#ненавистьлюбовь | виолетта малышенко

В среду днем Виолетте позвонил Стас и заявил, что ночевать нам придется в той самой недавно арендованной квартире — визажист, парикмахер и фотограф с оператором заказаны туда рано утром.

Поэтому после занятий — на этот раз у нас обеих было по четыре пары — мы заехали домой, взяли кое-какие вещи и поехали в свое временное жилище.

Суровая охрана на въезде без проблем пропустила нас, едва мы показали пропуска. Они не просто вежливо поздоровались, но и пожелали нам хорошего вечера, что натолкнуло меня на мысль: деньги и положение одних делают вежливыми других.

А еще меня в который раз поразил холл — огромный и помпезный.
Такие бывают в музеях и дорогих гостиницах! Пол и стены выложены дорогим блестящим мрамором, на потолке висят хрустальные люстры, посередине высится стойка ресепшен, за которой стоит улыбчивый консьерж.

Нас он не просто встретил, но и рассыпался в любезностях, что заставило меня снова подумать о взаимосвязи денег и манер. А еще — почувствовать себя как-то неловко.
В конце концов, мы просто актеры, как говорит Стас.
Или, как думаю я, — аферисты.

— А ты помнишь номер квартиры? — спросила я у Виолетты уже в лифте: широком и зеркальном.
— Сто восемьдесят вторая, — отозвалась она.
— Я чувствую себя так нелепо, — призналась я. — Как будто попала в королевский дворец и меня вот-вот выгонят. Как будто я занимаю чье-то место.
— Ну, чье-то место занимаю я, а не ты, если уж говорить откровенно, — отозвалась Вита. — Место ее младшей сестры. И да, я тоже чувствую себя не в своей тарелке. Но, в конце концов, нам за это платят. И мы не делаем ничего плохого.

С этими словами она вышла из лифта и, когда из нее следом вышла я, протянула мне ключи:
— Открывай сама.

Я пожала плечами, подошла к сто восемьдесят второй квартире и попыталась вставить ключ в дверь, но ничего не вышло — он не подходил.

— Не поняла, — пробормотала я, готовясь предпринять вторую попытку.

Однако не успела сделать это — Виолетта выхватила ключи у меня из рук и пошла дальше — к соседней двери. На лице ее сияла противная улыбочка.

— Я пошутила, — ангельским голоском сказала Малышенко. — Наша сто восемьдесят четвертая.
— Идиотка! — обозлилась я. — Что за дурацкие приколы?! А если бы сработала сигналка?!
— Не сработала же, — отозвалась она. — Ты должна тренировать память, Викуш.
— А ты мозг, — еще больше рассердилась я. — Ах да, мозг — это же не мышца, его в спортзале фиг накачаешь!
— Это плохой панч, Викуш, — весело отозвалась Виолетта и легко открыла дверь. — Заходи!

И я зашла, отпихнув ее плечом.

Квартиру предстояло обследовать заново — со Стасом и агентом не удалось этого сделать. Мы вместе осматривали ее — метр за метром.

Студия, которую нам «подарил» Стас, была шикарна: светлая, просторная и комфортная. И непонятно было, что это — студия: спальная, обеденная, кухонная и гостиная зоны были грамотно отделены друг от друга.

Кроме того, здесь было рабочее место и гардеробная, которая пряталась за зеркальными дверями. Там уже висели мое свадебное платье и костюм Виолетты, а также находилось некоторое количество вещей дорогих и известных брендов.
Стас предупредил нас с Малышенко, что в глазах родственников Русланы мы должны выглядеть соответствующе.

Свадебное платье заставило меня смутиться, поэтому я решила посмотреть остальную одежду, а также сумочки, аксессуары и обувь в следующий раз, без Виолетты за спиной, круглый прозрачный стол и изящные стулья с высокими и пошла дальше — к зоне столовой, в которой находился спинками.

Я всегда мечтала о квартире, дизайн которой будет выполнен в белых и естественных оттенках. И грезила о камине, рядом с которым смогу сидеть в холодные вечера, закутавшись в теплый плед, попивая горячий чаек и читая интересную книгу.

— Как же здесь здорово, — протянула я, остановившись у панорамного окна, откуда открывался невероятный вид.
— Здорово, — подтвердила Вита. — Только не привыкай к этому.
— Почему же? — удивилась я, обнимая мягкую подушку, которую взяла с углового дивана.
— Больно будет отпускать, — ответила Малышенко.
— Как и тебя, — проронила я.
— Викуш, я хочу...

Ее прервал звонок телефона.
Я поняла, что это Каролина, по знакомому фото на экране — во мне проснулась злость.

— Да, хорошо, хорошо, — сказала Виолетта, выслушав Серебрякову, и отключилась. Ее лицо было напряженным, хотя она старательно делала вид, что все нормально.

— Нам, наверное, нужно порепетировать влюбленную пару, — повернувшись ко мне, предложила вдруг Малышенко.
— Зачем? — пожала я плечами. — Мы же встречались. Знаем, что делать.

Мне вспомнились ее теплые нежные губы. И ласковые прикосновения, от которых замирало все внутри.

— Я сильно тебя обидела? — вдруг спросила Виолетта, из веселой Клоунши став печальной.
— Сильно, — хмуро ответила я, злясь на нее за то, что она не понимает этого.

Она не знает, как больно мне было?
Не осознает, что я пережила?

— Прости. Я не хотела, — склонила Вита голову.
— Виолетт, — устало сказала я. — Перестань. Твое «прости» ничего не изменят. Хотела ты или не хотела. Ты выбрала ее — значит, ты хотела этого. Все просто.
— А ты бы.... Хотела все вернуть? — вдруг спросила она.

Ее взгляд был направлен в сторону, словно Малышенко боялась взглянуть на меня.

— Нет, — жестко ответила я. — Не хотела бы.

Предавший однажды предаст еще раз. Но этого я вслух не сказала.

Вспомнила только ангела над скалой. Предвестника расставания и обмана.

— Вик, понимаешь... — Малышенко на мгновение прикрыла глаза. — Сложно объяснить. И я не знаю, как это сделать. — Она привычным жестом заправила мне выбившийся локон за ухо, заставив меня разозлиться: зачем так делать?! — Так много всего произошло, что я...
— Нет, Ви, не надо ничего говорить, — прервала ее я. — Ты не обязана мне объяснять, почему так поступила. А я... Я не обязана тебя слушать.
— Хорошо. Поняла. Ты не в настроении, — констатировала она.
— Нет, я в настроении. Даже несмотря на то, что мне завтра придется весь день делать вид, что я выхожу за тебя, — почему-то огрызнулась я.
— Ты можешь отказаться, — повысила голос Малышенко.
— Не могу. Потому что во всем этом виновата я. И меня бесит, что я втянула тебя в это. И ты тоже раздражаешь, — Выдала я и ушла обратно к гардеробной: раскладывать вещи.

А она села в кресло у камина.
И так и сидела в нем, пока я не вернулась — уже успокоившись.

Мы бесстрастно обсудили некоторые детали предстоящей свадьбы: Малышенко сообщила, что Стас дал нам деньги на расходы — они лежат в ящике стола, а после сказала, что хочет прогуляться, и ушла. Задумчивая и злая.

Я, впрочем, в нашей новой квартире тоже не сидела долго одна: захотела поесть, а холодильник был абсолютно пустым.
Поэтому я взяла вторую пару ключей, которую Вита оставила в прихожей, и тоже решила пойти на улицу.
Даже закрыть дверь на замки, что удивительно, у меня получилось с первого раза — обычно я не дружила с ними.

Выйдя за территорию жилого комплекса «Грезы», который буквально сиял под усталым медным солнцем, я пошла в гипермаркет, решив, что буду благородна до такой степени, что приготовлю ужин не только себе, но и Малышенко, хотя она меня и взбесила. Но ведь к идиотам нужно быть доброй, правда?

Из гипермаркета я вышла с полной сумкой: денег на продукты я позаимствовала из ящика стола, как и сказала Малышенко.

Солнце уже клонилось к горизонту, озаряя небо янтарными красками — то густыми, масляными, то размытыми, акварельными. Погода стояла на удивление приятная: теплая, сухая и безветренная.

Я шла вдоль небольшого аккуратного ало-желтого парка, расположенного рядом с «Грезами». Под ногами шуршали опавшие листья, в воздухе пахло надвигающимися сумерками и огнями ночного города. А на душе у меня царило осеннее умиротворение.

Я ела фисташковый пломбир и думала, что нужно быть с Виолеттой более корректной. Все же она — моя спасительница. Моя личная героиня.

Моя и чужая одновременно.

Правда, царило это умиротворение в моей душе до того самого момента, пока я не заметила у одного из неработающих фонтанов парочку — Виолетту и Каролину.
И они не просто стояли рядом.
Каролина уткнулась лицом ей в грудь и ухватила ее за руку — плакала.
А Виолетта стояла и гладила ее по волосам — успокаивала.

Меня словно молнией ударило.
Опять я вижу их вместе.

Нет, я, конечно, знала, что они продолжают встречаться.
Но совершенно не ожидала увидеть их... такими.

Заплаканное лицо Каролины у нее на груди и плавные успокаивающие жесты Виолетты — все это было чем-то большим, чем поцелуй.
Чем-то более личным.
Болезненно откровенным.

Я замед-лила шаг, зачарованно наблюдая за ними, а потом и вовсе остановилась, сама не замечая этого. А Даня вдруг поднял голову и увидел меня.

Наши взгляды встретились — всего лишь на короткое мгновение. И за это мгновение глаза Виолетты из удивленных вдруг сделались измученными.
Будто бы она поняла что-то такое, что причинило ей боль.
Будто боль пронзила ее невидимой стрелой прямо в сердце — навылет.

Ее руки безвольно упали вниз. И кажется, она что-то прошептала. Мне показалось, что я услышала в своей голове: «Вика».
Хотя, скорее всего, это было игрой моего воображения: что сказала Малышенко, на таком расстоянии услышать я, конечно же, не могла.

Каролина отняла от ее груди заплаканное лицо, но что было потом, я не видела — отвернулась, крепче сжала ручки пакета, который стал вдруг нестерпимо тяжелым — как и груз на моей душе, и пошла дальше, чувствуя спиной взгляд Малышенко.

Пошла ты к черту.
И любовь к тебе — пошла к черту.

Я добралась до нашего нового дома, успешно миновала охрану и попала в квартиру. Из панорамного окна в комнату падал золотисто-медный прозрачный свет, окрашивая стены и пол в мягкий янтарный оттенок.
На несколько минут закатное небо стало слепяще-гранатовым, а потом быстро потемнело — только когда на улицу стали опускаться густые сумерки, я пришла в себя и включила свет.

Есть мне уже не хотелось, да и вообще ничего не хотелось, однако я заставила себя пойти в кухонную зону.
Я хотела приготовить жаркое, но делать этого не стала — просто выпила чай.

Что там будет есть Малышенко — ее проблемы. Пусть грызет сырое мясо.
Или требует еды у Серебряковой.
Может быть, Каролиночка накормит ее своими страданиями и напоит слезами.

Виолетта вернулась спустя час, когда на улице совсем стемнело, а я пыталась заниматься японской грамматикой.

— Вик, — появилась она в рабочей зоне, где я сидела в кресле у стола. — Слушай, это не то, о чем ты подумала,
и...
— Ты о чем? — поинтересовалась я, захлопывая учебник по японскому.
— О том, что ты видела. Вик, понимаешь...
— Ты собралась оправдаваться за то, что успокаивала Серебрякову? — уточнила я, почему-то снова начиная злиться.
— Я хочу объяснить тебе, что произошло.
— Зачем? Я не хочу ничего слышить. И нет, не потому, что я плохая и эгоистичная. А потому, что ты вольна делать с Серебряковой все, что считаешь нужным. Хоть раздевать ее прямо на улице, — сказала я и повела плечами.
— Вика, пойми, Каролина позвонила мне и...
— Малышенко, ты не могла бы помолчать? — доволью грубо прервала ее я. — Я вообще-то занимаюсь.
— А ты не могла бы меня хоть раз выслушать? — вскипела она.

Чувствуя ее злость, я сама все больше распалялась.

— Зачем?
— Чтобы не делать глупых выводов, как ты это любишь.

Я вскочила.

— Глупых выводов? — переспросила я яростно. — Какие выводы, о чем ты, милая? Я же сказала: можешь делать со своей Каролиной все, что угодно. И не оправдываться. Знаешь, как это жалко выглядит? «Я должна оправдаться перед своей бывшей за то, что целуюсь со своей новой девушкой».
— Мы не целовались. Не утрируй, Сергеева, — нахмурилась Малышенко.
— Правда? Ах да, я видела вас, когда ты подрабатывала жилеткой на полставки, — усмехнулась я. — Вы, наверное, прощались. Малышка Каролина уезжала к злобной мамочке, оставляя тебя одну. Бедняжка, — фальшиво посочувствовала я, — боится оставлять тебя одну, Малышенко. Знает ведь, что пару-другую юбок ты не пропустишь. И не хочет оказаться на моем месте!
— Замолчи, — хрипло велела Виолетта.

Ее глаза пылали холодным огнем.

— А если не замолчу? Что ты мне сделаешь? — спросила я. От ярости, охватившей меня, горело сердце. — Закроешь мне рот?
— Пока что рот мне закрываешь только ты.

Мы стояли друг напротив друга — так близко, что дух захватывало. Атмосфера незримо накалялась. Напряжение между нами нарастало — даже дыхание сбилось.

Мне хотелось сделать этому человеку больно — так же больно, как сделала мне она, несмотря на всю ее помощь. Но как, я не знала.

— Какая же ты мерзкая, — вырвалось у меня против воли, хотя мне казалось, что сейчас она безумно красива. — Ненавижу тебя.

Малышенко вдруг ударила кулаком в стену, сбивая незажившие после драки с Владом костяшки.
Я вздрогнула.

— Ничего не сделаю, — тихо сказала она вдруг. — Тебе — никогда и ничего не сделаю.
— Как же я тебя ненавижу, — шепотом повторила я, но не знала, кого в этот момент я ненавижу больше: ее — за предательство, или себя — за ненормальное желание схватить ее и поцеловать. Крепко и больно. Кусая губы и оставляя царапины.

Малышенко не стала меня слушать дальше. Просто ушла — я слышала, как хлопнула дверь.

Она вернулась, когда я уже была в кровати, и эту ночь провела в гостиной зоне на диване.

Ночь была длинной и темной.