горькая кола
Она поставила свой бокал и вернулась ко мне. Села рядом. Взглянула на меня глазами побитой собаки. Вздохнула.
Опустила взгляд. Сжала челюсти.
Кажется, Малышенко было тяжело.
— Говори уже, — тихо попросила я, совсем перестав понимать, что происходит. — Ты ведь скажешь правду?
— Да, — ответила она, и я почему-то поверила этому тихому, почти покорному односложному ответу.
— И этот ответ расстроит меня? — продолжала я, не зная, чего ждать. — И после этого мы совсем перестанем общаться?
Малышенко не отвечала. Просто смотрела на меня не мигая, и ее зрачки были расширены, из-за чего зеленые глаза казались темными.
— Тогда, если так... Прежде чем все будет кончено, поцелуй меня, — сама не понимая, что несу, попросила я. — Ви, поцелуй меня. В последний раз, прежде чем в моем сердце останется только ненависть. И никакой любви.
Пожалуйста.
Разве я много прошу?
Я коснулась ее щеки, осторожно погладила по лицу, чувствуя знакомую всепоглощающую нежность.
Провела ладонью по густым темным волосам, убирая их со лба.
Дотронулась до сомкнутой линии ее губ большим пальцем — так раньше всегда делала она.
— Что ты делаешь? — спросила она и сглотнула; мои пальцы пробежались по ее подбородку.
Я и сама не знала что.
И вместо ответа потянулась к ней — замершей и обездвиженной, не в силах противостоять своему внезапному желанию.
Я положила руку ей на плечо, легонько сжала его. И нежно коснулась своими губами губ Малышенко, прошептав в них ее имя.
— Ви...
И тогда она словно сорвалась с привязи.
Обняла меня крепко за плечи и талию — так, чтобы я не могла вырваться.
И заставила сойти с ума.
Я хотела поцелуй, наполненный упоительной страстью, — и я получила его.
Поцелуй — забвение.
Поцелуй — пожар.
Поцелуй, который никогда не должен был прекратиться.
Поцелуй со вкусом колы. И послевкусием боли и нежной ненависти.
Умопомрачительный поцелуй.
Следы от требовательных губ Виолетты оставались всюду — на моих губах, лице, шее, плечах, даже запястьях. Ее пальцы скользили по моему телу, сминая пышную белоснежную юбку, не зная запретов и заставляя меня задыхаться от острых ощущений.
А мои пальцы цеплялись за ее плечи, оставляя следы, даже несмотря на ткань рубашки, — об этом я узнала только утром.
Мы обе захлебывались в чувствах, тонули в ощущениях, падали и снова взмывали в небо, не отпуская друг друга.
Я повторяла ее имя раз за разом, но не понимала — мысленно или вслух.
И жадно срывала с губ Виолетты пламенные поцелуи, понимая, как ужасно я по ним соскучилась.
Понимая, как соскучилась по ее дыханию, ее запаху, ее сердцебиению. По ее душе и телу.
— Вика, — прошептала она мне на ухо, прикусила мочку и уронила на диван: ее колени сжимали мои бедра.
На несколько секунд мы остановились.
Ее взгляд заскользил от моего лица к груди и ниже, потом снова вернулся к моим глазам.
Я подняла руку, и наши пальцы переплелись в воздухе.
Этакое молчаливое согласие.
Вита склонилась ко мне, опираясь на одну руку, а другой рисуя узоры на моей ключице. Ее губы проложили дорожку от подбородка до самого края топа.
Странно, но даже сквозь кружева я чувствовала губы Виолетты — меня будто пронзало электрическими зарядами, заставляя выгибать спину.
Она накрыла меня своим телом.
И весь мир потерял значимость.
Весь мир сузился до одного лишь человека.
Не знаю, что с нами было.
Мы не отпускали друг друга, словно оказались вместе в последний раз — а может быть, оно так и было.
Она снова произнесла мое имя, и я окончательню потеряла голову, обнимая ее и прижимая к себе.
Крепкие объятия.
Срывающееся с губ тяжелое дыхание.
Спутанные волосы.
Прикосновения, наполненные любовью.
Поцелуи, отравленные злостью.
Родная, любимая, ненавидимая. Моя.
Воздушная ткань платья поползла вверх, холодя кожу ног, но горячая ладонь Виолетты не давала замерзнуть.
Ее рубашка оказалась расстегнутой — и мои пальцы уже исследовали ее торс.
Может быть, утром мы будем обвинять стресс и безрассудство, но сейчас я точно знала, что виной происходящему была и есть любовь — то ли моя, то ли ее, то ли наша общая, поломанная и истерзанная.
В какой-то момент — я прокляла все на свете! — Виолетта отпустила меня.
— Ты что? — прошептала я, поднимаясь и затуманенным взором глядя на Малышенко.
Она была слишком красива — со встрепанными волосами, с расстегнутой рубашкой и зацелованными мною губами. На шее виднелся след от моего же поцелуя.
— Все, хватит, — не без труда сказала Виолетта. — Хватит.
Она встала и нервно допила мой бокал, который я так и не осилила.
Я тоже встала, поправив топ, — неожиданно стало стыдно и неловко за свое поведение.
Но если бы она сейчас снова подошла ко мне, снова бы поцеловала, я бы потеряла голову на всю ночь.
Только она не подходила, и в моей груди пульсировала ярость.
Какого черта она вытворяет?
Что опять не так?
— Почему ты остановилась? — спросила я и попыталась коснуться ее плеча.
— Не трогай меня, Вика. — Это прозвучало резко.
— Но...
— Руки. Убери руки.
Ярость в груди моментально взорвалась.
Нежность исчезла — стала невидимой серебряной пылью, осевшей на наших росницах.
— Не трогать? — сощурилась я. — Ты как со мной разговариваешь? Что, решила, что мной можно играть, милая?
Она молчала, и это еще больше бесило.
— Я не играла. Выполнила твою просьбу, — сквозь зубы ответила Виолетта. — Поцеловала. Опять недовольна?
— Значит, все дело в том, что была моя просьба? — с трудом выговорила я.
Моя просьба. Не ее желание.
— Зачем же ты решила выполнить эту жалкую просьбу? Или решила отомстить Каролине, которая нашла утешение у Владика? — спросила я, не в силах сдерживать свою злость. — Решила отомстить своей подружке, используя меня? И как, стало легче? Ты ведь любишь ее так давно. У вас такие прекрасные светлые чувства. — Прикрыв глаза, я процитировала те две строки, которые запомнила из ее стихотворения, прочитанного мною после выпускного: «Ты меня любишь? Я — да».
Это прозвучало издевательски.
Малышенко хотела оставаться спокойной до последнего, но мои слова добили ее.
Она дала волю своему гневу.
— Хватит нести чушь! — закричала она. — Хватит меня доставать! Ты ничего не понимаешь и никогда не понимала!
— Так расскажи мне обо всем! Рассказывай! Или ты предпочла потешить эго, развлекаясь со мной? — спросила я, не чувствуя ничего, кроме злости на эту идиотку. — Может быть, у тебя припасены новые стихи, Малышенко?
— Какой же ты бываешь идиоткой... — прорычала она.
И, ни слова больше не говоря, пошла прочь.
— Уродка! — выкрикнула я ей вслед.
— Как скажешь! — донесся до меня ее голос.
— Ненавижу тебя!
— Взаимно!
Как же я была зла!
Как снова горели мои губы!
И душа тоже горела. От ярости.
— Как же ты меня бесишь! — схватив пустой бокал, закричала я. — Ненавижу. Сволочь.
Я хотела бросить этот проклятый бокал в стену, но не стала этого делать. Сжала крепко, но все же опустиля руку, злая и возмущенная. Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, я подошла к бару и налила себе простой холодной воды.
Пальцы почему-то подрагивали. Внутри кипела ярость.
Почему она все время уходит?
Почему она все время сбегает?
А потом меня посетила идея — думаю, не самая лучшая в моей жизни.
Но я не стала сдерживать себя.
Я ворвалась в гардеробную в тот самый момент, когда наполовину обнаженная Виолетта стаскивала ремень.
— Что еще? — подняла она на меня злой взгляд.
— Знаешь, Малышенко, — приблизилась я к ней, — я должна тебя поблагодарить.
Так и не дождавшись ее вопроса, за что, я продолжила звонким от гнева голосом.
— За то, что ты в очередной раз — и в самый последний — доказала мне важную вещь. Нашей Вселенной никогда не было. Может быть, ты и хороший человек, отличная дочка и классный друг. Но из тебя получается слишком гнилая вторая половинка, Малышенко. Мы доиграем эту роль до конца. И я буду благодарна тебе за спасение всю жизнь. Но на этом все. Все. Я официально шлю тебя. И ночевать буду у себя.
— Правда? А кто тебе позволит? — Она резко выдернула ремень и отбросила его в сторону: пряжка со звоном ударилась о ящик.
Малышенко направилась ко мне, заставляя отходить назад. Словно она была охотником, а я — жертвой.
И это меня раздражало.
Атмосфера вокруг царила раскаленная — как и мы сами.
И все вокруг готово было вот-вот взорваться.
Шаг, еще шаг и еще.
Моя спина уперлась в стену.
Вита склонилась ко мне — наши лбы почти соприкасались.
И от такой близости мне снова стало не по себе.
Вырваться не получилось — она удерживала меня.
— Ты снова все интерпретировала так, как тебе хотелось, Сергеева. Так, как тебе было удобно, — заговорила она тихо, склонившись еще чуть ниже: ее губы почти касались моей щеки. — Не используя логику. Оперируя эмоциями.
— Отвали от меня. Противна.
— Даже если противна, ты все равно никуда не уедешь, Вика. Потому что завтра мы снова продолжаем играть свои роли. И потому что ты должна быть около меня.
— Около тебя будет Серебрякова.
Мне хотелось ударить ее и обнять одновременно.
— Хватит про нее говорить! — крикнула Виолетта, прижимая меня к стене. — Она здесь вообще ни при чем! Я ничего к ней не чувствую. Она просто друг. Хватит, Вика! Хватит, я устала!
— Просто друг? — с трудом вымолвила я. — Когда ты успела ее бросить, Малышенко?
— Да мы и не встречались никогда! Если бы ты сейчас дала мне возможность сказать: я бы все тебе рассказала! — Ее голос понизился. — Я бы еще тогда тебе рассказала, если бы ты разрешила. Но ты ведь не захотела слушать.
Мне показалось, или в ее глазах мелькнуло отчаяние?..
— Ты обманывала меня? — спросила я прямо.
Она лишь отвела взгляд в сторону.
И я только сейчас заметила, что под ее глазами залегли круги.
Сердце пропустило пару ударов.
Мои руки оказались на ее шее — против моей воли.
Я заставила ее склонить голову и поцеловала — глубоко и зло, заставляя ее отвечать мне и срывая с ее губ сдавленный стон.
Этот поцелуй терзал наши губы и наши души. Ранил, будоражил, давал надежду и так же легко отбирал ее, оставляя горечь.
Он был яркой вспышкой, ослепившей нас обеих.
— Хватит, Вика. — Уже во второй раз отстранилась от меня Малышенко, держа за запястья. Ее грудь тяжело опускалась и поднималась.
— Почему? Почему ты снова оттолкнула меня!? — выкрикнула я.
— Не понимаешь? — усмехнулась она.
— Захотела поиздеваться?
— Глупая. Вовсе нет.
— Объясни. Объясни, наконец!
Ее губы изогнулись в улыбке.
— Поцелуй с человеком, которого любишь и хочешь, дает слишком сильные ощущения. А если тебя любят и хотят в ответ, эти ощущения не просто складываются. Они увеличиваются в квадрате. Я на пределе, Вика. Еще бы минута, и я бы просто не смогла себя контролировать.
А я и не хотела, чтобы она контролировала себя.
И себя я уже не контролировала.
— Вот оно что, — протянула я лукаво.
— Я не хотела, чтобы ты жалела о том, что между нами могло произойти. И не хотела жалеть сама. Так тебе понятно? Или я до сих пор выгляжу тварью в твоих глазах?
— Бедняжка, ты так страдала, — усмехнулась я, взяла ее за руку, заставила сделать следом за мной несколько шагов и толкнула в грудь: так, что она упала на диванчик, стоящий в гардеробной.
А может, Виолетта просто позволила мне сделать это.
В ушах шумело, на губах чувствовался слабый привкус сладости.
— И что ты делаешь? — поинтересовалась Малышенко слабым голосом.
— Молчи. — Я села к ней на колени: без всякого стеснения.
— Я спросила — что ты делаешь?
— А ты подумай. Неужели хваленая логика тебе не помогает?
Мои ладони легли на ее обнаженные загорелые плечи и медленно спустились к груди — к новой татуировке в виде тонкой нити, символизирующей символ бесконечности, переводящей в неровную линию пульса.
И когда она ее только сделала?...
Татуировка не лгала — я чувствовала, как зашкаливает что пульс под моей ладонью... Пальцы одной руки стали рисовать узоры на ее прессе, заставляя напрячься мышцы.
Другую руку я запустила в ее волосы, чуть оттягивая их — до легкой боли.
Малышенко смотрела на меня так, словно готова была подчиняться любым моим приказам.
— Ты меня любишь? — спросила я, сидя на ней.
— Люблю, — хрипло отозвалась она, не сводя с меня взгляд.
— Сильно? — склонившись, так, что наши лбы соприкоснулись, прошептала я в ее губы.
И ее ответ обжег моя губы:
— Сильно.
— Насколько сильно?
— Насколько это возможно?
Я коротко рассмеялась и скользнула губами по ее шее, оставляя влажный след на коже.
— Говори, — прошептала я, на мгновение прижавшись к ней и уткнувшись носом в ямку над ключицами.
Платье сбилось — задралось слишком откровенно, но мне было плевать.
— В чем ты там измеряешь свою любовь? Во Вселенных? — спросила она тихо, удерживая меня за талию. Не отстраняясь от нее, я кивнула. — Значит, ты измеряешь свою любовь в бесконечности? А я не верю в бесконечность, девочка. Я верю только в себя. И в свое сердце. Я люблю тебя настолько сильно, Сергеева, насколько только может любить мое сердце. Настолько, сколько чувств к тебе оно может вместить.
Я подняла голову, глядя в ее глаза.
— Может быть, мое сердце не безграничное, как твоя чертова Вселенная, но вмещает любви не меньше. Поняла меня?
Ее пальцы сильнее сжали меня, словно она боялась меня потерять.
— Вот оно что... А ты романтик, — прошептала я, покрывая поцелуями ее лицо, не убирая ладонь с татуировки на сердце.
— Вика, уйди. Перестань. Я не смогу сдерживаться, — попросила Виолетта, запрокинув голову назад. — Я не железная.
— Думаешь, я могу?
Моя рука соскользнула с татуировки, потянулась вниз, к животу, чтобы дразняще расстегнуть металлическую пуговицу. И когда кончики моих пальцев оказались под брюками, она коротко выдохнула, откидываясь на спинку диванчика.
Словно была побежденной, вынужденной признать мою победу.
— Ты готова? — тихо спросила я, прижимись грудью к ее груди и водя губами по ее щеке.
— А ты? — вместо ответа спросила она и закусила губу: ее лицо исказилось от неподдельных, с трудом сдерживаемых ощущений.
И эта закушенная губа чуть не свела меня с ума — я прекрасно понимала, что чувствует Малышенко и чего хочет.
Еще раз поцеловав Виолетту — коротко и до умопомрачения яростно, я слезла с ее колен и встала на ноги, снова не чувствуя их.
Мне помогла лишь моя сила воли, ничего больше — и тело, и душа хотели остаться с ней, и только одна голова пыталась оставаться ясной.
— Уходи, — тихо сказала я.
Эти слова дались нелегко.
— Что? — Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами.
— Возвращаю долг. Ты прогнала меня, когда я готова была на все. Теперь моя очередь.
Она рассмеялась, поднялась резко, погладила меня по предплечью и поцеловала в лоб — по-детски трогательно.
— Ты все правильно сделала, Викуш. Сначала я должна тебе все рассказать. А уже потом решай... что ты будешь чувствовать ко мне.
И я слушала.