The Heir

Море было неспокойным. Прошло три ночи.

Серые волны вздымались и рушились с мрачным ритмом, словно отражая то, что творилось у неё внутри. Ветер рвал капюшон с её головы, солёные брызги впивались в кожу, а небо низко нависло над горизонтом, тяжелое, глухое и гневное.

Дэйрина сидела в лодке, стиснув пальцы на веслах, чувствуя, как с каждым гребком дрожат мышцы, как холод просачивается под кожу и забирается в кости. Одежда давно промокла, волосы прилипли к лицу, губы онемели от ветра.

Шторм поднимается, — подумала она, вглядываясь в туманную даль, где волны сливались с небом.

Но этот шторм был не только в небе. Он гремел в ней самой — глухо, тяжело, наваливаясь всем, через что она прошла. Всё, что она сдерживала — унижение, боль, страх, ярость — теперь бурлило в груди, как эти волны, рвущие берег.

Она не знала, куда плывёт. Но знала точно: назад — не вариант.

Я пережила худшее. Переживу и это. А когда придёт время — вернусь. И пламя будет со мной.

Лодка качнулась, и на мгновение показалось, что её перевернёт. Но она сжала весла крепче и боролась — как всегда.
Море продолжало бушевать, бросая лодку то вверх, то вниз, словно играя с ней. Дэйрина боролась с волнами, её руки гудели от усталости, а дыхание становилось всё тяжелее. Она уже не чувствовала пальцев — только стиснутую волю не сдаться.

И вдруг, среди бесконечной водной серости, на горизонте что-то мелькнуло.

Она прищурилась, смахнула с лица мокрые пряди и повернулась. За спиной, далеко, почти теряясь в полосе тумана, двигались корабли.

Дэйрина резко выпрямилась в лодке, сердце рванулось вперёд. На миг она замерла, не веря своим глазам.

Это... корабли. Настоящие. Люди. Флот!

Она лихорадочно начала разворачиваться, поднимая руку, пытаясь как-то привлечь внимание. В груди взыграла надежда, тёплая, непривычная после всех холодов, боли и унижений.

Они спасут меня... — пронеслось в голове.

Её губы впервые за долгое время дрогнули в лёгкой улыбке.

Она не знала, кто они. Не знала, чьи паруса поднимаются за горизонтом. Но в этот момент ей было всё равно — она просто не была одна.

Лодка продолжала покачиваться, когда она, стоя, подняла руку в воздух, желая быть замеченной. Сердце билось учащённо, в груди росла надежда — почти болезненная, такая давно забытая.

Но в следующую секунду ветер сменил направление, и вместе с ним потянул за собой паруса на горизонте.

Она увидела цвет.

Красный.

Не просто алый — дорнийский, глубокий, как раскалённая кровь.

Дэйрина замерла.

Улыбка исчезла с её лица мгновенно, будто её никогда и не было.

Глаза расширились. Рука опустилась. Надежда сгорела в груди, оставив после себя только холод и пепел.

—В пекло

Она резко села в лодке, низко опустив голову, и без лишних движений начала грести — быстро, рвано, но бесшумно. Как зверь, почуявший охотника.

С каждым взмахом весла вода казалась тяжелее, но страх придавал ей силы.

Они не должны меня увидеть.

Пусть и без карты, без направления, пусть даже одна против целого флота — но она уплывёт. Ради себя. Ради Вермитора. Ради Дома.

С каждым гребком, с каждым судорожным взмахом весла, она пыталась отдалиться от ужаса, который расправлял паруса за её спиной. Но вскоре стало ясно: это бесполезно.

Дорнийские корабли двигались слишком быстро. Их тяжёлые корпуса, высокие мачты и алые паруса надвигались как молчаливые хищники, режущие морскую гладь с неумолимой скоростью.

Дэйрина обернулась.

Они были намного ближе.

Тревожный ветер донёс до неё рёв команд, звон колоколов на носу одного из судов и флаг с золотым копьём, развевающимся на алом фоне.

Они меня заметили.

Паника затопила грудь. Лодка — слишком мала, слишком медленна. А волны всё выше. Ветер всё злее.

Но она не позволила себе разрыдаться. Нет. Она просто жёстче вонзила весла в воду, пока руки ныли от боли.

Только бы не догнали. Только бы не схватили.

Лодка качнулась, сзади раздался свист — лёгкий звук, от которого кровь в жилах стыла: пущенная стрела, упавшая в воду рядом с ней.

Они были слишком близко.

Лодка тяжело скрипнула под её весом, волны качали её, словно игрушку. Красные паруса уже заслонили половину неба, и чётко различимы стали лица на палубе — они смотрели прямо на неё.

Кто-то кричал.

Кто-то указывал пальцем.

Меня заметили.

Сердце сжалось. Бежать было больше некуда.

И всё же — она прыгнула.

Холодная, солёная вода сомкнулась над её телом, вырвав из груди весь воздух. Казалось, сердце остановилось от ледяного удара.

Она гребла в сторону — куда угодно, лишь бы прочь. Волосы липли к лицу, одежда тянула ко дну, но она не сдавалась.

Только не дай им схватить меня...

Но едва она вынырнула за дыханием, как над водой раздался грубый голос:

— Вон она! В воде!

Громкий звон металлических команд, тяжёлые шаги на палубе. Одна из лодок уже опускалась с борта ближайшего корабля. Она услышала плеск — за ней спустились.

Погоня продолжалась, теперь — в самой стихии.

Под водой было тихо. Глухо. Страшно.

Дэйрина гребла в темноте, стиснув зубы, не смея открыть глаза — солёная вода жгла лицо, проникая в нос и рот. Лёгкие молили о воздухе, но страх — быть пойманной, быть снова униженной — был сильнее даже инстинкта выживания.

Она плыла наугад, почти слепая, почти без сознания.

И вдруг — удар.

Глухой, резкий, будто сама морская бездна ударила её в лоб.

Череп пронзила острая боль. Она даже не поняла, во что врезалась — деревянный борт? весло? якорную цепь?

Глаза всё ещё были закрыты, но мир будто вспыхнул изнутри — яркой вспышкой, за которой наступила тьма.

Кровь растекалась в воде, окрашивая солёную гладь вокруг её тела в багрово-красный.

Тело обмякло. Руки перестали бороться.

Сознание угасло, как свеча на ветру.

Она даже не услышала, как кто-то закричал с палубы:

— Она в воде! Там кровь! Поднять её! Быстро!

Но для Дэйрины всё уже утонуло во мраке.

________________________

Гулкий зал Харренхолла был наполнен тяжелой тишиной. У массивных окон стоял Дэймон Таргариен, сжимающий кубок в руке. Его глаза, усталые, но острые, как клинок, смотрели вдаль, туда, где ничего не было видно — ни вестей, ни надежды.

Когда двери распахнулись, он даже не обернулся.

— Говори. — Его голос был хриплым, как будто в нём копилось что-то невыносимое.

Посланник склонился в глубокий поклон, сбивчиво глотая слова:

— Ваше Величество... Риверран... подвергся нападению. Несколько дней назад. С юга... корабли с красными парусами... дорнийцы.

Кубок в руке Дэймона сжался до скрипа.

— Когда?!

— Три дня назад, Ваша Милость... Мы получили это слишком поздно, весть шла через разорённые земли...

Дэймон резко обернулся, в его взгляде уже не было усталости — только пылающая ярость.

— И моя дочь?!

Посланник замер.

— Её... не нашли. После нападения... она исчезла. Никто не видел, как она покинула замок, но её тела среди погибших тоже нет. Лорд Гровер не даёт внятных ответов. Только говорит, что она «не на месте».

Тишина в зале снова стала невыносимой. Кубок с грохотом упал на пол и покатился прочь.

— Они взяли мою дочь. — прошептал Дэймон.

Потом в голосе уже не было сомнений — только лёд и сталь:

— Я сожгу весь Дорн, если хотя бы один из этих псов прикоснулся к ней.

Харренхолл будто сжался под тяжестью новых вестей. Каменные стены дышали старой магией, а тени, как казалось, слушали всё, что говорилось внутри.

Дэймон, мрачный, почти обезумевший от тревоги, шёл по пустынному коридору с тяжёлыми шагами. Он знал, где найти её. Только она могла сказать больше, чем передают вороны.

Алис Риверс ждала его у холодного источника, под древним сводом, где туман клубился у её ног, будто не решался подниматься выше.

— Ты знала, — резко бросил он, даже не поприветствовав.

Женщина медленно подняла глаза, её взгляд был затуманенным, будто она всё ещё говорила с тенями.

— Я слышала, как вода пела, когда красный парус резал горизонт. Я видела, как кровь капала в реку, и как луна закрылась от страха.

Дэймон резко подошёл ближе, сжал кулаки.

— Ты знала, что моя дочь исчезнет? Что на них нападут?

Алис не отводила взгляда, её голос звучал почти шепотом:

— Ты не можешь защитить того, кто идёт к судьбе собственной волей. Её путь — это не твоя тень. Это пламя, что горит в стороне.

— Где она? — прошипел он. — Скажи прямо, без твоих туманных бредней, ведьма.

Но Алис только покачала головой:

— Она ещё не мертва. Но она между. В воде была кровь, но сердце ещё держится. Дракон плачет во сне, но не сгорел.

Дэймон сделал шаг назад, лицо его исказилось от ярости и страха. Он хотел выбить из неё ясность, но знал: Алис говорит с миром, который не отвечает прямо.

— Если с ней что-то случится... — начал он глухо.

— Ты сожжёшь полмира, — закончила она, улыбаясь без радости. — Но и от пепла не всегда рождаются драконы.

Он хмыкнул, голос зазвенел жёстко, с насмешкой и холодом:

— Да?.. Значит, ты всё знаешь. Видишь. Чувствуешь. — Он сделал шаг ближе, нависая над ней. — Тогда скажи мне, ведьма... Почему ты сидишь здесь и бормочешь загадки, вместо того чтобы делать что-то?

Алис не ответила.

Дэймон усмехнулся с ядом:

— Раз ты такая всевидящая — тогда ты пойдёшь со мной. В Королевскую Гавань. К королеве. Расскажешь ей о "плаче дракона", о крови в воде и своём видении. — Он прищурился. — И если хоть слово твоё окажется ложью — клянусь, ты сгоришь раньше, чем дойдёшь до Черноводной.

Алис посмотрела на него спокойно. Ни страха, ни удивления. Только еле заметная улыбка, как будто она знала, что он так скажет.

— Я уже слышала, как твой дракон хлопает крыльями во сне. Он зовёт тебя. Зовёт в бой. Ты возьмёшь меня... потому что сам не знаешь, кого ещё слушать.

Дэймон резко развернулся и направился к выходу:

— Собери вещи. Мы выезжаем на рассвете.

Алис не двинулась с места, только посмотрела вслед.

— И ты увидишь, что приближается не только война... но и пламя, которое не подчиняется ни тебе, ни Рейнире.
________________________

Голова раскалывалась.

Мир вокруг был мутным, словно накрытым серой вуалью. В груди давило, а каждое движение отзывалось болью в висках. Сначала — тишина. Потом — плеск волн, глухой скрип дерева, гортанные голоса где-то неподалёку.

Дэйрина открыла глаза — медленно, с усилием.

Перед ней — доски палубы, верёвки, крепко затянутые на её запястьях. Она была привязана. Спина прижата к деревянному столбу у мачты, руки отведены назад, щёка царапана — кровь уже засохла.

Сначала паника, потом воспоминания: лодка, волны, удар, вода — и алые паруса.

Дорн.

Сознание будто ещё плавало между мирами. Всё было в тумане — шум моря, голоса, боль в голове, горечь на губах.

Она дёрнулась, но верёвки только впились сильнее. На руке — кровь. Липкая, горячая. Лоб пульсировал.

— Очнулась, пташка? — раздался голос позади. Мужской. Незнакомый.

Она подняла голову — мутно, тяжело — и увидела дорнийского воина. Он смотрел на неё с ухмылкой, держа в руках яблоко.

— У тебя кровь и морская вода в волосах. Не слишком королевский вид для принцессы, не так ли?

Дэйрина молчала, стиснув зубы. Горло пересохло, язык будто был куском ткани. Но взгляд её уже оживал. В нём не было страха — только ярость.
Моряк — высокий, смуглый, с бородой, заплетённой в тонкую косу — подошёл ближе. Улыбка с его лица исчезла, когда он поймал её взгляд.

В глазах Дэйрины, затуманенных болью, но уже полных огня, не было страха. Ни мольбы. Ни слабости. Только — холодная ненависть, будто во взгляде её плескалось пламя драконов.

Мужчина замер, как будто впервые за долгие годы увидел что-то, что не знал, как приручить.

Он понизил голос. Почти прошептал:

—Мы тебя... всего лишь спасли.
Он сделал шаг назад.
— Могли бы оставить тебя там, с рассечённой башкой и потопить. Но мы... милость оказали.

Он сказал это как оправдание. Словно пытался убедить не её — себя.

Но Дэйрина не ответила. Не отвела взгляда. Не показала ни страха, ни благодарности.

Молчание между ними повисло как натянутая струна.

И в этой тишине она думала только одно:
Мне не нужна ваша милость.

Тот самый дорниец ещё раз посмотрел на неё, потом нервно отвёл взгляд, будто выдержать её взгляд было тяжелее, чем держать меч в бою. Он вытер руки о тунику и бросил через плечо:

— Позовите капитана. Пусть сам решает, что с ней делать.

С этими словами он ушёл, оставив её связанную у мачты. Дэйрина вновь осталась одна. Волны раскачивали корабль, а в голове всё ещё пульсировала боль. Она чувствовала, как кровь подсыхает на виске и шее.

Прошло немного времени — достаточно, чтобы волнение стало ощутимым. Голоса стали громче, шаги — увереннее.

И вскоре из тени надстройки вышел он.

Высокий, в лёгкой, но дорогой броне, с кожаным поясом, на котором висел изогнутый дорнийский клинок. Его лицо было тем, загорелым, черты — точёными. Он не был стар, но в его глазах — золото и песок — читалась власть.

Капитан. Или нечто большее.

Он остановился напротив неё и некоторое время просто смотрел.

— Ты — та самая Таргариенка. — сказал он наконец. — Принцесса. Всадница Вермитора.
Он говорил на общем языке, с лёгким акцентом.
— Что же ты делаешь одна в открытом море, без дракона, без меча, без защиты?

Он говорил не с издёвкой, а с искренним интересом. Будто перед ним было редкое животное или древний артефакт, найденный случайно на морском дне.

Дэйрина прищурилась. Боль гудела в висках. Верёвки всё ещё впивались в кожу. Но она выпрямила спину настолько, насколько позволяли узы.

— Может, я просто решила посмотреть, какова жизнь смертных, прежде чем вы сгорите в драконьем пламени.

На его лице промелькнула тень улыбки.

— А может, судьба решила, что тебе стоит взглянуть в лицо Дорну... прежде чем он покорит Корону.

Он подошёл ближе, опершись рукой о мачту рядом с её головой. Его глаза внимательно изучали каждую черту её лица, как будто пытались прочесть в ней то, чего не говорил ни голос, ни имя.

— Ты гордая, — сказал он медленно. — А гордость делает людей... бесполезными. Особенно на войне. Особенно в плену.

Дэйрина молчала. Потом медленно подняла голову.

— Это не плен, это цирк. Только акт второй ещё не начался.

Он прищурился, на губах блеснула презрительная усмешка:

— А ты, значит, актриса? Или просто высокородная дура, что думала — море проглотит её глупость?

И тогда она — не выдержала.

Словно ярость сама прорвалась сквозь её тело, она плюнула ему прямо в лицо.

Слюна смешалась с остатками крови на её губе, ударила точно в щёку. Он застыл на долю секунды.

А потом... ударил.

Кулак врезался ей в скулу с хлёстким, грязным звуком. Голова резко мотнулась в сторону, мир вспыхнул перед глазами, как от раскалённого железа. Вкус крови стал сильнее.

— Ты ещё не поняла, кто здесь кто, — прошипел он. — Но ничего... Время есть. Мы научим тебя.

Он отпрянул, вытирая щеку, и резко махнул рукой одному из воинов.

— Закройте рот белобрысой. Пусть вспомнит, каково быть без дракона и титулов.

Один из воинов, дорнийский наёмник с испещрённым шрамами лицом, подошёл к ней с грязной тряпкой в руке. Та воняла морской солью, потом и вином, впитавшимся в ткань, как яд.

Дэйрина попыталась отвернуться, но крепкие пальцы вцепились в её лицо, сжали подбородок.

— Тихо, пташка, — прошипел он. — Это всего лишь ткань. Ты ведь знала хуже.

Тряпка впилась в рот резко, грязно. Её завязали туго, оставив ощущение холода и вони на языке. Слова превратились в глухой стон. Даже дыхание стало тяжёлым, болезненным.

Её взгляд — пылающий, как уголь под пеплом — метнулся к капитану. Он уже выпрямился, отряхивая руки, будто не ударил принцессу, а просто закончил обычный разговор.

— Теперь ты куда тише, Таргариенка, — бросил он. — Может, к закату и начнёшь слушать.

И, не сказав больше ни слова, он развернулся и ушёл.

На палубе осталась она — связанная, униженная, с рваным дыханием и тряпкой во рту.

Но в её груди всё ещё тлело пламя.

Они думают, что заставят меня молчать. Но пламя не замолчишь — оно лишь ждёт, чтобы загореться ярче.