Пугало
Разъезды по пыльным дорогам сельской глубинки. Отдых на бедных постоялых дворах. Грубая пища, резкие запахи и такие же грубые и резкие шутки поселян. Все это стало бы тяжким испытанием для большинства горожан. Но ветерану с покалеченной левой рукой, вот уже неделю объезжавшему села и асиенды в поисках надежных поставщиков для флота, такая жизнь была совсем не в тягость. В его прошлом хватало настоящих лишений и он не видел повода для жалоб ни в необходимости размачивать черствый хлеб в вине, ни в ночлеге на тюфяках из мешковины. Напротив, ему нравилось общаться, смотреть, слушать и запоминать. Конечно, ему не хватало книг. Зато вечерами было вдосталь времени делать заметки, благо бумагу, чернила и перья агенту флота выдавали бесплатно. А записывать было что. Например, обманчиво-простодушные размышления поселян, полные лукавства и намеков.
Но больше всего поводов для размышлений ему давало провинциальное дворянство, среди которого еще встречались носители старомодных нравов и понятий. Взгляды этих идальго формировались не реальной жизнью. а старинными романами и песнями. Сочувствуя его ранам, они абсолютно серьезно рассуждали о том, что аркебузы и мушкеты – подлое оружие. Обсуждая городские нравы – гневно клеймили своих отпрысков за расточительность и разврат, сетуя на то, что дуэли, из божьего суда, выродились в грешное удовлетворение гордыни. Все это говорилось с высокомерием, достойным грандов, смотревшемся смешно и грустно на фоне ветхих поместий, потертой одежды и щитов с облупившимися гербами.
Каждая такая встреча все больше укрепляла повидавшего свет ветерана в том, что вся империя постепенно превращается в такого вот провинциального дворянина, кичащегося свершениями предков, жалеющего о славном прошлом, но неспособного содержать в порядке собственный дом и предпочитающего не замечать прорех на одежде.
«С каждым годом нас все меньше боятся и над нами все чаще смеются. Самое грустное, что живя в мире своих грез, мы даже не замечаем этого смеха» – размышлял ветеран, неторопливо трясясь на костлявом одре по пыльной дороге. От меланхоличных мыслей и жары он потихоньку начал засыпать, а потому, в первые мгновения, принял за сонное видение удивительную картину, которая открылась ему, когда он обогнул холм с ветряком. Навстречу ему ехал рыцарь с поднятым копьем, в латах и в причудливом шлеме. Рядом с ним трусил толстячок на ухоженном ослике. «Либо мне напекло голову, либо одержимость провинциалов стариной зашла слишком далеко», – подумал ветеран, протирая глаза. Но поравнявшись со странной парой он увидел, что ошибся и искренне расхохотался, показывая все свои шесть уцелевших зубов. Толстяк сопровождал повозку, на которой красовалось соломенное чучело на соломенной же лошади, вооруженное копьем из оглобли и наряженное в ржавые древние доспехи. Шлемом оказался начищенный до блеска помятый медный тазик цирюльника. Видя веселье путника толстяк охотно остановился.
– Неплохо вышло, а? – спросил он, протягивая ветерану бурдючок с вином. – Вот, везу нашему мельнику, – и он махнул рукой в сторону холма. – Его, беднягу, совсем замучили вороны. Он и пообещал весь год молоть бесплатно зерно тому, кто его от них избавит. Как думаете, мой Дон справится с этой работенкой?
– Не знаю, как вороны, но я твоего благородного рыцаря точно никогда не забуду – ответил ветеран, доставая из кошеля медяк и протягивая толстяку, – Вот, возьми, право же, твой Дон развеселил меня больше, чем заправский комедиант.
Продолжив свой путь ветеран еще несколько раз оглядывался на постепенно удалявшееся пугало. «Может ли быть лучший образ нашего дня? – думал он, – Пожалуй, этот анекдот стоит того, чтобы сохранить его на бумаге».
Иллюстрация: Иллюстрация к первому изданию романа «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский», 1605 год