#ненавистьлюбовь | виолетта малышенко

Эта пытка, вернее, свадьба закончилась ближе к полуночи, когда я и Малышенко были на последнем издыхании. Мы обе порядочно устали.

И больше всего — от фальшивых улыбок.
От фальшивого смеха.
От фальшивых слов.
И от фальшивых самих себя.

Хотя мое притяжение к ней было настоящим.
Искренним. Непреодолимым.

Это притяжение рождало противоречивые чувства — то вспышки любви, то всполохи ненависти.
Но я старалась оставаться спокойной, разрешив себе не думать о том, что происходит между нами.

Окунувшись в последнюю волну поздравлений от гостей, также порядком уставших, но отыгравших на все сто, я и Виолетта направились к машине, которая приехала за нами по распоряжению Стаса.

И это была не просто машина, а лимузин. Элегантный алый «Экскалибур-фантом» — удивительное сочетание ретро-дизайна и комфорта салона, оснащенного по последнему слову техники.

Не помню, как я оказалась в этом красавце, за рулем которого сидел личный водитель.
Не помню, как в салон впихнули домик с подарочными конвертами — кажется, это сделал кто-то из «подружек».
Не помню, как на кожаном белоснежном угловом сиденье оказалась целая куча букетов, которые перетащили из автомобиля Малышенко.
И не помню, как рядом со мной оказалась Виолетта.

Мы мчались по ночным улицам.
В салоне играла тихая приятная музыка — что-то из шестидесятых, кажется Нэнси Синатра. За окнами проносились огни полусонного города — словно разбросанные в обволакивающей тьме драгоценные камни.

Но самые яркие камни, самые яркие блики и искры были на моем безымянном пальце.
На обручальном кольце.

На блеск бриллиантов я смотрела отстрашим, и устало. И почему-то думала, что камни на кольце Виолетты не сверкают так ярко.
Могут ли сверкать черные камни? Наверное, нет.

Мы ехали и молчали — каждая думала о своем.
Я — о Виолетте.
Она, наверное, о Каролине.

Едва я вспомнила ее, как мне стало невыносимо душно.
Я открыла окно и высунулась в него, подставляя лицо ветру, приносящему прохладу и глотая ртом свежий воздух.

Однако почти сразу меня за тащили обратно в салон.

— Осторожнее. С ума сошла? — спросила Малышенко, нахмурив брови.
— Да, — улыбнулась я и откинулась на спинку сиденья. — Наверное, так и есть. Сошла с ума. А вообще, иди в баню, Малышенко, — беззлобно посоветовала я ей и продолжила: — Как меня все достало. Свадьба. Люди. Даже это платье.
— Какая ты злая, — отозвалась она, пытаясь внести в нашу беседу нотки шутливости.
— Просто мне все труднее выносить чужую тупость и относиться к ней снисходительно, — отозвалась я.
— То есть из машины едва не вывалилась ты, а тупая я? — поинтересовалась она. — Прелестно.
— Какая обидчивая, — хмыкнула я. — Вообще-то это не про тебя. Про некоторых индивидов на свадьбе.
— Про блондинчика? — мигом подхватила Малышенко. — Как его зовут? Игорек?
— Скорее про девушек, которые пытались повиснуть на тебе, как сопли на носу, — рассмеялась я.
— Твои метафоры все более чудны.
— Я немного пьяна. Почему бы мне не чудить хотя бы в метафорах? — заметила я.

Виолетта не нашла что ответить.
А может быть, она просто не захотела. Ее взгляд упал на мои руки — пальцы теребили кольцо.

— Дома снимешь, потерпи, — зачем-то сказала она. И я лишь кивнула.

Мы приближались к нашему временному пристанишу, однако не доехали до него — я попросила остановиться около того самого парка, в котором видела Малышенко и Серебрякову.

— Хочу немного подышать воздухом, — объяснила я, натягивая поверх свадебного платья куртку. — Можно?
— Можно, — вздохнула Малышенко. — Только недолго. Прохладно.
— Спасибо, мамочка, — улыбнулась ей я и первой выпорхнула из лимузина.

Да, было прохладно, однако я почти не замечала этого — все мое внимание было приковано к листьям, устилавшим дорожки, которые ярко освещали круглые уличные фонари.
Их свет был мягким и теплым — сливочно-карамельным, и казалось, будто среди деревьев зависли маленькие луны.

Листьев было немерено: желтых, морковно-оранжевых, тыквенных, янтарных, алых, бордовых — они лежали по краям дорожек, у самых бордюров. А рядом с одной из лавочек высилась целая гора, в которой, судя по всему, успели поваляться дети.

Раньше во дворе мы тоже делали такие, чтобы прыгать на них с турников, разведя руки в стороны.

Мы медленно шли по парку в сторону дома.

— Начало октября для меня всегда пахнет будочками с корицей, которые пекла твоя мама, — сказала я, обхватив себя руками, все так же разглядывая пожелтевшие и поредевшие кроны деревьев. — Пахнет медовым чаем и прелыми листьями. Каждый октябрь, — повторила я. — И сейчас так пахнет. Хотя нет ни булочек, ни чая — только листья. И ты. Помнишь, нам было восемь, а может быть, девять. И мы в субботу сидели у вас на кухне — ты, я, наши мамы. А папы что-то делали в гостиной. Мы ели булочки с корицей, пили медовый чай и играли с тобой в прятки. Когда настал мой черед прятаться, я затаилась в ванне, за шторкой, а ты долго не могла меня найти. А потом ты тоже надолго спряталась — выбежала за дверь. И мы все искали тебя целый час. Потом все вместе пошли гулять, — продолжала я, видя перед собой не дорогу на одной из центральных улиц, а наш дар усыпанный листьями. — Листьев было так много, что мы с тобой собирали их. Собрали целую кучу — настовшую огромную гору. И стали пригать в нее с турника. Весело было, — улыбнулась я. — Помнишь?
— Смутно, — задумчиво ответила Виолетта. — А не тот ли это день, когда ты запихала мне в булочку чеснок?
Я рассмеялась:
— Кажется, тот. А потом ты насыпала мне в чай соль. Только перепутала кружки, и соленый чай достался моей
маме.
— Да, точно, — кивнула она и почему-то улыбнулась тоже. — И что? Почему ты вспоминаешь этот день?
— Потому что он засел в моей памяти. Каждый октябрь я вспоминаю его. Запахи. Голоса. Вкусы. Я давно поняла, что общее прошлое — слишком тонкая связь. Она не удержит людей рядом. У воспоминаний нет такой силы. Но ты... Ты все время была в моей голове. В моей памяти. В моих мыслях. Я не могу избавиться от этого. Я не могу избавиться от тебя, Малышенко, — призналась я зачем-то, хотя совершенно точно не хотела говорить этих слов. — Даже осень пахнет воспоминаниями о нашем детстве.
— Думаешь, я могу избавиться от этого? — вырвалось у нее.
— Что? — удивленно подняла я на нее глаза.

И, как назло, запнулась о какую-то палку. Малышенко тотчас подхватила меня, не дав упасть.

Сколько раз она уже так делала?
Мне вспомнилась наша зимняя прогулка в одиннадцатом классе, когда она пришла вместо Сергея.

— Осторожнее, Пипетка. Лоб расшибешь. А у нас завтра еще одна встреча с Люциферовыми, — заметила Вита, не отпуская меня.

Мы остановились, глядя друг другу в глаза.

— От чего ты не можешь избавиться? — спросила я тихо. — От воспоминаний?
Виолетта убрала с моих волос листик и горько улыбнулась:
— От тебя, Викуш. Сколько бы ни старалась избавиться от тебя, но ты всегда возвращаешься. И в сны, и в мысли. И в голову, и в сердце. И это абсолютно нелогично. Все, что связано с тобой, не подлежит рациональным объяснениям, — шутливо заметила она, но я слышала в ее голосе напряжение. — Ты мое наваждение, Виктория Сергеева.

Я вырвала руку и остановилась, не зная, злиться мне или радоваться.

Ни один человек в мире не вызывал во мне столько сложных, противоречивых чувств. От нежности до ярости.

— Ах, прости, милая, — язвительно произнесла я, почувствовав себя задетой за живое и одновременно почти счастливой: непередаваемые эмоции. — Не хотела доставлять тебе дискомфорт своим существованием.
— Эй, не злись. Знаешь, что меня радует? — вдруг спросила Вита. — То, что и ты не можешь избавиться от меня. Что и я — в твоей голове.
— Яд в моей голове, — перефразировала я, потирая замерзшие руки. — Все мысли о тебе токсичны, Клоунша. Переполнены ненавистью.
— От ненависти до любви — один выдох, — невозмутимо отозвалась Виолетта, остановилась и зачем-то подула мне на волосы.
— А от любви до ненависти — вдох. И свой ты уже сделала.
— Так сильно теперь ненавидишь меня? — спросила она, чуть помедлив. — И при этом не можешь забыть?
— Мне кажется, ты оттягиваешь обещанный разговор, — тут же сменила я тему.
— Может быть. Неосознанно, — пожала Виолетта плечами и почему-то улыбнулась. — Спасибо, что сказала это, Вик. Мне стало легче. Правда.

Она вдруг опустилась на колено и подняла с пожелтевшей травы кленовый лист — большой, алый, с тоненькими оранжевыми прожилками, расходящимися от черенка, и протянула его мне.

Как когда-то давно, в детстве.
В тот самый вечер, когла я запихала в ее булочку чеснок, а она посолила мой чай.

Я взяла лист — тонкий и невесомый. И с недоумением повертела в руке.

— Зачем? — только и спросила я, не понимая, что Малышенко делает.
— Помнишь, в тот день — или уже был вечер? — я толкнула тебя, ты упала и поцарапала ладонь до крови. Потом я подарила тебе листочек и сказала, что больше не буду так делать.
— Не помню, — растерянно отозвалась я.
— Я помню, и этого достаточно, — отозвалась тихо она. — Каждый раз, когда из-за меня ты ударялась или ранилась, я слишком сильно переживала, чтобы забыть. Прости меня, Вика. — В ее голосе слышались отголоски потухшего огня. — Я виновата перед тобой. Но я всегда старалась защитить тебя. Тогда, когда мы возвращались домой и к тебе пристали мальчишки. Когда Серый поспорил на тебя за моей спиной. Когда закрутилось все это дерьмо с Владом.

Виолетта хотела коснуться моего лица, но отдернула руку. Ее взгляд вдруг устремился вперед, на появившихся откуда-то трех парней в спортивной одежде, которые шли в нашу сторону.

Малышенко напряглась.
Выражение ее лица изменилось.

И она, вдруг закрыв меня спиной, шепнула:
— Телефон держи при себе. Если что, убегай, поняла?

От изумления я на несколько мгновений разучилась разговаривать. И сердце кольнуло нехорошее предчувствие.

Неужели эти трое парней что-то нам сделают? Что происходит?

Однако ничего не случилось.
Они прошли мимо, правда, несколько раз обернулись — наверное, не ожидали в столь поздний час встретить в парке женатых людей.

Внезатный страх тотчас отпустил меня.
Напряженные плечи Виолетты расслабились. Она едва слышно выдохнула и на секунду прикрыла глаза.

— Что это было? — спросила я удивленно.
— Да так. Перепутала.
— Что перепутала? — нахмурилась я.
— Думала, гопники местные. Надо было сразу ехать домой, не гулять так поздно, — отозвалась она и сказала, словно сама себе. — Идиотка. Не подумала...
— О чем не подумала? Малышенко, давно ли ты паранойком стала? — невинно поинтересовалась я. — Это отличный район, к тому же и на дворе еще не глубокая ночь. Видишь, вон там даже люди есть, — кивнула я в сторону далеких домов.

В одном из них находилось кафе, и на крыльце стояли несколько человек. Наверное, курили.

— Идем домой, поговорим обо всем там, — решила Малышенко, взяла меня за руку и, ускорив шаг, повела к нашему временному дому.
— Не так быстро! — возмутилась я. — Я себе сейчас шею точно сверну. Завтра перед Люциферовым одна плясять будешь.
— Извини, — послушно сбавила шаг Виолетта.

Ее горячие пальцы грели мою замерзшую ладонь. Она не отпустила ее даже в лифте, когда мы стояли, касаясь друг друга предплечьями.

Кленовый лист я так и держала в другой руке, боясь отпустить его.
Веселье еще кружило голову, заставляя мир плавно вертеться вокруг меня.

Нужно было думать о нашем предстоящем разговоре, а я думала о том, что Малышенко так и не поцеловала меня по-настоящему.
И это в день нашей свадьбы, между прочим. А ведь я хотела этого. Очень. Только она даже губ не разомкнула. Дура. Оставила незакрытым очередной гештальт, связанный со своей персоной.

До квартиры мы добрались довольно быстро — цветы и домик уже ждали нас там.
Первое, что я сделала, — сбросила туфли и прямо в платье упала на диван и вытянула гудящие ноги.

Пока мы были в парке, я не осознавала, как сильно устала. Но стоило мне расслабиться, как накатила усталость — и физическая, и эмоциональная.

— Держи, — поставила передо мной на столик бокал Виолетта. Точно такой же был у нее в руке.
— Что это?
— Кола одна, — ответила она, подмигнув, и залпом опрокинула бокал.
— Я думала, на сегодня уже хватит, — задумчиво сказала я.
— У нас сегодня свадьба, — криво улыбнулась она. — К тому же ты замерзла. Согрейся.

Я так и не поняла, что она мне дала. Действительно чувствовалась лишь кола.
Я решила исправить этот момент и направилась к бару.

Зачем — я и сама не знаю.
Может быть, назло Малышенко?..

Я сделала еще один глоток.
Теперь напиток ужасно горчил, был вязким и пах сладковато-терпким дымком.
Это был вкус моих ненависти и любви.

— Ты что? — раздался позади меня голос Виолетты.

Я вздрогнула — углубившись в свои мысли, не услышала, как она подошла ко мне.

Хотелось бы, чтобы и ей было так же горько, внезапно подумалось мне.

— Начнешь рассказывать? — тихо спросила я.
— Да. Соберусь с мыслями. Хорошо?
— Соберись, раз все растеряла, — отозвалась я, снова чувствуя легкое головокружение.

Виолетта стянула с себя пиджак и, засунув одну руку в карман, стояла перед панорамным окном, глядя на ночной город.
А я смотрела на ее спину и думала то о том, что она мне сейчас скажет, то о ее губах.