The Heir

Сон был тяжёлым, как будто тянул её ко дну.

Где-то в глубине сознания бродили образы — Вермитор, чьи крылья заслоняли небо, голос отца, зовущий издалека, смех Рейниры в садах Драконьего Камня... но всё это тонуло в гуле волн и боли, как будто её тело было не её, а чужой оболочкой.

И вдруг —

ХЛЕСТКО. ХОЛОДНО. БЕЗ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ.

На неё вылилось ведро морской воды. Ледяная, грязная, пропитанная солью. Тело вздрогнуло, будто в него вонзили сто игл. Дэйрина резко очнулась, захлебнувшись воздухом, и попыталась выпрямиться, но руки всё ещё были связаны. Тряпка во рту — мокрая, вонючая — только усилила удушье.

Смех. Мужской.

— Подъём, принцесса. Мы не гостиница.

Перед ней стояли двое дорнийцев. Один держал пустое ведро, другой — ломоть хлеба, от которого откусывал с насмешкой.

— Хотела быть ближе к простому народу? Вот тебе завтрак для крестьян.

Он бросил кусок хлеба на пол — прямо в грязь, рядом с её босыми ногами. Хлеб намок мгновенно, смешавшись с щепками и следами от сапог.

Но Дэйрина даже не посмотрела на еду. Она смотрела на них.

Молча. Глубоко. Мрачно.

И в её взгляде было что-то такое, что даже второй, более молодой из стражей, отступил на полшага. Но первый лишь фыркнул.

— Видишь? Всё огонь у неё в глазах. А рот закрыт. Так даже приятней.

Он развернулся, кивая второму:

— Снимем тряпку позже. Пусть ещё подумает, кто она такая без своего дракона.

Они ушли, оставив её на холодной палубе, дрожащей от воды, но не от страха.

Была глубокая ночь.

Корабль качался на волнах, глухо поскрипывая, как старый зверь, уставший от пути. Где-то наверху редкие шаги охраны нарушали тишину, но в остальном — всё спало. Моряки, солдаты, даже ветер, казалось, стих.

И только она — связанная у мачты, мокрая, дрожащая, голодная — не спала.

Дэйрина не ела четвёртые сутки. С того момента, как она сбежала с земели рыб, всё, что ей давали — подачки, грязные подношения, обёрнутые в издёвку.

И вот он — тот хлеб, лежащий в грязи, весь мокрый, заплесневевший, давно уже пропитанный запахами корабля, ног и соли.

Она смотрела на него.

Он был всего в полуметре от её ног.

И всё равно — недосягаем. Руки связаны, тело ослабло, от каждого вдоха — тянет в животе от боли. И, как ни наклоняйся, как ни шевелись.

Но тело уже не слушалось. Слизь голода, отчаяния, бессилия скреблась под кожей. А хлеб — мерзкий, мокрый — всё равно притягивал взгляд. Не как еда. Как наказание.

Слёзы жгли в уголках глаз. Но она не позволила им упасть.

Сидела. Молча. Сжав челюсти. Застыв между жизнью и яростью. Между кровью и огнём.

Всё вокруг затихло.

Только тьма — густая, влажная, липкая — обволакивала палубу. С моря тянуло прохладой. Сил почти не осталось. Дэйрина то проваливалась в забытьё, то открывала глаза, и ничего не менялось. Всё так же: верёвки, грязный хлеб у ног, стылый ветер.

И вдруг — звук. Лёгкий, осторожный.

Шаги. Не тяжёлые, как у дорнийских солдат. Мягкие, босые. Она с трудом повернула голову.

Парнишка. Юнец, не старше пятнадцати. Из тех, кого брали на корабль чистить палубу, носить воду, собирать тарелки после ужина. Глаза у него были тёмные, волосы — спутанные. Он держал в руках кусок ткани, на которой лежал... тёплый хлеб, немного вяленого мяса и половинка яблока.

Он приблизился, оглядываясь, будто боялся, что его увидят. Колени дрожали. Подошёл к ней почти вплотную, присел. Посмотрел прямо в её глаза.

— Они сказали, что ты ведьма, — прошептал он. Он сглотнул. — Ты не ела... Я видел. Ты не берёшь их грязь. Я... Я принёс вот. Только... не кричи, пожалуйста.

Он дрожащими пальцами развязал тряпку у неё на лице. Осторожно, будто касался святынь. Та отпала — мокрая, мерзкая. Дэйрина закашлялась. Горло сжалось от сухости и боли.

Парень не убежал. Наоборот — поднёс ломоть хлеба к её губам.

— Вот. Медленно. Не давись. Я просто... мне тебя жалко.

Она смотрела на него долго, молча. И впервые за всё это время — в её глазах мелькнула не ярость. А тепло.

Она открыла рот и медленно, осторожно, откусила. Потом — ещё. Он кормил её, не отводя взгляда. Не как мальчик, а как человек, не желающий зла.

Когда она ела последний кусочек, он тихо сказал:

— Меня зовут Лин. Я не знаю, кто ты... но я не хочу, чтобы ты умирала вот так.

Она сглотнула с трудом, облизала пересохшие губы. И хрипло прошептала:

— Дэйрина.

Когда она доела последний кусочек, всё ещё с трудом дыша, Лин потянулся за яблоком, разрезанным на половину. Он поднёс его к её губам, и она немного откусила — сок потёк по подбородку, и даже это было почти роскошью.

Он всё ещё присел перед ней на корточках, взгляд нервно дёргался в сторону лестницы на палубу.

— Меня не должны здесь видеть, — прошептал он, почти не открывая рта. — Если кто-то узнает... меня выкинут за борт. Или хуже.

Он отодвинулся на шаг, потирая свои покрасневшие пальцы, дрожащие от страха и холода.

— Ты же... Ты же не расскажешь, да? Я просто... я не могу смотреть, как тебя держат тут, как собаку. Ты же человек. У тебя глаза, как у нас.

Он вдруг запнулся.
Потом добавил, чуть тише:

— Хотя... не совсем как у нас. У тебя глаза как... как у дракона. Только грустные.

Дэйрина смотрела на него. Всё внутри было пусто и больно, как после бури, но этот мальчишка — этот Лин — был, возможно, первым, кто увидел в ней человека, а не титул, не угрозу, не врага.

Она медленно кивнула.
Её голос был почти не слышен:

— Я не скажу. Никогда.

Он кивнул, облегчённо выдохнув.

— Я... Я приду снова. Если смогу. Только... молчи. Они могут слышать.

Он убрал остатки еды в тряпицу и уже собирался уходить, когда она шепнула:

— Спасибо, Лин.

Он чуть замер... а потом, совсем по-детски, слабо улыбнулся. И исчез в темноте, так тихо, будто его и не было.

***

Королевская Гавань

Ворон не приносит добрых вестей.

Ветер тянул над шпилями Красного Замка, над башнями, покосившимися от старости, над флагами, давно не стиранными. Воздух был знойным, сухим — предгрозовым. Но гроза шла не с неба, а от земли.

Зал Совета был напряжён до предела.

На престоле — ещё пусто. Рейнира сидела напротив десницы. Принца-регента которому принадлежит главное место не было. Лицо её было сдержанным, но пальцы нервно касались кольца на руке — подарок Деймона, который она носила всегда, особенно когда он был далеко.

Свиток был коротким, но он говорил многое:
На Риверран напали. Отправлены корабли Дорна. Принцесса Дэйрина — неизвестно где. Предположительно — пропала.

Тишина.

— Как она могла исчезнуть? — прошептала Рейнира. Но никто не ответил.

— Это было спланировано. — вмешался Блэквуд. — Гровер Талли закрыл ворота. Мы не знаем, выдал ли он её... или спрятал.

— Вермитор — остался в лесах. Он не взлетал. Значит, она не пыталась вернуться, — мрачно сказал Джейс. — Или не могла.

Рейнира резко встала.
— Мы выдали её замуж, чтобы заключить союз, не чтобы её сожрали.

Её голос дрожал от ярости. Но не крик. Сила. Она держалась, потому что не имела права сломаться.

— Найдите её. Найдите. Или хоть скажите, жива ли она. Я отправлю своих.

Она резко повернулась к стражу у двери.

— Готовьте послание для Деймона. Он должен знать. И немедленно.

Тень прошла по её лицу.

Если моя дочь мертва... эта война с Дорном станет огнём, от которого не останется песка.

Совет ещё продолжался, хотя после слов о пропаже Дэйрины слова стали пустыми, как вино, вылитое на камень.

Рейнира сидела на краю стула, подбородок сжала в ладонь, взгляд был мёртвым. Никто не решался говорить вслух то, о чём думали все: если Талли предали — это не просто союз разрушен. Это война.

И вдруг...
РЕВ.

Низкий, древний, как будто сам ад раскрыл пасть над башнями Красного Замка.

Стражники переглянулись. Мейстер выронил перо. Рейнира резко поднялась.

Караксес.

Он не просто ревел — он возвещал прибытие своего всадника. Его голос разносился над городом, будто удар колокола по сердцу каждого, кто помнил имя Деймона Таргариена.

Все высыпали на балконы и в окна. Слуги, советники, даже дозорные. Кто-то внизу воскликнул:

— Красный червь!

И правда — в небе, раскинув огромное, изогнутое тело, летел Караксес, весь в шрамах, испепеляющий взгляд, челюсть подрагивает, будто готов рвать небо.

За ним — корабль. Один. Чёрные паруса с Трех-Головым красным драконом.
И он шёл тяжело, как будто был повреждён.

Караксес, рыча, обошёл замок по дуге и опустился на внутренний двор, земля задрожала. Его когти царапнули камень, он вцепился в крышу башни и выпустил рев, от которого лошади в конюшнях взбесились.
Рейнира бежала.
Платье мешалось под ногами, волосы развевались, дыхание сбивалось. Но она не останавливалась. Не сейчас. Не когда он вернулся.

Впереди уже поднималась черная громада Драконьего логова — того самого места, где их судьбы, как драконьи кости, срастались и ломались снова и снова.

Тишина внутри была почти гулкой. Только тяжёлое дыхание Караксеса раздавалось из глубин, как напоминание о силе.

И вот — он стоял там.
Дэймон.
Спиной. Окутанный паром и тенью.
Но она знала его даже в темноте.

Он не обернулся сразу.

Рейнира остановилась. Сделала шаг. Потом второй.
Он услышал.

Они встретились глазами.

Ни слова.
Взгляд — и вся боль, всё отчаяние, вся ярость за эти дни, когда их девочка была где-то там, одна.
Они не сказали «здравствуй».
Не спросили «каким был полет».
Они просто подошли и обнялись.

Он обнял её, сжал, будто боялся, что она исчезнет. А она прижалась к его груди, зарылась в его плечо и наконец позволила себе — выдохнуть.

Он не плакал. Она — тоже.
Но в этой тишине было всё.

И только потом, почти шёпотом, сдавленно, Рейнира сказала:

— Наша девочка...
Она сжала его сильнее.
— Наша девочка пропала..... я ничего не могу.

Караксес в глубине зарычал, как будто отозвался на её боль.

И Дэймон стиснул челюсть. Его голос был глухим, почти мёртвым:

— Тогда мы перевернём весь мир, пока её не найдём.

***

Он сидел в тени, не двигаясь.

Огонь в камине догорел, а он всё смотрел в пустоту, как будто искал в ней ответ.

Дэйрина жива.
Жива.
Но не с ним.

И не просто не с ним — в руках тех, кого он мечтает стереть с карты мира.

Он знал, кто такие дорнийцы.
Знал, как они обходятся с пленными.
Знал, что они делают с женщинами, когда хотят унизить их род.
Особенно — Таргариенов.

Её волосы.
Он представил, как кто-то хватает её за них.
Её лицо.
Как кто-то касается его без разрешения.

Гнев медленно поднимался внутри него. Не как вспышка — как лава, закипающая под землёй. Он не стучал кулаком по столу, не бросался на стены. Он просто... сидел.

Если они тронули её — хоть пальцем...
Он не закончил мысль. Её и не нужно было заканчивать.

Он закрыл глаза.

Ты жива. Я знаю это. Я чувствую это так же, как чувствую собственное дыхание.

Но ты далеко.
И я — здесь.

А между нами — война, кровь, флаги и честь.

Честь.

Он усмехнулся.

Он вспомнил, как она злилась на него. Как плевала словами, как вела себя с вызовом.
Как смотрела на него — будто видела насквозь.

И всё же он её хочет. Всегда хотел.
Теперь — ещё больше.

Он открыл глаза.

— Я тебя найду.

— И выжгу всё, что стоит между нами.

Внизу, в тишине ночи, Вхагар зарычала.
Будто тоже почувствовала.

Луна была тонкой и бледной, как лезвие.
Ночь дышала жаром.
Далеко на востоке глухо пела сова, но Эймонд её не слышал.

Он шагал босыми ступнями по холодному камню, держа в руках только меч и плащ.
Слуги не видели, никто не следил — он не хотел брать с собой никого.

Только Вхагар.

Она ждала его — внизу, у скал, будто знала. Величественная, огромная, старая как сама война. Её глаза мерцали в темноте, как звёзды над бездной. Она не ревела, не рычала — только тихо дышала. Слишком тихо.

Эймонд положил руку ей на шею.
Почти ласково. Почти по-человечески.

— Давай, старая. Ещё одна охота.

Он запрыгнул в седло. Без доспехов, без знамен. Только он, меч... и одна мысль.

А вдруг я увижу её?

Он не знал, где она.
Он знал, что она не на корабле.
Но он знал её волосы. Эти белые локоны, серебристые, как пепел. Их нельзя спрятать от взгляда дракона.

Если она где-то в поле... на дороге... на крыше...

Он закрыл глаза.
Представил, как её подхватывает ветер, как она оборачивается вверх, чувствуя в небе силу — его силу.

— Увидь меня, Дэйрина. Смотри вверх. Кричи. Я тебя услышу.

Он сжал поводья.
Вхагар подняла голову. Её крылья расправились с тяжёлым шорохом — и земля дрогнула.

Их взлёт был тихим — не для устрашения, не для войны.
Для поиска.
Для него и неё.

В небе не было звёзд — только молчаливый охотник, летящий сквозь тьму, надеясь увидеть внизу белое пятно среди чёрной земли.

Белые локоны. Его луна. Его ярость. Его любовь.