The Heir

Комната была затянута лёгким вечерним светом. Занавеси на окнах дрожали от сквозняка, воздух пах солью и старыми книгами. Дэйрина сидела на подоконнике, босая, в тонкой рубашке, задумчиво перебирая пальцами прядь волос. Внизу слышались приглушённые голоса — стража сменялась на посту. Мир на секунду казался спокойным, почти мирным.

Дверь тихо приоткрылась.

Она повернула голову — и увидела Эймонда. Он стоял в проёме, как всегда прямой, с лёгкой настороженностью во взгляде, но губы его тронула почти неуловимая тень улыбки. В одной руке он держал что-то за спиной.

— Ты не заперта, — заметил он вместо приветствия.

— А ты всегда так входишь? — ответила она лениво, не вставая.

— Если бы знал, что ты тут в одиночестве, — он сделал шаг внутрь, — постучал бы громче.
— И испугал бы весь замок.

Он усмехнулся.
— Не думаю, что ты из пугливых.

Она молча посмотрела на него, прищурившись.

— Что у тебя за спиной?
— А вот это... — он подошёл ближе, — сюрприз.

Дэйрина соскользнула с подоконника, встала, сложив руки на груди.
— Если это мёртвая крыса, Эймонд, я вышвырну тебя в окно.

— Близко, — хмыкнул он. — Но нет.

Он достал из-за спины меч.

Дэйрина резко встала. Сердце сжалось — не от страха. От узнавания.

—Тот речной выкинул твой меч. Но ты права... он уже был ржавый.

Он шагнул ближе и протянул ей новый меч.

— Так что... держи. Этот — больше подходит тебе.

Дэйрина взяла меч — и на мгновение даже не дышала. Лезвие было длинное с лёгким фиолетовым отблеском в глубине стали. Формой он напоминал Тёмную Сестру, тот самый легендарный меч, что носил её отец — но не был точной копией.

Он был легче. Быстрее. Современнее.

Но главное — рукоять. Обёрнута мягкой чёрной кожей, поверх которой аккуратно прошиты золотые вышивки в форме драконьих крыльев и древних валирийских символов. Не вычурно — но с достоинством. Рукоять была сделана под неё.

— Где ты его....?

— Заказал. Сам объяснял кузнецу, как выглядит Тёмная Сестра, — пробурчал Эймонд, скрестив руки. — Только сказал, чтоб не копировал полностью. Это не её история. Это — твоя.

Она медленно провела пальцами по рукояти, чувствуя вышитое золото под кожей. Меч как будто оживал в руках.

— Спасибо, — выдохнула она.

Он отвёл взгляд.

— Он лучше, чем тот хлам, с которым ты носилась.
— И красивее, — согласилась она с улыбкой. — Это точно.

Он усмехнулся чуть уголками губ.

— Ты — не просто воин. Ты наследие. Пусть это будет видно всем.

Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом.

Дэйрина ещё раз провела ладонью по кожаной рукояти с золотой вышивкой. Меч был в руке как продолжение её самой — живой, сильный, как будто знал, в чьих руках оказался.

Эймонд смотрел на неё молча, с тем напряжением, которое всегда исходило от него, когда он ждал, но не просил.

Она подняла на него глаза.

— Мне нравятся последствия после того, как ты даришь мне подарки, — сказала она тихо, с тем опасным блеском в глазах, который он знал слишком хорошо.

Он чуть приподнял бровь.

— Последствия?

Не сводя с него взгляда, положила меч в ножны и подошла ближе. Совсем близко. Коснулась его груди.

— Вспомни, что было в прошлый раз. С тем кинжалом из валирийской стали. — Её голос стал ниже. — Мы тоже начинали с благодарности. И закончили... совсем иначе.

Он улыбнулся одними глазами.
— Тогда это был кинжал. А теперь меч.

— Значит, последствия будут ещё ярче, — прошептала она, и потянулась к нему.

Он не стал дожидаться. Его рука скользнула к её талии, и в ту же секунду их губы слились в поцелуе — грубом, живом, настоящем. Ни один из них не был нежен по природе, но между ними всегда была искра, вспыхивающая мгновенно и сжигающая всё вокруг.

Они отступили назад, не отрываясь друг от друга, и рухнули на постель, словно в вихрь, как бывало прежде — только сейчас это было иначе. Без страха. Без запретов. Без чужих имён между ними.

Только она и он. И новый меч у изножья кровати — как свидетель и знак того, кем они стали друг для друга.

Его пальцы всё ещё касались её талии, и он прошептал:

— Значит, последствия будут ярче...

Едва уловимая усмешка скользнула по её губам, и в следующий миг он развернул её, крепко прижав к себе. Губы вновь нашли её — нетерпеливые, твёрдые, требовательные. Он словно хотел стереть каждый след чужого прикосновения, каждую боль, что оставил ей этот проклятый брак.

Её спина выгнулась под его руками, когда он стянул с неё тунику — быстро, точно, будто не мог больше ждать. Он отступил на шаг, взгляд его скользнул по её телу с уважением и вожделением, как по реликвии, к которой прикасаются только в молитве.

Он наклонился, шепча у самой кожи:

— Всё, что я даю тебе — твоё. Как и ты — моя.

Она ответила не словами. Её пальцы уже скользили по пряжке его пояса, движения резкие, голодные, и когда ткань упала на пол, между ними не осталось ничего, кроме жара. Они рухнули на постель, как два зверя, давно и яростно искавшие друг друга. Его ладони прошлись по её коже, оставляя после себя следы огня, а её губы находили его шею, грудь, плечи, будто метили территорию.

— Эймонд... — вырвалось из неё почти с рыком, когда он вошёл в неё — медленно, до самого конца, не отрывая взгляда от её глаз.

Они двигались в ритме, знакомом только им двоим — грубо, голодно, будто впервые, но и с тем изысканным знанием, которое приходит только с близостью, выросшей из доверия и битв.

Кровать скрипела под ними, постель скомкалась, как поле после сражения. Он держал её крепко, будто боялся снова потерять, и она отвечала тем же. Когда она выгнулась под ним, с криком, с тем стоном, в котором слились её боль и исцеление — он наклонился и прошептал прямо ей в губы:

— Ao syt jorrāelagon riña...*

А потом — тишина. Только их дыхание, сливающееся в одно.

Она всё ещё лежала под ним, одна рука на его спине, другая — в его волосах. Волны удовольствия медленно отступали, оставляя после себя тёплый, ленивый покой. Но Эймонд не двигался. Он смотрел на неё, как будто заново учился дышать.

— Когда ты так на меня смотришь, — пробормотала она, — я почти забываю, сколько крови на твоих руках.

Он усмехнулся. Тихо. И склонился, чтобы провести губами по её шее.

— Ты знаешь, что мне нравится делать после убийств?

— Подарки?

Он прикусил мочку её уха.

—Иметь тебя.

Её смех был тихим, сиплым. Она прижалась к нему бёдрами, чувствуя, как его тело уже снова пробуждается. Он хмыкнул ей в кожу.

— Всё ещё хочешь последствий?

— Я уже в них, — прошептала она.

Он приподнялся, взгляд стал темнее.

— Тогда потеряйся в них.

Он снова вошёл в неё, медленно, почти нежно — но с нарастающим безумием. На этот раз он не отпускал её рук, сцепив пальцы с её, удерживая их над головой. Его волосы касались её груди, и она извивалась под ним, шепча его имя, будто молитву. А потом — выкрикивая, крича, теряя голос.

Она царапала его спину, оставляя багровые следы. Он кусал её плечо, глуша в себе зверя, которого сама же разбудила. Всё вокруг исчезло — Трон, война, кровь, ложь. Были только они. Только эти двое. В этой комнате, в этом пламени.

Когда они достигли вершины — одновременно, яростно, с криком и выдохом, будто вырвали друг друга из мира — она прижалась к нему и прошептала:

— Никто никогда не будет владеть мной так, как ты.

— Потому что ты — моя, — хрипло выдохнул он. — И всегда была.

Он всё ещё лежал рядом, одна рука обвивала её талию, другая скользила по её спине, будто хотел запомнить каждую линию, каждую тёплую точку на её коже. Дэйрина повернулась к нему, волосы растрёпаны, щёки — горячие, глаза сияли чем-то глубоким.

— Ты снова смотришь, — пробормотала она, улыбнувшись.

— Потому что не могу поверить, что ты настоящая, — ответил он, и его голос был низким, хриплым.

Она усмехнулась и слегка подтолкнула его плечо.

— Ты не умеешь делать комплименты, но я привыкла.

— А ты умеешь всё испортить в самый нежный момент, — усмехнулся он в ответ.

Он наклонился, коснулся её губ, сначала легко, почти не касаясь. А потом снова — глубже, медленнее, будто целовал её первый и последний раз. Её пальцы скользнули в его волосы, притянув его ближе, а его ладони обхватили её лицо, будто он боялся, что она исчезнет, если он отпустит.

— Ты такая тёплая, — прошептал он ей в губы.

— А ты весь пылаешь, — ответила она, — как дракон, только без чешуи.

Он рассмеялся, но не отстранился. Целовал её щеки, веки, шею. Каждый поцелуй был как печать, как обещание. Она отвечала — мягко, с нежной жадностью, будто и правда не хотела, чтобы это когда-либо кончилось.

Они не спешили. Всё было будто вне времени: их дыхание, их прикосновения, их шепоты на грани языка и сердца.

И только где-то вдали, за окнами, рождался новый день. Но в этой комнате — был только он. Только она. И поцелуи, от которых всё вокруг теряло смысл.

Утро медленно прокрадывалось через высокие окна, заливая комнату мягким золотистым светом. Они всё ещё были запутаны друг в друге, забыв про весь мир и время. Тела горели, дыхание сбивалось, а в воздухе висела сладкая смесь пота и тепла.

Внезапно послышался тихий скрип двери — служанка робко попыталась войти, не решаясь нарушить этот хрупкий момент.

Но прежде чем она успела сделать и шаг, Эймонд с тихим рычанием схватил лежавшую рядом тяжелую бронзовую подсвечник и метнул её к двери.

— Не сейчас! — грозно произнёс он.

Подсвечник с глухим стуком ударился о дверь, заставив её крепко дрожать. Служанка мгновенно отскочила назад, испуганно захлопнула дверь и поспешила прочь, клянясь больше не беспокоить хозяев.

В комнате вновь воцарилась тишина, прерванная лишь их сбившимся дыханием и медленным, едва слышным шёпотом — словно ночь и день боролись за право быть с ними ещё хоть немного.

Дэйрина вскинула бровь, медленно повернулась к Эймонду и, не сдержавшись, хрипло рассмеялась:

— Ты бы мог просто сказать «уйди».

Он посмотрел на неё с самым невинным выражением лица, каким только мог:

— Я показал намерение. А ты, похоже, оценила.

Она приподнялась на локте, посмотрела на дверь, затем снова на него. Глаза блестели от смеха и чего-то ещё — чего-то тёплого, тянущегося к нему всё сильнее с каждой ночью.

— Оценила, — прошептала она и поцеловала его.

Долгим, ленивым, утренним поцелуем, в котором не было спешки. Только уверенность в том, что никто не посмеет теперь вторгаться в этот мир — их мир. Он прижал её к себе крепче, и ночь, казалось, продолжилась — даже если солнце уже стояло в зените.

***

Таэлия стояла одна в зале, где обычно тренировались воины Дорна. На ней не было ничего, кроме тонкой рубашки, прилипшей к телу от пота, и тени ярости, которая давно уже поселилась у неё в глазах.

Она вращала копьё в руках — быстро, отточенно, с точностью, будто хотела вырезать воздух вокруг. Её движения были резки, но в них не было хаоса — только гнев и сосредоточенность.

— Дэйрина...
Имя промелькнуло у неё в мыслях, и на губах появилось почти невидимое презрение.

— Я тебя никогда не видела. Только слышала. От матери. Сильная, — так она говорила. — Не только в борьбе. У неё дракон. Её уважают. Её боятся.

Она крутанула копьё в воздухе и резко вонзила его в мишень. Древко задрожало, словно сама сталь не могла выдержать напряжения, живущего в её пальцах.

— Посмотрим, кто ты без своего дракона.

Таэлия медленно выпрямилась, подойдя к мишени. Глянула на копьё, вонзившееся прямо в сердце набитого соломой воина, и медленно выдернула его.

— Я тебя не боюсь, Таргариенка. Ты не бессмертна. Твой дракон не всегда будет рядом.

Она снова развернулась — и ударила сильнее, быстрее. С каждым движением представляя перед собой чужое лицо, которое ни разу не видела.

Но которое хотела стереть с земли.

Таэлия продолжала отрабатывать удары — копьё вихрем рассекая воздух, щёлкая, будто хлыст. Пальцы сжимали древко до белых костяшек, и каждый выпад был точным, как удар змеиного языка.

Вдруг из-за её спины донёсся знакомый голос — ровный, холодный, но с тем жаром, который в их семье означал не гнев, а гордость.

— Ещё, — сказала Серелла. — Давай. Сильнее. И заканчивай.

Таэлия остановилась лишь на мгновение. Даже не обернулась.

— Ты следишь за мной.

— Я всегда слежу, — тихо ответила мать. — Потому что ты — моё дитя. Но ты ещё не готова.

Таэлия резко развернулась, бросив копьё в сторону — оно глухо стукнулось об пол.

— А когда я буду готова?

Серелла подошла ближе. В тени арочного проёма она выглядела почти как статуя: в тёмной одежде, с высоко поднятой головой, с теми же глазами, что и у дочери — глазами, в которых не отражалась жалость.

— Когда перестанешь тратить дыхание на вопросы. Совет уже собирается. Заканчивай — и присоединяйся. Нам предстоит решить, как именно мы ударим. С моря или с суши. Как расставим людей. Как разобьём армию Рейниры по кускам. И что делать с крепостью, где держат её детей.

Таэлия вытерла пот со лба и кивнула.

— Я приду. Скоро.

Серелла бросила на неё короткий, проницательный взгляд.

— Я хочу, чтобы ты была рядом, когда начнём это. Ты должна видеть, стратегию по уничтожению Таргариенов. Если хочешь свергнуть свою тень, ты должна понять, как умирают дома.

Она развернулась и ушла — её шаги не издавали ни звука.

Таэлия осталась одна. Только стук крови в ушах и гул слов матери.
Как умирают дома...

Она подошла к копью, подняла его с пола и посмотрела на своё отражение в полированной бронзе на стене.

— Я заставлю тебя упасть с неба, Дэйрина Таргариен, — прошептала она. — Своими руками.

Сквозь щели деревянных ставней пробивается сухой лунный свет. Воздух тяжёлый, наполнен запахом песка, металла и масла. На длинном каменном столе — карта Вестероса, воткнутые в неё кинжалы и фигурки кораблей и войск. Вдоль стен — лорды Дорна. В зале жарко, но никто не снимает плащи.

Серрелла Мартел стоит, заложив руки за спину. Её лицо спокойно, но губы сжаты.

—........ и если кто-то из вас ещё не понял — мы здесь, чтобы решить, как покончить со всем их родом.

— Со всеми? — с сомнением бросает один из пожилых лордов. — Даже с детьми? Даже с бастардами?

Таэлия резко поворачивает голову.

— Особенно с бастардами, — бросает она. — Они хуже. У них ничего нет, кроме крови дракона и желания доказать, что они достойны. Именно такие — самые опасные.

— Дэйрира Таргариен, — пробормотал другой лорд. — У неё один из самых больших драконов. Она уже победила у Блэкфудов. Люди зовут её...

Он не успевает договорить. Таэлия выхватывает кинжал и со щелчком вонзает его в стол, в точку, где на карте обозначена Королевская Гавань.

— Пусть зовут. Меня тоже зовут. И что? Я не поклоняюсь пеплу. — Она смотрит в глаза лорду. — Боишься девчонки?

— Осторожней, Таэлия, — глухо предупреждает Агнес. — Мы здесь не для того, чтобы друг друга резать.

Серрелла медленно обходит стол.

— Мы здесь, чтобы покончить с ложью. Все Таргариены — это одна гниль. Нет «хороших». Нет «лучших». Есть только огонь, который когда-то сжёг Дорн, сжёг наших предков. И теперь — мы ответим.

— Но если мы пойдём на всех сразу — мы останемся одни, — говорит лорд Торрен. — Простор не выступит с нами. Штормовые земли могут...

— Могут что? — перебивает Серрелла, подойдя к нему вплотную. — Написать письмо Рейнире? Позвать драконьих идиотов  на помощь?

Она делает шаг назад, сдерживая ярость.

— Никто не придёт. Все увязли в своей войне. Мы — те, кто ещё не выбрал сторону. И мы — ударим, когда они повернутся друг к другу спиной.

Агнес подходит к карте и опирается на стол.

— Две армии. Первая морем — через залив Дрифтмарк. Не прямо, а зигзагами, меняя курс. Их флот слаб. Времени — много. Вторая — через Штормовые земли. Пока столица ждёт удара с воды — мы окажемся под её стенами с суши.

Таэлия медленно вытаскивает кинжал из стола.

— И когда они поймут, что это не одна армия — будет уже поздно.

Серрелла кивает.

Потом один из лордов тихо говорит:

— А если кто-то из нас не хочет крови детей?

Таэлия бросает ему тяжелый взгляд.

— Тогда пусть он первый уйдёт.

Никто не шевелится.

— Море — шумно, — говорит Агнес. — Каждый шаг виден, каждый парус — как крик. Их драконы наверняка ещё патрулируют пролив. Я бы не стал рисковать сначала флотом там, где можно пройти в пыли.

— Значит, суша, — бросает один из лордов. — Через Штормовые земли?

Таэлия фыркает.

— Угу. Наши старые добрые соседи. Они за последние годы трижды меняли сторону и теперь сидят у себя в замках, как мыши в погребе, и делают вид, что их не существует.

— Думаешь, впустят? — кто-то спрашивает, всё же с оттенком сомнения.

Серрелла усмехается.
— Думаю, им всё равно. Зелёные или чёрные — для них один хрен. Один убил сына, другой сжёг урожай. Им уже не важно, кто сядет на трон. Лишь бы никто не пришёл за их последним винным погребом.

— Усталость, — говорит старый лорд из Водных Садов. — В ней больше пользы, чем в верности.

Таэлия отрезает кусочек яблока, жуёт.

— Они нас не остановят. Ни из долга, ни из страха. Они просто отвернутся и сделают вид, что нас не было.

— А если кто-то, самый преданный, всё же решит встрять? — хмуро спрашивает кто-то.

Таэлия бросает нож — он вонзается в деревянную балку над чьей-то головой.

— Один труп не остановит армию. Пусть попробует.

Пауза.

Серрелла спокойно добавляет:

— Мы не идём к ним как захватчики. Мы идём мимо. Пусть сидят. Если захотят присоединиться — глупо. Если захотят сражаться — глупее. Если промолчат — выживут. Лучше всего — промолчать.

Агнес поднимает бокал.
— За молчаливых соседей.

Все пьют. Совет окончен.

***

Небо было тёплым и прозрачным, как дыхание весны, но внутри Дэйрины всё ещё дул сухой ветер — из Речных земель, из пустынь Дорна, из серых дорог Штормовых земель. Всё это было в её костях, в голосе, в пальцах. И только сейчас, когда Вермитор поднялся в небо — она почувствовала: живёт.

Он взмыл без предупреждения, как всегда, резко и мощно. Земля осталась внизу мгновенно — серая, забытая, плоская. А они взлетели — в облака, в воздух, в звенящую высь, куда не поднимаются люди.

Дэйрина не держала поводья. Не шептала слов. Она просто сидела, и позволяла ветру бить в лицо, а гулу крыльев — заполнять её грудную клетку, как дыхание титана. Вермитор не нёс её — он знал, что она вернулась домой.

Летели над Королевской Гаванью. Люди выглядели как тени. Дома — как пепел. Всё внизу — как то, что больше не важно. Её пальцы скользили по чешуе, золотой, древней, будто металл солнца. Она чувствовала каждый изгиб его мускулов, каждый вдох. Он стар, но не медлителен. И не сломлен. Как и она.

Они летели молча, без рыка, без света, без огня. Как призрак войны. Как короли неба.

И когда Драконье Логово показалось вдали, как огромная рана на холме, Вермитор не свернул к нему. Он помнил. Он знал.

Они опустились в лес — густой, тёмный, где сосны пахли смолой и сыростью, а мхи были такими мягкими, будто сами хотели утешить. Стояла молча, не двигаясь, не дыша, прислушиваясь.

Вермитор улёгся тяжело, но почти бережно. Как зверь, который устал, но не забыл силу. Его крылья дрогнули — и затихли. Он знал: рядом логово, но он останется здесь. Как Вхагар — в стороне. Драконы древней крови не ищут покоя в клетках.

И впервые за многие месяцы...
Она улыбнулась.

Тишина леса была полной. Только дыхание. Только треск ветки где-то в стороне. Только еле заметное ворчание дракона, когда он сдвигал лапу во сне.

Дэйрина обернулась через плечо. В тени, под раскидистыми соснами, неподалёку от Вермитора, лежала Вхагар. Не ближе, не дальше — ровно на той границе, где грани личного мира драконов не пересекаются, но и не сталкиваются.

И она снова подумала:
Странно.

Они ведь не обязаны были терпеть друг друга. Эти двое — старейшие, самые могучие, самые древние. Слишком гордые, слишком одинокие, чтобы делить территорию или тишину.
И всё же... они делили. Без рыка. Без вызова. Без нужды кому-то что-то доказывать. Как будто знали — каждый сам себе король. Каждый — последний из титанов.

Она не знала, как так вышло. Может, просто они устали от вражды так же, как и люди.

И всё же — они ладили.
Больше того — они искали друг друга.

— Если они подружились... — проговорила она себе под нос. — Значит, всё возможно, да?

Она вспомнила, как мастер драконьих конюшен — немолодой, с седыми волосами и обожжёнными руками — говорил тихо, почти с благоговением:

"Если Вхагар всё ещё способна откладывать... и если Вермитор примет её... кто знает, миледи. Может, мы увидим то, что не рождалось сотню лет. Драконов... от них."

Он не говорил прямо. Но подтекст был слишком отчётливым.

И Эймонд, упомянул это вскользь, не глядя ей в глаза:

"Если они решат спариться, мы не сможем этому помешать. Ни ты, ни я."

"Если они решат", — с иронией подумала Дэйрина. Это звучало так, как будто они с Эймондом — вовсе не всадники, а свидетели чего-то гораздо большего.

Вермитор и Вхагар — не просто драконы. Это были столпы старого мира. И если они выберут друг друга...

Кто знает, что из этого родится?

Она ещё раз посмотрела на них. Два силуэта, два громадных тела — золото и бронза. Мягкое дыхание. Движение крыльев во сне. Ни угрозы. Ни тревоги. Только взаимное молчаливое принятие.

Дэйрина слезла с седла, её сапоги мягко утонули в подстилке из хвои и прошлогодних листьев. Она выпрямилась, глубоко вдохнула, будто впервые за долгое время могла дышать по-настоящему.

Это был её первый полёт после всех ужасов — бегства, плена, ночей, проведённых под чужим небом, и недоверия, пронизывающего каждое прикосновение мира. И вот теперь — она снова здесь. Снова с ним. С тем, кого никто не оседлает без права, с Вермитором, чья золотая чешуя мерцала в лесном свете, как слитки живого солнца.

— Молодец, старый, — прошептала она и мягко похлопала дракона по могучей шее. Он отозвался глубоким гортанным гулом, низким и почти довольным. Как будто и сам знал, через что она прошла, и теперь оберегал её молча, всем своим тяжеловесным телом.

Она повернулась, собираясь уйти вглубь леса, но в следующую секунду застыла, как будто столкнулась с невидимой преградой.

На границе между тенью и светом стояла женщина.

В её облике было что-то странно неподвижное. Тёмные волосы спадали на плечи, её платье сливалось с древесной корой, и только глаза — светлые, пронзающие — казались живыми. Лицо спокойное, но губы искривлены в едва заметной усмешке.

Дэйрина сразу поняла. Пусть они и говорили только один раз — и то Алис тогда лишь с насмешкой поинтересовалась, как прошла её «поездка» — но эту женщину она чувствовала кожей. Замечала раньше: у окон, в тени коридоров.

Все тепло с лица Дэйрины исчезло, словно его вытерли. Осталась только ледяная сдержанность, почти презрение.

— С сумасшедшими не разговариваю.

Ветер тронул края её плаща, как будто подчёркивая намеренную резкость.

Алис не сдвинулась с места. Улыбка не исчезла, но стала менее живой — как будто и она ожидала этого.

Тишина сгустилась, и даже птицы в ветвях стихли. Только ветер трепал сухие листья, будто нашёптывал предупреждение.

Алис Риверс стояла, не шелохнувшись, будто была здесь всё время — как часть леса, как его проклятие. На губах её играла едва заметная, почти насмешливая улыбка, а взгляд был слишком прямым, слишком... пронизывающим.

Дэйрина остановилась, внутренне сжавшись. Всё её тело отозвалось напряжением, словно предчувствие, что происходит что-то неправильное. Что-то нечеловеческое.

— Ты следишь за мной? — резко спросила она. В голосе — холод, но внутри всё кипело.

Ответа не последовало.

Зато в следующее мгновение воздух над головами вспыхнул движением — с деревьев сорвалась тень, тихо и быстро, как сама ночь. Чёрная сова, с огромными глазами, чья чешуйчатая тень скользнула по земле, мягко опустилась на руку Алис, будто её ждали.

У Дэйрины по спине пробежал холод.

Слишком точно. Слишком вовремя.

— Я? Нет, я не слежу. — Она коснулась когтей совы, не сводя взгляда с девушки. — Она — да.

Её лицо напряглось, взгляд стал колючим. Она сделала полшага вперёд, будто инстинкт подсказывал: бежать не вариант, но и стоять спокойно невозможно.

— Это... как? — выдохнула она. — Это твоя сова?

Слова застывали в воздухе.

Алис не отводила взгляда. Казалось, что она читает в ней что-то, что даже сама Дэйрина ещё не осознала.

— Она не моя, — произнесла ведьма, тихо, почти ласково. Голос обволакивал, как яд, растворённый в вине. — Но она знает, что нужно видеть.

Сова слегка повернула голову — движения были медленными, почти человеческими. И снова — прямо на Дэйрину.

— Что это за чёртовщина? — выдохнула та, уже почти не спрашивая, а шепча — скорее себе, чем собеседнице.

Алис сделала крошечный шаг вперёд. Свет скользнул по её лицу, обнажив бледную кожу и глаза, в которых не было ни возраста, ни жалости.

— Иногда, чтобы увидеть правду... — прошептала она, — ...нужно отпустить свет. Ты боишься тьмы, Дэйрина?

Имя прозвучало так, будто она выкроила его из тени, будто знала его с тех пор, как оно было впервые произнесено.

— Ты ведьма, — выдохнула Дэйрина, не то обвиняя, не то утверждая.

Улыбка скользнула по губам Алис, будто ледяная вода растеклась по коже. Она сделала несколько шагов вперёд, но держалась осторожно — не как человек, а как нечто иное, что приняло человеческий облик.

— А тебе правда так важно, кто я?

Дэйрина сжала челюсть.

— Я не боюсь ведьм, — бросила она. — Особенно тех, кто прячется за птицами.

Алис улыбнулась.

— Тогда скажи мне, дитя дракона... что ты почувствовала, когда увидела её на своём подоконнике?

Сердце Дэйрины дрогнуло. Пальцы непроизвольно сжались. Её никто не предупреждал, но внутри давно зрело это знание. Это чувство, что кто-то смотрит. Кто-то знает.

Сова вновь повела головой, медленно, почти леденяще. Алис смотрела прямо ей в глаза, и выражение лица её не изменилось — по-прежнему безмятежное, слишком споко́йное для человека, стоящего перед разъярённой всадницей с огнедышащим драконом за спиной.

—Что тебе надо?

— Мне? — повторила она почти шёпотом. — Мне, дитя, не нужно ничего. Ну... разве что половина.

Дэйрина нахмурилась. Половина чего?

Алис чуть склонила голову, и её чёрные волосы едва качнулись, как водоросли в стоячей воде.

— Но остальное... — Она сделала паузу, её голос звучал теперь почти ласково. — Остальное нужнее всего тебе. Даже если ты пока ещё не знаешь, что это.

Слова упали, как капли на поверхность застывшего пруда. Они не просто звучали — они оставались. Тяжёлые, вязкие. Они прорастали между мыслями.

— Что ты несёшь? — прошипела Дэйрина. — Говори прямо.

Алис рассмеялась тихо, будто услышала забавную глупость.

— Прямо? — повторила она с лукавой мягкостью. — А ты готова к прямоте?

Сова вдруг взмахнула крыльями — не улетая, просто — трепеща, как предвестник чего-то. И в этот миг даже Вермитор за спиной Дэйрины издал глубокий, ворчливый звук, словно уловил что-то невидимое, древнее.

Она прищурилась, глядя на Алис, и склонила голову чуть вбок — насмешливо, словно глядя на актрису, переигрывающую в дешёвой пьесе.

— Ну, раз ты у нас всё знаешь, — проговорила она с колючей насмешкой, — так что это, а? Что мне так сильно надо, что я сама об этом не в курсе?

Сова вновь клацнула клювом, будто вместо ответа. Алис лишь смотрела, как будто собирая каждую эмоцию Дэйрины, впитывая её напряжение, злость, страх, недоверие — и что-то ещё, едва различимое. Как будто ей это нужно было.

Дэйрина уже хотела отвернуться, прекратить этот нелепый разговор и оставить ведьму среди деревьев и теней, в которых ей и место, но голос Алис прорезал воздух как лезвие:

— Ты переспала с Серрейном?

Слова ударили резко, будто хлёст по лицу. Дэйрина тут же нахмурилась, глаза её потемнели от гнева.

— Что за... — начала она, но Алис лишь наклонила голову, наблюдая за ней с таким вниманием, словно разбирала её по косточкам.

— Так почему ты не забеременела?

Дэйрина отпрянула, как от удара. Она чувствовала, как сова, сидевшая на руке ведьмы, вновь клацнула клювом — будто в такт её панике.

— Я... я пила Лунный чай, — буркнула она, пытаясь сохранить достоинство, — его приносила мать Серрейна.

Алис расхохоталась. Смех её не был ни злым, ни добрым — он был старым. Как земля, как пепел, как древняя боль. И пугающе уверенным.

— Как трогательно, — выдохнула она сквозь смех. — Мать твоего мужа заботится о тебе... да так заботится, что не хочет наследника от Таргариенов в собственной крови?

Дэйрина прикусила щёку, руки сжались в кулаки. Ей не нравилось, как это звучало. Не нравилось, как это вдруг обрело вес. Как пазл, в котором кусочки начинали сходиться.

— Тебе просто нравится лезть туда, куда не просят, — процедила она.

На мгновение между ними повисла тишина. Только сова повернула голову, и позади тихо заворчал Вермитор — будто уловил настроение хозяйки.

— Если тебе что-то нужно — говори прямо, — бросила Дэйрина, пытаясь вернуть себе контроль. — А если хочешь просто свести меня с ума — ищи кого-нибудь попроще.

Алис шагнула ближе, и голос её стал чуть громче, но не грубее:

— Я не враг тебе, Дэйрина. Но ты сама решаешь, кого слушать, а кого сжигать дотла. Главное — не промахнись с выбором.

Алис как будто уловила, что задела что-то важное. Она вдруг замолчала, а потом, уже мягче, почти с насмешкой, наклонила голову.

— Ну хорошо, — сказала она, как будто бросая игру, но в глазах её пылало что-то тревожно живое. — Оставим Серрейна. Он и так слишком мелкий, чтобы быть частью чего-то по-настоящему важного.

Она сделала шаг в сторону, будто собиралась уйти, но остановилась. Сова, всё ещё сидящая на её руке, склонила голову, как будто прислушивалась к чему-то не от мира сего.

— А вот с Эймондом, — продолжила ведьма чуть тише, — ты ведь не пила Лунный Чай.

Слова прозвучали не как вопрос. Как констатация. Как знание, вырванное из самой глубины, откуда обычные люди не черпают.

Дэйрина замерла. Веки её дрогнули. Тишина вокруг будто сгустилась.

— Ну допустим, я тебе верю, — выдохнула Дэйрина, скрестив руки на груди. В голосе всё ещё звучал вызов, но в нём уже не было прежней уверенности. — И что с этого?

Алис усмехнулась, как будто ждала именно этого. Она наклонила голову набок, разглядывая девушку, словно в первый раз.

— Тебе имя Висенья что-то говорит?

Дэйрина резко подняла взгляд. Что-то в груди дрогнуло, а в горле пересохло. Она хотела было спросить "откуда ты знаешь", но вдруг остановилась. Сердце пропустило удар. Нет, не стоило — она ведьма, и она знает всё. Что угодно.

Дэйрина вдохнула глубже, будто не веря, что произносит это вслух:

— Это имя моей любимой завоевательницы. Висенья Таргариен. Я... хотела назвать так свою сестру, но... — голос чуть дрогнул, — она родилась мёртвой. Потом... я думала, что так назову свою дочь. Если... если она у меня будет.

Алис молчала, но в её глазах вспыхнуло понимание. Даже... сочувствие?

— Вот уже сама начинаешь догадываться, — тихо сказала она. — Ты умная, Дэйрина. Даже когда не хочешь ею быть.

— Я не хочу догадываться, — резко перебила Дэйрина. — Я хочу услышать. Прямо. От тебя. Без загадок. Что ты имеешь в виду?

Ветер рванул подол её плаща. Где-то далеко закричала птица — чужая, обычная, не как сова.

Алис смотрела на неё долго, с той самой таинственной нежностью, с которой ведьмы смотрят на звёзды, что ещё не взошли.

— Ты слышала о проклятом имени Таргариенов? — спросила Алис вдруг, будто между прочим, глядя не на Дэйрину, а куда-то сквозь неё.

Дэйрина чуть нахмурилась. Это имя что-то значило. Где-то в глубине её памяти — как забытая осколком легенда.

— Висенья Таргариен не была просто воительницей и не просто наездницей дракона твоего любимого, — голос Алис стал низким, почти шёпотом, — она занималась тёмной магией. И была опаснее, чем вместе её братья.

Слова висели в воздухе, как ладан над алтарём.

— Она... прокляла своё имя, — продолжала Алис, — чтобы никто, ни в одном поколении, не мог сравниться с ней. Ни по силе. Ни по влиянию. Ни по власти над судьбой.

Дэйрина ничего не сказала. Не потому что не хотела — а потому что не могла.

— Моя мать... — Алис сделала вдох, будто воздух вдруг стал тяжёлым. — ...была её помощницей. Она стояла рядом, когда Висенья произносила заклинание. Она вложила в него всю силу, которую имела, — ради своей госпожи. Ради магии. Ради... верности.

Пауза. Ночная тишина почти звенела.

— После ритуала, — тихо, но твёрдо закончила Алис, — Висенья убила её. Чтобы никто не знал, что именно она сделала. Чтобы тайна осталась только в крови. Только в костях. Только в легенде.

Губы Дэйрины дрогнули. Она сделала шаг назад, почти неосознанно.

— Сколько... — прошептала она. — Сколько тебе... лет?

Алис не сразу ответила. Она чуть опустила голову, будто прислушиваясь к чему-то невидимому, как сова в ночи.

— Сто девятнадцать, — произнесла она спокойно. Как будто просто назвала дату. Как будто это ничего не значило.

Но для Дэйрины — значило всё.

— Почему тогда это проклятие передалось? — голос Дэйрины был хрипловат от напряжения. — Мэйгор, её сын, не имел детей.

Алис медленно повернула голову, будто её взгляд мог разрубить прошлое.

— Но имел бастардов, — сказала она тихо, почти шепотом. — Ты правда веришь, что человек, способный убить всех своих жён, не оставил ни одной крови после себя?

— Бастардов... — повторила Дэйрина, нахмурившись. —И какое отношение это имеет ко мне?

— Твоя мать... — голос Алис стал ледяным и колючим, — Ройс.

Дэйрина напряглась, но не ответила.

— А ты знаешь, чем славятся Ройсы? Все думают — железные, суровые, непоколебимые. Но их сила — не только в камне и стали. Она в крови. В старой, смешанной крови.

Дэйрина прищурилась:

— Они пошли от Арренов...

— И не только, — перебила Алис. — Аррены, Таргариены... и один бастард. Один — особенный. Тот, о котором никто не пишет. Тот, чьё имя сожгли в каждом летописи, кто родился от женщины, которую Мэйгор пощадил лишь на одну ночь. А потом забыл.

— Это... — Дэйрина сглотнула. — Это просто сказки.

— Твоя мать — Рейя Ройс. И ты носишь её черты, её силу. А за ней — черты и силу того рода которого когда-то Мэйгор не успел убить. Ройсы скрыли правду. Зачем миру знать, что в их роду течёт кровь самого Кровавого Дракона? Ты больше чем на половину Таргариен.

Дэйрина молчала, будто земля под ней качнулась.