе было столько холода, что мне стало не по себе.

— Нет, — мотнула я головой.
— Поверила ему?

Виолетта все так же пыталась контролировать себя, чтобы не закричать, но я видела, как от гнева опасно блестят глаза.
Она не кричала, не швырялась предметами, не била рукой о стену, но мне стало страшно: столько незримой ярости, исходящей от нее жаркими волнами, чувствовала я.

Я боялась не ее — а за нее. За то, что она снова сорвется и натворит дел.

— Я хочу верить тебе, — призналась я. — Объясни, что это было. Когда ты рассказывала обо всем, что случилось, не говорила, что лежала с Каролиной в одной постели.
— Так ты сомневаешься во мне, что ли? — приподняла она бровь.

Я молчала.

И куда только делась романтическая атмосфера?..
Остались только боль и ярость.

— Вика, ты стала сомневаться во мне после того, как Савицкий прибежал и наплел тебе какую-то дикую чушь? — продолжала Виолетта отстраненно-спокойным голосом, который я не узнавала. — После того, как я рассказала тебе обо всем и искренне ответила на каждый вопрос? Ты действительно стала во мне сомневаться?
— Я не хочу в тебе сомневаться, — покачала я головой. — Но я все еще пытаюсь переварить то, что узнала ночью. Пытаюсь разобраться в себе. Пытаюсь понять, что делать. Я могу улыбаться и смеяться в ответ на твои шутки, но мне все еще тяжело, я все еще ошеломлена. Такие вещи не проходят бесследно, Ви, — Я глубоко вздохнула. — А Савицкий выбрал подходящее время и подходящие слова, которые задели меня. Напугали. Я должна была сказать тебе о нем сразу же, как пришла домой, но не могла сделать этого. Только сейчас решилась. Да еще вспомнилось, как Маргарита говорила, что часто видела вас с Серебряковой в кафе.
— Какая еще Маргарита?
— Шляпина. Твоя бывшая подружка. Она была администратором в суши-баре, где мы встретились, — ответила я.
— Вот оно что. Ясна твоя позиция.
— Прости, я не хотела обидеть тебя своим недоверием. Но мне важно было рассказать об этом тебе. И важно услышать твои слова.

Я была искренней. Потерянной. И все еще до умопомрачения влюбленной.

Виолетта резко встала — так, что ее табурет едва не упал на пол.

Сколько бы она ни пыталась выставить себя человеком спокойной, но эмоций и внутреннего огня ей было не занимать.
Вспыльчивость, порывистость, гордость — все это оставалось ее частью.

Я думала, Малышенко, разозлившись, уйдет или схватит со стола вазу и разобьет ее, но она не стала этого делать — лишь стянула кошачьи ушки и запустила пальцы в волосы, словно в отчаянии, а потом опустила руки и замерла.

Я прикрыла глаза — слишком устала от всего.
И вдруг вздрогнула — Виолетта подошла ко мне со спины и неожиданно мягко обняла за плечи, сцепив пальцы правой руки на запястье левой.

— Я хочу, чтобы ты верила мне, — хрипло прошептала она, зарывшись лицом в мои волосы. — Я честна с тобой. Савицкий лжет. Каролина тоже. А Шляпина просто не в себе. Одно время не давала мне прохода. Та еще стерва.
— А ты на нее купилась, — тихо-тихо ответила я.
— Я хотела доказать тебе, что могу быть кому-то нужна. Если не девчонке, которую любила, то другой. Сейчас понимаю: была дурой. А тогда отчаянно хотела не быть тряпкой.

На ее объятия и шепот во мне тотчас откликнулся каждый нерв, натянутый до предела.
Я чувствовала жар ее дыхания, а мое дыхание незаметно участилось.

От ее объятий стало теплее, и мне казалось, что на нас сверху льется волшебный свет.

— А я хочу, чтобы ты верила мне, — ответила я. — Не Каролине и не кому-то другому. Мне.
— Верю, девочка, — прошептала Виолетта, мягко целуя мое лицо сквозь прядь волос: в висок, скулу, щеку, линию подбородка, задерживаясь губами на шее и заставляя невольно запрокидывать голову.

В этих поцелуях — то ли воздушных, то ли огненных — не было обжигающей страсти, но при этом в них было столько личного и запредельно откровенного, что голова пошла кругом.

Когда ее пальцы убрали мои пряди, а губы коснулись ямочки над ключицей, во мне вспыхнуло желание быть с ней.

— И я тоже... верю, — с трудом вымолвила я, чувствуя восторг и смятение одновременно.

И сама не поняла, как мои пальцы оказались в ее волосах.

Она отстранилась от меня так же неожиданно, как и обняла, заставив возмущенно закусить губу, развернула высокий барный стул — так, чтобы мы оказались лицом к лицу, и сказала:
— Хочу прояснить все раз и навсегда, Вика. Я не знаю, когда Каролина успела сделать фотографию, о которой ты говорила. Скорее всего, когда я спала в номере отеля, куда мы пришли пьяными. Она легла рядом и сделала селфи.

Может быть, Виолетта действительно спала — не зря лица были наполовину обрезаны. К тому же остальные фото
Влад мне так и не показал.

— Когда я проснулась, она сидела рядом в халате. А потом просто стала предлагать себя. Не просто приставать, а предлагать себя, Вика. — В голосе Виолетты слышались горечь и разочарование.

Все-таки она действительно считала Серебрякову своим другом.

— Я ушла в спальню и закрылась на замок, чтобы она не лезла. Проснулась, а ее уже не было. По телефону она извинялась и говорила, что была слишком пьяна. Не понимала, что делает.
— Когда это было?
— В ночь перед тем, как мы расстались.
— Не мы расстались, а ты меня бросила, — поправила ее я.

Мои слова ей не понравились.

— А после этого и после того, как ты узнала, что Каролина бывшая Влада, ты еще и делала вид, что она твоя новая девушка. Не противно было? Или решила ее простить, Ви?
— Я должна была это делать, чтобы защитить тебя, — повторила она.

Ее глаза блестели.

— Знаю, — прошептала я. — Я ужасно ревную тебя к ней. Ты целовала ее. Обнимала в том парке...
— У нее умер родственник, я просто хотела поддержать ее, — возразила Виолетта.
— Она все еще твой друг? — задала я вопрос, который мучил меня.
— А как ты думаешь?
— Да?
— Нет. Какая теперь дружба, Вик?

Мы еще долго сидели на кухне.
Я рассказывала Виолетте о Серебряковой все то, что так давно хотела рассказать. А она просто слушала меня — внимательно и не перебивая.

Верить — это так просто.
И безумно сложно одновременно. Чтобы начать верить друг другу, порою нужно сокрушить стену, которую камень за камнем воздвигли гордость, обиды и злость.
Чтобы утратить веру, достаточно лишь одного камня под ногами, о который ты споткнулся.

— Понимаешь, почему я не люблю Серебрякову? — спросила и в конце своего монолога, который дался мне нелегко.

Виолетта в ответ задумчиво кивнула, сняла с меня заячьи ушки и поцеловала в лоб.

— Понимаю. И хочу верить, что она не настолько отвратительный человек...
— Верить не запретишь, — перебила я ее. — Кто-то верит в зеленых человечков, а кто-то не верит в то, что Земля круглая.
— ...Но не могу, — продолжила Малышенко, накручивая на палец прядь моих волос, — Может быть, раньше я старалась не замечать странности в поведении Каролины, но теперь я просто не могу не брать это в расчет. Ненавижу терять друзей.

— Да она никогда и не была тебе другом, — фыркнула я. — Ваше общение сплошная иллюзия.
— Все равно, — возразила она. — Тяжело осознавать, насколько сильно ты ошибался в человеке, которого считал близким.
— Но у тебя есть я. Только я тебя еще не простила. — Мои губы изогнулись в коварной улыбке.
— И что я должна сделать, чтобы ты точно меня простила и мы начали все заново? — спросила она, не отрывая
взгляда от моих глаз.
— Реши сама. — легкомысленно отозвалась я.
— Почему ты такая хорошенькая? — спросила Малышенко, взяв мое лицо в ладони, но не целуя: кажется, она все еще не понимала, как должна вести себя сейчас.
— Потому что я зайка. Забыла, что ли? — рассмеялась я и спустилась со стула.

Это далось мне нелегко, но я не хотела сдаваться ее объятиям так быстро.

Я действительно ждала от Виолетты поступков. Нет, не подвигов, не подарков.
Я хотела видеть, что она действительно любит меня и верит в нашу любовь.
Для меня это было важным.

Любовь — это Вселенная.
А значит, она — вечна.
Я хотела вступить в вечность, держа ее за руку, ни о чем не жалея и ни в чем не сомневаясь.

— Ты была права, Викуш, — вдруг услышала я ее голос и обернулась.
— В чем?
— Я слишком гордая, — через силу призналась Вита. — Когда я услышала от тебя про фото с Каролиной, первой реакцией было послать все и всех, сказать: раз ты думаешь, что я изменяла тебе с Каролиной, пусть так и будет. А потом уйти. Я с трудом сдержала себя. Но я не хочу больше уходить.
— Ты тоже была права, — вдруг призналась я. — Если бы в тебе жила только гордость, ты бы послала меня после первого отказа. А упасть в глазах любимого человека — что может быть хуже для гордеца? — Я снова улыбнулась, но уже грустно. — Я думала, ты забрала мою Вселенную, Ви. Но ты и свою отдала. Когда я думаю об этом, на глаза наворачиваются слезы. Я рада, что все закончилось так. Правда. И... и давай сойдемся на том, что мы обе просто отчаянно тупые.

А у дураков путь к счастью всегда тяжелый, добавила я про себя.

Остаток вечера мы провели вместе, она — на кресле, с ноутбуком на коленях, громко стуча по клавиатуре. Я — на диване, обложившись учебниками и конспектами.

Однако сосредоточиться на учебе получалось плохо.
Я то и дело оглядывалась на Малышенко, ловя себя на мысли, что мне нравится смотреть на то, как летают по клавиатуре ее длинные пальцы.

Несколько раз наши взгляды встречались, и мы улыбалась друг другу.