#ненавистьлюбовь | виолетта малышенко

Виолетта рассказывала мне обо всем — тихо, без эмоций, не вдаваясь в лишние подробности, но ничего не утаивая.

Она говорила, а я молча слушала — впитывала в себя слово за словом.

Не перебивая ее.
Не крича и не плача.
Не задавая вопросов.
Сидела рядом с ней, смотрела в пустую стену, бессильно сложив руки на коленях. И пыталась осознать ее слова.

Она не лгала. Точно не лгала.
Я бы поняла это.
Вита рассказывала все, как было.
Правду.

Говорят, правда горькая.
Но это не всегда так — правда может быть ядовитой.
В каждом ее слове был яд.
Теперь мне казалось, что я отравлена, пропитана насквозь этим ядом.
И воздух в гардеробной, где мы сидели, тоже отравлен.
И стоит ужасная духота — такая, что голова кружится, а на лбу появилась испарина.

— После этого я должна была изображать любовь к Каролине, — продолжала Виолетта монотонно, бездумно глядя на свои ладони, лежащие на коленях. — Встречалась с ней. Делала вид, что она моя девушка. Перед тобой делала вид. Чтобы ты верила в это. Чтобы у Савицкого было больше шансов заполучить тебя. Но я хочу, чтобы ты знала, Вика. Я делала это, чтобы защитить тебя. Никогда не хотела сделать тебе больно или обидеть тебя.

Но у тебя это получилось.

— Я не хотела, чтобы ты пострадала так же, как Лиза, попавшая в аварию и потерявшая ребенка. Боялась за тебя.

Свела меня с ума своим обманом.

— Ты не должна была расплачиваться за мои поступки.

Я расплачивалась за свою любовь к тебе.

— Я не могла сидеть сложа руки, понимаешь? — вдруг с каким-то отчаянием спросила Вита, но я все так же молчала. — Скажи хоть что-нибудь, Вика.

Вместо ответа я закрыла лицо руками.

— Мне уйти? — спросила она с тоской, от которой жгло сердце.

Вместо ответа я встала и сама ушла из гардеробной — так душно мне было, так горько и обидно.

За то, что Вита все от меня скрывала.
За то, что ломала меня.
За то, что и себя ломала.
Наши доверие и любовь.
И веру друг в друга. Веру друг другу.

Да, она спасала меня, она хотела меня защитить, оградить от всех бед этого мира, и я должна была благодарить ее со слезами на глазах, но... Но я не могла выговорить ни слова — просто пропал голос, а в горле стоял ком.

Я распахнула одно из окон, села на подоконник и прижала к себе ноги. Осенняя прохлада полилась на меня вместе с нежным лунным светом.

Виолетта не должна была так поступать.

Любить — это не только делить счастье на двоих.
Любить — значит делить на двоих и горе.
Если бороться — то вместе.
Если лететь — то рядом.
Если падать — то держась друг за друга.

А она боролась и падала одна.
Решила, что сама сможет решить все проблемы. Сама, одна, без меня.

Не знаю, почему она так поступила.
Из-за гордости? Может быть.
Из-за того, что не доверяла мне? Не знаю.

Хотелось плакать, но я держалась. Хотелось кричать, но я молчала. Хотелось бить подушку, но руки были слишком слабы.

Получается, все из-за меня?
Из-за того, что Виолетта боялась, будто кто-то может меня обидеть?
Из-за того, что она не доверяла мне?

С одной стороны, я понимала ее.
С другой — была дико обижена.

То, что она мне рассказала, стало для меня шокирующей неожиданностью. Столько всего происходило за моей спиной, а я ничего и не знала.
Как дурочка, не догадывалась ни о чем!

Она не дала мне возможности бороться за свою любовь.
Она не дала мне возможности доказать, что я ценю ее так же, как она ценит меня.
Она не дала мне возможности помочь — не ей, а нам, нашим отношениям.

Почему, Виолетта?
Почему ты так поступила?..
Ты ведь знала, как я люблю тебя.
Ты ведь сама любила меня.
И до сих пор любишь.
Вдвоем мы могли все изменить.

И мигающие звезды за окном говорили мне то же самое.

Я смахнула глупые слезы, твердя себе, что не время рыдать.

Виолетта появилась в комнате спустя пару минут.
А может быть, спустя вечность.

— Вика, — раздался ее голос, больной и неестественно тихий.

Я повернулась к ней, вновь замечая, какая она красивая, родная, своя и как сильно меня к ней тянет.
Несмотря ни на что.

— Прости меня, девочка. Я просто хотела тебя защитить, — хрипло сказала она, стоя рядом, но не смея касаться.
— Ты отдала меня тому, кто решил позабавиться со мной, — сказала я, не узнавая свой голос. — Хороший способ защитить: подложить под кого-то.

Мне хотелось уколоть ее, да побольнее. И у меня это получилось.

Ее лицо изменилось — по нему словно волна прокатилась. Волна болезненных эмоций: вины, страха, гнева... Зеленые глаза потемнели, а их блеск совсем померк.

— Я не знала, что эта мразь способна на такое. — На ее скулах заиграли желваки. — Я так виновата перед тобой, Вика. Знаю, что не имею права просить прощения. Но все же — прости, если сможешь. Я пыталась сделать как лучше. Думала, что смогу уберечь тебя. Не смогла.
— Я благодарна тебе. Правда, Виолетт. Но знала бы ты, как мне хочется кричать от отчаяния. — Я протянула руку и коснулась ее ладони.

Всего лишь смазанное движение — пальцы к пальцам, а внутри будто засияли звезды.

— Ты не должна была поступать так. Ты должна была рассказать обо всем мне. Почему ты не сделала этого? Почему решила, что за наши отношения в ответе только ты? Что можешь выбирать за меня? Что сама можешь решить наши общие проблемы? Мы вместе построили любовь. Значит, и разрушить можем только вместе. — Голос все повышался, изредка срываясь, а пальцы предательски дрожали. — Мы должны были все делить пополам. Надвое. Понимаешь?...

Виолетта была моей героиней. Человеком, который спас меня, даже не подозревавшую об опасности.
Той, кто пожертвовала любовью ради моей безопасности.
Однако не только своей любовью, но и моей.

— Прости, — склонила она голову, напоминая мие маленькую Виолетку, которая извинялась за вышедшую из-под контроля шалость.
— Почему ты не сказала мне об этом сразу? — громко спросила я, пытаясь сдерживать крик. — Почему?
— Я просто очень люблю тебя, Вика.
— Ты больше любишь свою гордость, Виолетт. Ты должна была сказать мне! Не врать, что переспала с Каролиной! Не ходить с ней за ручку передо мной! Не целовать... Боже, ты понимаешь, что я пережила, когда ты сказала мне, что мы расстаемся? Мне хотелось сдохнуть. Я заставляла себя существовать, Малышенко. Каждый день был как пытка. А воспоминания — как нож, который резал по живому, стоило мне подумать о тебе или увидеть тебя. Я не из тех, кто льет слезы по любому поводу, — в моем срывающемся голосе был намек, — и я старалась не показывать, как мне плохо. Ездила на учебу, готовилась к занятиям, зубрила, гуляла. Даже улыбалась. Я безумно скучала, каждый день, каждую минуту, — зашептала я, сильнее прижимая к груди колени.

И чтобы Виолетта не заметила мои слезы, отвернулась к окну, глядя на ее смутное отражение.

— Понимаешь, что я пережила? Ты этого хотела для любимого человека?..
— А ты понимаешь, что чувствовала я, когда поняла, что тебе может грозить опасность, как Лизе? — вдруг выкрикнула она с отчаянием. — Понимаешь, каково это: чувствовать себя бесполезной слабачкой, которая ни на что не способна? Жалкой неудачницей, которая не может защитить свою девушку? Понимаешь, что значит: тупо ждать, когда тот, кого ты любишь, может пострадать из-за тебя? Нет, Вика, ты не знаешь, как это. И не дай бог тебе это узнать. Думаешь, я была счастлива, когда врала тебе? Когда была с Каролиной, а тебя видела с этим уродом? Когда ты была всего лишь за стеной от меня, а я...
— Ты сама возвела эту стену! — закричала я и спрыгнула с подоконника, оказавшись напротив Виолетты, — Ты возводила ее кирпичик по кирпичику, с самого детства! Когда что-то шло не так, как ты хотела, ты просто взрывалась и сбегала, вся такая гордая и неприступная! Вместо того чтобы все выяснить, ты предпочитала уходить: как в тот раз, на выпускном, когда решила, что я говорю о поцелуе с тобой! Гордость никогда не давала тебе остановиться и понять, что происходит. Ты ставила мне в вину, что я трижды тебя отвергла — трижды, перед тем как ты смогла смотреть на других девушек, став невероятно взрослой и крутой. Но все три раза ты просто не могла открыто поговорить со мной, попросить объясниться. Даже тогда, когда пришла на свидание вместо Сергея! Что тебе мешало сказать мне, что он моральный урод, который решил поспорить на меня? Ничего! Но ты, Виолетта, самоуверенно решила, что это только твои проблемы. Я знаю, что ты защищала меня, но к чему это привело? К тому, что Сергей обвел меня вокруг пальца, а я поверила ему!

Я сделала паузу и глотнула воздуха, а Малышенко просто смотрела на меня — бледная и все с такими же больными глазами.

— Ты могла быть со мной искренней. Но ты выбирала другой путь — каждый раз. И никак не могла понять, что простой разговор может решить кучу проблем! Когда же разговаривать к тебе пришла я — после выпускного, хотя, поверь, это было нелегко сделать! — ты встала в позу и выставила меня! А ведь просто могла рассказать обо всем. Просто. Могла. Обо всем. Рассказать. Я же не чужой человек, Виолетт. Но ты предпочитала лелеять свою гордость. Это... Это глупо!

Ее обнаженные плечи дрогнули.

— Значит, стену возводила только я? — хрипло спросила она. — А ты была такой невинной, как ангел? Окей, пусть стена моя. Но почему же ты, видя, что я возвожу эту проклятую стену, ничего не сказала? Почему просто наблюдала? Я так хотела, чтобы ты обратила на меня внимание. Хотела, чтобы ты видела во мне человека для отношений. Ты что, не понимала этого? Раз уж ты вспомнила школьные времена, то почему ты все время оставалась ко мне равнодушной? Почему видела во мне исключительно малолетнюю балбеску, способную только на тупые шуточки? А в девятом класее... Я думала, что ты вернешься с моря и оценишь то, какой я стала. Взглянешь на меня иначе. Скажешь, что я классная, начнешь ревновать к подружке. А что делала ты, Вик? Звонила, несла чушь и лазила под скамейкой? А потом и вовсе перестала общаться со мной. Я не оправдываю себя — но моя гордость появилась не на пустом месте.

Она злилась. И я тоже злилась.
Но впервые в жизни мы вообще касались этой темы — казалось, уже давно забытой, но до сих пор важной, живо откликающейся на происходящее в глубинах наших сердец.

— Не оправдывай свою гордость, — прошептала я, пораженная ее словами.

Я тоже была виновата.
Тоже возводила эту стену.
Мы обе несли на своих плечах эту ношу.

— Бояться за любимого человека это гордость? — Ее глаза блестели, словно их заволокло слезами: слезами, которые никогда не должны пролиться. — Что я должна была делать? Что?!
— Сказать мне, Виолетт. Не молчать. Не думать, что только ты можешь решить наши проблемы.
— А что должна делать сейчас?
— Можешь уйти, как и всегда.
— Можешь не замечать, как и всегда.

Мы стояли очень близко и жадно вглядывались в лица друг друга.
Я не знала, что хочу сделать больше — крепко обнять ее или оттолкнуть. Воздух вокруг нас был наэлектризован настолько, что казалось, еще немного, и появятся молнии и осветят нас, прежде чем ударить прямо в сердца.

— Не замечать? — горько спросила я, впиваясь ногтями в ладони, чтобы снова не появились слезы. — Что ты несешь, Вит? Я всегда думала о тебе. С детства. Ты единственный человек, который всегда был рядом. А потом бросила меня.
— Но я не бросала! — горячо возразила она и замолчала на мгновение, чтобы продолжить тихим тревожным голосом: — Я просто не хотела навязываться. Не хотела быть обузой. Не хотела, чтобы ты видела во мне ребенка. Однако даже когда я отдалилась, тебе было все равно. И я любила тебя на расстоянии.

Возможно, мы обе были правы, а возможно, обе ошибались.
Но сегодня мы впервые говорили об этом серьезно.

— Ты любила меня, но целовала других. — Ее девчонки вереницей промелькнули у меня в голове.
— А ты? — вопросом на вопрос ответила Малышенко.
— И я,— призналась я. — Но мой первый поцелуй был с тобой. А твой...
— С тобой, — перебила меня она и слабо улыбнулась. Как будто улыбка могла спасти ее. — Помнишь, в классе восьмом, когда мы на Новый год убежали в нашу квартиру, а потом вместе заснули? Ты спала, и я поцеловала тебя. Ты не проснулась.

Слова Малышенко безумно удивили меня. А ставший на мгновение теплым — будто освещенным солнцем — взгляд поразил.
Будто бы это было одно из лучших ее воспоминаний. Но солнце, скрывающееся за ее длинными ресницами, почти сразу померкло.

— Что?
— Прости, я не могла удержаться. Быть такой красивой — преступление, не думала об этом?

Виолетта хотела коснуться моих волос, но я не позволила — отшатнулась, зная, как больно ей станет от этого.
Она медленно опустила руку.

— Не переводи тему. Потом ты целовала ее.

Я не спрашивала, я утверждала.
И она поняла, что я имею в виду Каролину.

— Да, — на мгновение отвела взгляд Виолетта, а потом снова заглянула в мое лицо и едва заметно вздрогнула.

Наверное, увидел в моих глазах осколки былого рассвета.

— Сколько раз?
— Один. Около суши-бара. Ты видела.
— Понравилось?
— Нет. — Она сжала зубы: так, что на скулах снова появились желваки.
— Вообще-то вы целовались дважды. Первый раз — в школе, на той паршивой вписке. Что еще было между вами? — спросила я, пытаясь скрыть страх.
— Больше ничего. Однажды она была пьяна и приставала ко мне, но я ушла. Правда, Вика. Ничего не было, — заглянула она мне в глаза.
— Как думаешь, почему Каролина приставала к тебе? — с яростью спросила я. — Может быть, потому что ты нравишься этой стерве? Пойми уже это, наконец!

Виолетта молчала — кажется, растерялась.

— Значит, ты не изменяла мне с ней?
— Нет же! Нет! — выкрикнула она. — Как ты вообще могла подумать об этом, Сергеева? Я не идеальна. Но, по-твоему, я настолько ужасна?
— Ты сама сказала мне, что спала с ней! — жарко возразила я.

От воспоминания о той нашей встрече рядом с языковым центром на меня нахлынула волна ужаса — пережитого, но не забытого.

— Я просто хотела тебя защитить. Выполняла условие сделки. Я не собиралась делать вид, что встречаюсь с Каролиной — этого захотел Савицкий. Отбитая мразь, — прошипела сквозь зубы Виолетта.
— Знаешь, что меня больше всего раздражает? — спросила я с горечью. — То, что ты веришь ей. Каролине Серебряковой. Она играет тобой. Манипулирует. Заставляет делать то, что хочется ей.
— Что ты имеешь в виду? — нахмурилась Вита.
— Это тянется еще со школы. Ты разве не поняла? Притворяясь твоим другом, Каролина управляет тобой. Ты так часто говорила о том, что прислала мне некое сообщение, в котором предлагала встречаться, а я ответила так, что ты решила, будто я посылаю тебя. Ты никогда не думала, что я просто не получала этого сообщения? Что, после того как вышла от тебя, Каролина встретилась со мной и удалила его? Да, глупо вспоминать об этом сейчас — тогда мы были сущими детьми, и времени уже прошло много. Но это был не единственный раз, когда она делала все, чтобы оттолкнуть тебя от меня. Она влюблена в тебя, Малышенко! Поэтому и не отходит от тебя столько лет ни на шаг. Объявила, что вы друзья, а ты и поверила. Дура! — Я ударила ее по плечу, но она даже не вздрогнула. — Серебрякова и Савицкий наверняка действуют вместе! Они сговорились и обманули тебя. А ты... Как ты дала себя обмануть, Малышенко? Как повелась на это? Как? Как, скажи?

Я несколько раз ударила ее по плечам ладонями и, разрыдавшись, уткнулась ей в грудь. А Виолетта обняла меня.

— Прости меня. Прости, Вика, — шептала она в отчаянии.
— Ты не должна была... соглашаться. Не должна была. Не должна... И это я получается, это я во всем виновата, — плакала я, цепляясь руками за ее шею. — Ты ведь из-за меня...

Договорить не удалось — слезы душили, и слова терялись.

Может быть, я должна была кричать на нее и бить по лицу — из-за ее гордости мы обе страдали.
Может быть, должна была простить — она делала все это ради меня.

Но я просто плакала, не отпуская Виолетту ни на миг. Чувствуя едва уловимый, но такой родной запах хвои и горьких трав. Наслаждаясь теплом ее тела.

Стало ли мне легче, когда я поняла, что Виолетта мне не изменяла?
Да, стало. И от осознания того, что она все еще любит меня, в душе что-то переворачивалось.
Однако я не могла принять то, что она ничего мне не рассказала. Оставила в полном неведении, боясь показаться в моих глазах слабой.

Малышенко доверилась не мне, человеку, который самозабвенно любила ее и приняла бы любой, а Каролине и Владу, которые ее использовали!

Серебрякова — отличный психолог.
И она точно знала, на какие точки в ее душе можно надавить.
Знала с того самого момента, как появилась в нашем классе и стала приносить ей японские сладости, которые привозил ей отец.

Прекрасно понимая, что она безумно ценит дружбу, Каролина много лет эксплуатировала образ ее друга. Понимая, что она эмоциональна, скора на решения и очень горда, она с помощью своего бывшего дружка загнала ее в ловушку, выставив себя невинной овечкой.

Серебрякова делала все, чтобы моя Вита стала ее Ви.
А Виолетта не хотела этого осознавать: друг же! И просто молчала.

Я отстранилась от Виолетты и снова забралась на подоконник, прижимаясь спиной к холодному стеклу. Она же опустилась рядом, вытянув одну ногу, а другую согнув и обхватив руками.