The Heir

Солнце будто приклеилось к небу.
Каждый день оно поднималось всё выше, жарило всё сильнее, и не давало пощады никому — ни морю, ни кораблю, ни пленнице, прикованной к палубе.

Дэйрина.

Она лежала, обессиленная, голова словно трескалась от жары, пульсировала, как открытая рана. Волосы прилипли ко лбу, кожа горела, губы растрескались, будто тонкий пергамент, разрываемый на ветру.

Воды не было.
Точнее — её не давали. Лишь иногда кто-то, ухмыляясь, выливал на неё ведро — не из милости, а чтобы "освежить", чтобы не умерла слишком рано.

Иногда она глотала капли, падавшие с её щёк и шеи. Иногда — просто лежала, с полузакрытыми глазами, слыша лишь скрип дерева, хрип ветра в парусах и стук шагов мимо.

С каждым днём было теплее и теплее, пока даже море не казалось прохладным.

Но был он.
Лин.

Юный матрос. Слишком молчаливый, чтобы смеяться с остальными. Слишком добрый, чтобы смотреть ей в глаза.

Он появлялся ночью.
Тихо, будто тень.
Один раз положил кусок хлеба, другой — принёс кувшин воды и дал ей выпить, не глядя, быстро, будто это был грех.

Прошло несколько дней... может, больше.
Дэйрина уже не различала утро и вечер — солнце одинаково беспощадно пекло кожу, а шум моря сливался с её мыслями в бесконечный гул.

Она почти перестала замечать время.
Но не людей.

Они начали двигаться иначе.

Сначала — шёпотом. Потом — громче.
Старший штурман ругался почти без остановки. Капитан ходил мимо неё слишком часто. Кто-то кричал сверху. Кто-то таскал бочки, сворачивал паруса. Суета.

Она не понимала слов — дорнийский язык был ей чужд — но интонации не обманули бы даже ребёнка.

Корабль приближался к суше.

Дэйрина приподнялась насколько могла, опершись плечом о столб, к которому была привязана. Тело болело, как после пытки, но... сердце билось чаще.

Снова мимо прошёл Лин.
На этот раз — без еды. Без слов. Но с коротким взглядом, в котором было всё. И страх, и вина, и... предупреждение.

Это приближается.

На верхней палубе кто-то закричал:

— Берег!

Ответом стали радостные возгласы команды. Кто-то засмеялся. Кто-то бросил ведро в сторону. Они были дома.

Дэйрина зажмурилась.
Где именно «дом» для этих людей? — подумала она. — Куда ты меня везёшь, море? В пыль, песок и яд?

Она стиснула зубы, проглотив боль и голод.

И вдруг её плечо сжали. Грубо.

— Пора принцесса.

Один из охранников отвязал верёвки.
Ноги подкосились, но она не упала. Она стояла. Сгоревшая, истощённая, с тенью под глазами и иссохшими губами.

Но — стояла.

Вдалеке, за парусами, за суетой матросов и чужих голосов, на горизонте рос жёлто-красный берег.
Пески. Дюны. Башни.

Дорн.

Только вперёд.

Море осталось позади, его шум — теперь тень.
Впереди — песок, камень и жара. Воздух был сухим, пыльным, он резал ноздри, будто ножом.

На берегу их ждали.

Трое всадников в броне, с лицами, закрытыми черным шелком, и толпа. Обычные люди, солдаты, женщины с детьми. Все — смотрели на неё.

На неё — первую.

Не на грязных пленников сзади.
Не на измученных бойцов, которых вели связанными.

На беловолосую девушку в порванной одежде, с высоко поднятой головой.

Таргариен.

Кто-то бросил в неё камешек. Она даже не моргнула.
Кто-то плюнул у её ног. Она прошла мимо, как будто это был только пыльный ветер.

Один из солдат держал верёвку, привязанную к её запястьям. Он дёрнул резко — почти с вызовом.
Она чуть не оступилась, но, снова, не упала. Спину выпрямила. Голова — выше.

Они шли по улицам. Узкие, жаркие, кривые. Люди выглядывали из окон, плевали, кто-то кричал на дорнийском. Кто-то смеялся.
Но она шла первой.
И никто не мог отнять у неё это.

Позади слышались шаги других. Пленные.
Но их лица не видели. Их имена никого не интересовали.

Только её имя обжигало языки.

— Таргариен...

— Принцесса...

Кто-то произнёс с презрением. Кто-то — с восхищением. А кто-то — с тоской, как имя легенды, попавшей в грязь.

Наконец — ворота.

Из пленников она осталась одна.

Высокие, украшенные орнаментом и копьями. За ними — внутренний двор.
Дворец дорнийского лорда.

Во дворце было прохладнее.
Но не легче.

Плитка под ногами гладкая, стены из белого камня отбрасывают тень. Воздух пахнет пряностями, пылью и чем-то сладким — опасно сладким, как яд на губах любовницы.

Дэйрина вошла, словно по приказу — её дернули, и она сделала шаг вперёд.
Руки всё ещё связаны, кожа — обожжённая, дыхание — неровное.
Но взгляд... остался прямым.

Во главе двора стояли они.

Серрела Мартел.
Темная, прямая, высокая.
Женщина, которую невозможно спутать. Волосы убраны назад, на губах — лёгкая насмешка. В её глазах не было сочувствия.

Рядом — её муж.
Агнес. Без лишних слов, но с тяжестью власти в каждом движении. Его имя знали далеко за пределами Дорна. Но уже давно он был просто тенью своей жены.

Серрела смотрела на Дэйрину с любопытством.
Словно смотрела не на человека, а на стратегическую фигуру, пешку, которая случайно дошла до вражеской линии.

Она сделала несколько шагов вперёд. Тихо, уверенно.
И улыбнулась.

— Ну вот ты снова здесь, принцесса.
Она произнесла слова на общем языке, с мягким дорнийским акцентом, будто это был привет — и предупреждение.

Дэйрина молчала.

— Мы слышали, что тебя отдали за одного из Талли, — продолжила Серрела. — Как трогательно. Союз через боль... Как по-королевски.

Муж Серрелы усмехнулся, ничего не сказав.

Серрела склонила голову, словно любуясь.

— Знаешь, когда я услышала, что ты стала женой Речного пса... я почти пожалела тебя из-за такого позора.
— Но ты ведь Таргариен, да? Значит, не ты первая, не ты последняя.

Пауза.

— Надеюсь, твой муж не сильно тебя испортил.

Дэйрина наконец заговорила. Хрипло, но ясно:

— Я не вещь. И не сломаюсь.

Серрела только улыбнулась.

— Посмотрим.

Серрела повернулась, словно собиралась уйти. Но потом остановилась. Её взгляд скользнул по Дэйрине — с ног до головы — как у той женщины, которая смотрит на платье в лавке, уже зная, что не купит.

— Ты, наверное, думаешь, что вас кто-то спасёт.
Она прошла мимо, медленно, как кошка мимо мышеловки.
— Вы собираете союз... Риверран, Винтерфелл, всё по кругу...

Она усмехнулась.

— Но ты забыла, где находишься. Это Дорн. Здесь всё иначе.
— Здесь вас не ждут с хлебом и солью. Здесь у нас свои союзы. Своя кровь. Своя мощь.

Муж Серрелы подошёл ближе. Его голос был ниже, хриплый:

— Вы сломаны, Таргариен. И не союзом, а временем. Вами никто не правит — вы грызётесь между собой, как звери.

Дэйрина подняла голову.
Шрамы, следы побоев — всё это было на её лице. Но во взгляде снова появился огонь.

— Вы говорите о союзах, о времени, о крови. Но забываете главное.

Серрела прищурилась.

— У нас есть драконы. — сказала Дэйрина спокойно. — У вас что?—солнце и песок. У нас — огонь. Живой. Древний.

Серрела тихо засмеялась.
Не громко — хищно.

— Ах, да. Драконы. Твоя мать, твой отец, твоя кровь... Все с огнём. Но скажи, принцесса, где твой дракон сейчас?

Дэйрина дышала тяжело.
Всё в ней дрожало — от боли, от унижения, от жара, но не от страха.

—И кстати о твоей крови.

Она махнула рукой стражам.

Тяжёлые двери зала отворились.

Свет, тень — и три силуэта.

Джоффри, Эйгон, Визерис.

Дэйрина замерла.

Словно её сердце перестало биться на мгновение.

Шесть лет. Четыре. Два.

Они не должны были быть здесь.

Глаза Джоффри сразу нашли её. Он узнал. Он почти кинулся вперёд — но рука служанки резко удержала его.
— Нет.

Мальчик дернулся.

— Дэйрина... — шепнул он с дрожью, и это имя, это слово, стало как нож.

Она сделала шаг вперёд — насколько позволяли цепи.
Руки рванули её назад. Стражник — грубо, резко. Звякнули кольца железа.

— Нет! — выдохнула она, дрожащим голосом. — Нет, не трогайте их!

Её руки дрожали.

Она смотрела на них, как будто боялась, что те исчезнут.

Глаза Эйгона были испуганными. Визерис прижался к служанке и плакал беззвучно.

Дэйрина упала на колени — не из слабости, а чтобы быть ближе.
Цепи тянули руки назад. Но она старалась, как могла, протянуть пальцы вперёд, хоть на дюйм.

— Всё хорошо... — выдохнула она сквозь слёзы. — Всё хорошо... я здесь. Я рядом. Слышите?

Джоффри всхлипнул.

Служанка прижала его к себе.

— Пожалуйста, не бойтесь. Я с вами. Ничего не случится. Я... я всё сделаю, чтобы вы были в безопасности...

Стражник резко дёрнул её назад. Она вскрикнула, но глаза не отводила от них.

— Я обещаю. Я с вами...

Но их уводили.

А цепи на запястьях были тяжелее, чем когда-либо.

Серрела подошла ближе, с ледяной грацией, как будто шагала по залу не среди врагов, а в собственных покоях.

— Вижу, твоя мать всё ещё верит в добрые сказки, — начала она спокойно, глядя на Дэйрину, которая всё ещё стояла на коленях, дрожа от ярости. — Прячет своих детей в самом уязвимом месте Вестероса, думая, что никто не догадается.

Она сделала круг вокруг принцессы, будто осматривая её рану, не спеша добить.

— Пентос. Город торговли, жадных лордов и дешёвых секретов. Драконьих отродий туда и без того беженцев полно. Ты и вправду думала, что никто не узнает? Что ваши белобрысые мальчики не будут как маяки в чужом городе?

Дэйрина молчала, едва сдерживая дыхание. В глазах её металась буря.
Серрела остановилась прямо перед ней и наклонилась.

— Они кричали своим видом, кто они. Не было смысла спешить — нужно было только ждать. Один звон — и мне сообщили. А дальше... остальное сделало пламя.

Она выпрямилась и посмотрела на дверь, за которой только что исчезли дети.

— Ты не спрашиваешь, зачем мы их привели. Но я скажу. Потому что боль — это самое надёжное оружие. А у тебя их трое.

Серрела остановилась у дверей, задумчиво произнося:

— Нет, постой... четверо.

Она повернулась к Дэйрине и холодно посмотрела:

— Рейна, верно? Твоя младшая сестра. Без дракона, без меча.

Дэйрина почувствовала, как сердце защемило.

— Где она? — выдавила сквозь стиснутые зубы.

Серрела медленно приблизилась.

— Не бойся. Она здесь. В этих камерах, без силы и надежды, спрятанная, как самое уязвимое сокровище.

Она наклонилась к Дэйрине и тихо прошептала:

— Без дракона и без меча она — лишь пленница. И твоя слабость.

Дэйрина рванулась вперёд, но цепи сковали её движение.

— Ты никогда не сможешь защитить её, если сама будешь в этих кандалах, — холодно произнесла Серрела и отвернулась.
Серрела повернулась к стражнику и бросила:

— В темницу её.

Она уже собиралась уходить, но остановилась, на мгновение повернув голову через плечо:

— Устроим маленькое воссоединение семьи. Всё-таки, как трогательно — две принцессы под одной крышей... в каменном мраке.

Она усмехнулась.

— Пусть посидят вместе. Поговорят. Поплачут. Может, даже помолятся за свою кровь.

И вышла.

Дэйрину резко дёрнули за цепи, и, несмотря на боль в запястьях, она не сводила взгляда с дверей, за которыми исчезла Серрела. Её губы были сжаты в тонкую линию. Никаких слёз. Только глухой, тлеющий огонь в груди.

Стражи потащили её по тёмным лестницам, вниз, вглубь, туда, где стены пахли плесенью, потом и забвением.

Рейна не сразу поняла, кого привели.

В темницу втащили фигуру, закованную в цепи, с израненными руками, с грязью на щеках и солнцем обожжённой кожей. Сперва это показалось ей кошмаром — мёртвым телом. Но стоило той поднять голову...

— Дэйрина... — прошептала Рейна, и голос сорвался.

Она вскочила, подбежала, едва не падая от напряжения. Ухоженные руки коснулись растрёпанных волос, и её дыхание сбилось.

— Что они с тобой сделали... — срываясь на всхлип, она провела пальцами по шраму на скуле. — Боги... твои губы... твое лицо...

Дэйрина чуть улыбнулась, едва заметно.

— Всё хорошо, — глухо сказала она, хрипло. — Всё нормально. Всё хорошо, слышишь?

Но голос предательски дрогнул.
Она опустилась на каменный пол рядом с сестрой, не убирая взгляда.
Её тело было истощено, измождённое, но взгляд оставался прежним: стальной.

— Всё хорошо, Рейна, — повторила она тише. — Я же здесь.

Рейна, всхлипывая, села рядом и обняла её, крепко, как только могла.

Они обе молчали.
В сырой, холодной темнице — две Таргариенки, два огня, две половинки одного сердца.