The Heir

Они шли уже долго. С тех пор как выехали от дома Дондарионов, прошло не меньше полудня. Кони под ними не проявляли ни усталости, ни каприза — будто были рождены для подобных путешествий. Их дыхание было ровным, а шаг — уверенным. Дэйрина посмотрела на тёмную шерсть жеребца, на мышцы, играющие под кожей при каждом движении. Эти кони были не простыми, а выдрессированными — возможно, королевскими. Они были созданы, чтобы выдерживать марш-броски, и даже сейчас, после многих миль, не казались изнурёнными.

Дорога под копытами уже не была песочной и сыпучей, как в Дорне. Теперь земля была крепкой, леса гуще, воздух влажнее и прохладнее. Ветви деревьев нависали с обеих сторон, и иногда сквозь листву пробивалось солнце, создавая золотистые пятна на дороге.

— Эти кони... — пробормотала Рейна, потрогав гриву своей кобылы. — Как будто сами знают, куда нас везти.

— Знают, — хрипло отозвалась Дэйрина. Она держала поводья крепко, глаза её бегали по сторонам. — Они привыкли к приказам. Наверняка прошли не один бой. Но это нам на руку.

— Думаешь, за нами ещё идут? — Рейна говорила тихо, почти шёпотом, будто боялась, что лес услышит.

Дэйрина чуть повернулась к ней.

— Думаю, уже не так близко. Но забывать об этом нельзя. Чем дальше — тем лучше.

Рейна кивнула и отвернулась. Они ехали молча ещё долго, слышно было только мерное фырканье коней и шелест ветра в листве. С каждой милей окружающий пейзаж менялся: почва стала темнее, прохладнее, воздух — свежее, с лёгкой сыростью, как бывает перед дождём.

Дэйрина вгляделась вдаль. Лес расступался, и там, за хребтом деревьев, сквозь слабую дымку виднелись холмы. Она прищурилась — за холмами начиналась равнина. Значит, они приближались к следующему дому. Где-то там должен был быть дом Селми.

— Ещё немного... — тихо сказала она, не зная, кому именно это адресует — себе, Рейне или лошадям. — Ещё чуть-чуть, и мы почти дома.

На повороте тропы, там, где лес ненадолго расступался, они заметили его — одинокий, старый, но ухоженный дом. Крыша была покрыта соломой, стены обиты гладкими досками, и от окон веяло тишиной. Никакого шума, никаких голосов. Только лёгкий скрип дерева от ветра и запах... свежести.

На верёвке у стены колыхалась постиранная одежда. Белые льняные рубахи, тёмные простые штаны, фартуки. Чистые. Свежие. Они сушились впитывая аромат летнего леса и дыма от печи, вероятно, где-то внутри.

Дэйрина прищурилась. Ветер донёс лёгкий запах хлеба. Кто-то всё-таки был в доме. Но никого не было видно. Рядом не бродили куры, не лежала собака, не играли дети.

Она медленно обернулась к Рейне. Та ехала молча, сгорбившись в седле, и только слегка вздрагивала, когда солнечные пятна неожиданно вспыхивали на лице сквозь листву. На ней всё ещё была та же, выцветшая от солнца и пота рубашка, а штаны кое-где держались на честном слове.

Дэйрина перевела взгляд на развевающуюся одежду. Затем — снова на Рейну.

— Похоже, нам снова придётся воровать, — тихо сказала она, почти с извинением. — Уж прости, но ты выглядишь как побитый ворон.

Рейна хмыкнула, не сводя глаз с одежды.
— Я? А ты, значит, леди из Штормового Предела?

— Я хотя бы ещё не вся в дырах, — буркнула Дэйрина. — Ну что, полезем?

Начало темнеть. Солнце окончательно спряталось за горизонтом, оставив после себя только слабое послевечернее сияние, похожее на потухший уголь.

Дэйрина первой спрыгнула с коня, приземлилась почти беззвучно и сразу же бросила внимательный взгляд на дом. Слишком тихо. Это либо хорошо, либо очень плохо. Она подняла ладонь, давая знак Рейне — тише.

Рейна соскользнула с седла более неуклюже, чем хотелось бы, и чуть не уронила себя вместе с сапогом. Дэйрина, не оборачиваясь, уже шла к верёвке с сушившейся одеждой. Белые рубашки, пару темных штанов, какой-то тонкий жилет, даже шарф. Всё чистое, свежее — как будто это была милость богов.

— Только быстро, — прошептала она, почти неслышно. — Не шуми. Ни слова. Берём и уходим.

Рейна, затаив дыхание, подошла к соседней стороне верёвки. Она подняла одну из рубашек, понюхала её... пахла травами и солнцем. Было почти жалко красть.

Но выбора не было.

Они молча начали снимать одежду, аккуратно, чтобы не звякнули прищепки, чтобы не хрустнула доска под ногой. Каждое движение было, как на лезвии ножа: напряжённое, хрупкое, опасное. Из дома не доносилось ни звука.

Когда Дэйрина уже схватила пару штанов и собиралась уйти, она краем глаза заметила, как одна из прищепок выскользнула из руки Рейны и отлетел во двор.

Обе замерли.

Секунда. Другая. Тишина.

Дом оставался немым. Вроде никто не проснулся. Дэйрина стиснула зубы

Они уже отошли от верёвки, одежда прижата к груди, шаги быстрые, но тихие. Дэйрина напряжённо ловила каждый шорох ночи, стараясь услышать хоть намёк на опасность. Ещё несколько шагов — и они бы уже прыгнули в седла.

Но вдруг — будто гром среди тишины, хрипловатый, сухой голос раздался у них за спинами:

— А что мы тут делаем?

Звук ударил, как плеть. Обе резко обернулись.

У калитки стояла женщина — немолодая, жилистая, в длинной потёртой юбке и с замотанной платком головой. Она держала в руках ту самую прищепку, которую уронила Рейна. Выражение лица у неё было не гневное, но и не дружелюбное. Скорее уставшее. Подозрительное. Взгляд — цепкий, как у ястреба.

— Одежонку мою, значит, взяли погулять? — сказала она, и в её голосе уже чувствовалась угроза.

Дэйрина переглянулась с Рейной. Ни секунды колебаний.

Они сорвались с места, как две тени. Одежда почти выпала из рук, Рейна запуталась в рубашке, но вырвалась. Хлопанье ног по траве, скрип ремней на седле — всё слилось в один панический порыв.

Женщина вскрикнула что-то им вслед, но не побежала.

Кони встрепенулись, почувствовав спешку и страх. Но, к счастью, они были уже привязаны не туго. Дэйрина запрыгнула в седло первой, схватила поводья, вторая нога чуть соскользнула, но она удержалась.

Рейна залезала криво, чуть не упала, но кобыла даже не рванула — спокойная, выносливая, как будто создана для побегов. Обе сели, обе вскрикнули что-то — и с рвущимся воздухом сорвались в галоп.

Трава мелькала под копытами, ветви царапали лица, воздух хлестал по щекам.

Позади раздавался голос женщины — то ли ругательства, то ли проклятия, но они уже не слушали.

Они скакали до тех пор, пока дыхание не стало обжигать горло, пока сердце не билось где-то под кожей, как сумасшедшее. Лес мелькал, ночь сгущалась, но всё казалось не таким страшным, как лицо той женщины у верёвки с бельём.

Кони всё ещё шли в добром темпе, но уже не скакали — шаг замедлялся, и наконец девушки позволили себе сбросить скорость до ритмичного, убаюкивающего шага. Всё ещё среди деревьев, всё ещё в густом сумраке, но уже — в безопасности. Относительной.

Дэйрина, опершись локтем о шею коня, вдруг фыркнула. Резко, как будто чихнула.

Рейна взглянула на неё с удивлением.

— Что?

— Просто... — выдохнула Дэйрина, но не смогла договорить. Смех вырвался сам. Усталый, нервный, не сдержанный. Она запрокинула голову к небу и засмеялась так, будто только что выбралась из-под камней.

Рейна несколько секунд молчала, потом тоже начала смеяться. Сначала растерянно, а потом громко, с надрывом, так, что даже конь под ней замер на месте, насторожившись.

— Видела её лицо?! — сквозь хохот выдохнула Рейна. — Она держала прищепку, как кинжал!

— Она подумала, что мы ведьмы какие-то, — прохрипела Дэйрина, прижимая руку к животу. — Или... не знаю, вороны в юбках! Ты с этой рубашкой на голове выглядела как пугало!

— А ты... — Рейна задыхалась от смеха, — Боги, я не могу!

Они обе остановили коней, склонились вперёд, едва не падая с седел от смеха. Воздух снова стал немного легче, тревога отступила, словно туман.

— Всё, хватит, — наконец выдохнула Дэйрина, утирая слезы. — Мы снова в бегах, с украденной одеждой. Прекрасно. Просто прекрасно.

— Но зато теперь у нас хотя бы будет, во что переодеться, — буркнула Рейна, — хоть на ведьм не будем похожи.

— Наоборот, — хмыкнула Дэйрина. — Теперь точно подумают, что мы странные женщины в одинаковых рубашках, скачущие в закат.

И снова — короткий смешок. Уже не истеричный, а искренний.

Они тронули поводья и поехали дальше, а тишина ночи вернулась, лаская их уставшие лица. И пусть впереди было ещё много опасностей, этот миг смеха был по-настоящему их.

Они шли медленно, в сумерках, почти не говоря ни слова. Солнце давно скрылось за горизонтом, и небо потемнело, но звёзды ещё не загорелись.

Когда впереди послышалось журчание, обе резко остановились. Ручей. Не просто источник воды — глоток жизни. Они подошли ближе, осмотрелись. Тихо, пусто, только камыши и деревья, склонённые к берегу.

— Здесь, — прошептала Дэйрина. Она указала на два толстых дерева. — Привяжем их тут.

Рейна кивнула. Они крепко закрепили поводья, успокоили животных, провели по их шеям ладонями. Потом — с облегчёнными вздохами — повернулись к воде. Без слов, без нужды что-то объяснять.

Одежда спадала тяжело, прилипая к телу. Старая, рваная, выцветшая рубашка, штаны, всё ещё хранящие запах пустыни, солнца и страха. Дэйрина стянула с себя рубашку и бросила её на землю. Осторожно села на край ручья, окунула ладони и поднесла к лицу — холодная вода обожгла кожу, но она только зажмурилась. Потом, медленно, начала промывать волосы.

Белоснежные, длинные, тяжёлые — волосы Таргариенов, хранящие кровь драконов. Сейчас они были в пыли, в грязи, спутанные, без блеска. Но вода возвращала им живое серебро. Пряди ложились на плечи, струились по спине. Она мыла их пальцами — тщательно, молча, как будто от этого зависело всё.

Рейна сидела рядом, тоже склонившись к воде. Её волосы, такие же белые, были запутаны ещё сильнее. Она фыркнула, когда вода залила ей лоб, но не остановилась. Очищение было нужно обеим — не только телесное, но и душевное. В этих волосах, в этой воде исчезали дни пустыни, страх перед преследователями, шум копыт за спиной.

— Никогда больше не скажу, что вода — это просто вода, — тихо пробормотала Рейна. — Это... благословение.

— Особенно после двух недель в аду, — сказала Дэйрина, поднимая лицо. Капли скользили по шее, по ключицам.

Они выжали волосы, сели на плед, натянули на себя чистую, пусть и чужую одежду. Она пахла солнцем и мылом — и это было почти роскошью. Они чувствовали себя не принцессами, а беженками. Но впервые за долгое время — чистыми.

И когда они улеглись на траву, укутавшись в плед, волосы их поблёскивали в свете луны, как серебро под звёздами. Две уставшие Таргариенки, но всё ещё с огнём внутри.

Дэйрина сидела, скрестив ноги, поджав к себе плед, и смотрела, как звёзды высыпают на небо одна за другой. Воздух был прохладным, лес дышал влагой, и всё вокруг, наконец, не угрожало им. Ни песок, ни погони, ни чужие взгляды. Только они — две девочки в изгнании, и ночное небо, одинаковое для всех.

Она потянулась к мешочку, что служанка вручила им утром, и достала то самое большое, тёплое печенье. Слегка подсохшее по краям, но всё ещё пахнущее чем-то домашним. Она сломала его пополам, половину положила рядом с Рейной, которая уже дышала ровно, отвернувшись к лесу. Её мокрые волосы лежали веером, и на лице впервые не было тревоги.

Дэйрина откусила кусочек и долго жевала, почти бездумно. Потом снова посмотрела в небо и вдруг — впервые за все эти дни — позволила себе просто подумать.

Про него.

Про Эймонда.

Он почему-то всплыл в мыслях так резко, так живо, как будто стоял тут же, за её спиной. Его чёткий профиль, напряжённая челюсть, повязка. Его голос. То, как он умел не говорить ничего — и этим говорить всё.

Она хмыкнула одними уголками губ.

— Интересно, — тихо прошептала она, глядя в небо, — ...летает ли он сейчас на Вхагар. Ищет ли он меня?

Ветер чуть качнул верхушки деревьев. Ни ответа, ни знака — ничего, кроме собственной тени на траве и дыхания рядом спящей Рейны.

Она опустила взгляд на печенье, снова откусила, медленно.

"Почему ты пришёл мне в голову сейчас?" — пронеслось в мыслях. — "Из всех мест, из всего, что было... Почему ты? Почему это не проходит?"

Перед глазами вдруг всплыл тот его взгляд. Тот, до сна. Настоящий. Тот, в котором было слишком много — слишком мало ненависти. Слишком много чего-то другого.

— Если бы ты был сейчас рядом... — выдохнула она. — Ты бы... разозлился. На то, что я всё это устроила. Что сбежала. Что не сказала.

Она повернулась на бок, уткнулась в плед с взглядом в дали леса. Последний кусочек печенья так и остался в руке, сжатыми пальцами.

— Но, может, ты бы и понял...

Ночь опустилась окончательно. А в её сердце тихо, словно шёпотом, звучало только имя.

Эймонд.

Дэйрина сидела, погружённая в свои мысли, когда вдруг взгляд её отвлёкся на движение в тени деревьев. Там, неподалёку, на одной из веток, неподвижно сидела чёрная сова. Её глаза — большие, блестящие и проницательные — словно смотрели прямо в душу Дэйрине.

Сова не шевелилась, не мигала, лишь наблюдала. Это было нечто большее, чем просто птица — в её взгляде таилась холодная, непреклонная мудрость и тайна, которую никто не мог разгадать.

Дэйрина моргнула, словно пытаясь понять, почему именно эта сова появилась сейчас, именно здесь, в этот момент. Она будто знала больше, чем могла себе позволить.

Она застыла, не отводя взгляда от чёрной совы. Казалось, что её глаза проникали не просто в её тело — они смотрели прямо в душу, прямо в самое сердце. Это был взгляд не птицы, а человека, способного видеть самые сокровенные тайны и страхи.

В этот миг Дэйрина почувствовала, как будто кто-то невидимый читает её мысли, слышит её самые тайные желания и опасения. Сова словно знала всё — больше, чем следовало бы.

Она моргнула, отрываясь от гипнотического взгляда, но в душе остался лёгкий холодок — холодок тайны, который заставил её задуматься о том, что эта ночь станет началом чего-то важного и неизбежного.

Сова расправила крылья и тихо взмыла в ночное небо, исчезая в глубине леса, словно растворяясь в темноте.

Тишина снова вернулась, но в сердце Дэйрины зазвучал тихий зов — зов, который не оставит её равнодушной.