Мириофэн

Ночь опустилась на город тяжёлой пеленой. Воздух пах пылью, маслом и старой медью — запахами мастерской, в которой жил Мариус почти всю жизнь. Он сидел на своём низком табурете, обложенный механизмами, как старыми друзьями. Тонкие провода свисали с потолка, лампы мигали, словно глаза, и даже стены, казалось, скрипели от старости, но не от усталости — от верности. Он снова чувствовал это дрожание в груди, знакомое. Такое же было перед той зимой, когда город чуть не исчез. Тогда он смог запустить защитные башни. Но больше ни разу они не ожили. Мариус сидел в полутёмной мастерской. Маленький, сухой, с крупными руками и длинными ушами, что трепетали от любого звука. Он был гоблином — но не тем, что носятся по миру торгуя. Его пальцы знали, как гнуть медь, читать схемы, и запускать то, что другие считали сломанным навсегда.

— Не так... не так, — пробормотал он, разглядывая схему. Свет лампы подрагивал. На столе лежали тонкие шестерёнки, стержни с вытравленными узорами, кристалл с трещиной — и всё это он собирал в спешке, как кто-то, кому уже наступают на пятки.

Стук.

Где-то на улице. Возможно, просто кошка. Возможно — нет. Уши Мариуса дёрнулись, но он не обернулся. Только вздохнул и опустил маленький магический паяльник.

— Поздно я за это взялся... старый дурак. Но если не я — кто?

Он открыл ящик под столом. Оттуда, в обёртке из плотной ткани, извлёк прямоугольную пластину из стекла. Тонкую, полупрозрачную. Гравировка была почти не видна — только при свете особого кристалла проявлялась развлетвенная сеть линий, которая сходилась к рисунку к центру,похожему на меч и щит. Ключ к старым защитным механизмам — тем, что спали под городом веками. Тем, что однажды уже спасли его, но ценой, о которой никто больше не говорил.

— Ты упрямая дрянь, — шепнул он стеклу. — Но, может, послушаешь старика, если поймёшь, что всё всерьёз.

Он вдел пластину в углубление механизма. Свет вспыхнул — не яркий, а ровный, мягкий. Что-то внутри щёлкнуло, тонкие шестерни начали двигаться, зубцы встали на место. Всё как надо. Но лишь на миг.

Потом — скрип. Дребезжание. И снова тишина, свет исчез. Мариус скривился, сжал кулаки.

— Сломано... или кто-то вмешался.

Он встал. Ковыляющий, с трудом, но ещё с силой в спине. Подошёл к полке. Там, в банке из тёмного стекла, лежал ещё один кристалл — синий, но с вкраплениями. Он колебался, будто внутри него пульсировала жизнь.

Стук. Уже ближе.

Он не оглянулся. Только положил кристалл в карман. Медленно подошёл к окну, откинул занавеску. Тени. Только тени. Но одна — не двигалась. Стояла, слишком чётко вырезанная из тумана.

Мариус прищурился.

— Я думал, вы придёте. Не к себе же, в конце концов. Наследие Древних — не игрушка.

Он вернулся к столу. На секунду сел. Смотрел на чертёж — прямо, спокойно.

— Если ты не запустишься — я хотя бы не дам тебя тем, кто сломает всё ради власти.

Он взял чертёж — и сунул в скрытый отсек под досками. Засыпал пеплом из печи. Закрыл щелчком.

Шаги за дверью. Больше одного.

Он не стал хвататься за нож. Не стал звать. Только сел снова. Взял в руки старую лампу, что коптила и пахла железом. Вздохнул.

— Ну, значит, время вышло.

Удар в дверь..

Глаза его вспыхнули — не от страха, а от странной, упрямой злости.

— Надеюсь, вы не умеете читать схемы, сволочи. Потому что без них — вы взорвёте город раньше, чем поймёте, как он работает.

И лампа погасла.

На рассвете город казался прежним. Те же крыши, покрытые пыльной черепицей. Те же петухи — слишком громкие и вечно не вовремя. Те же торговцы, выкрикивающие цены на вчерашнюю рыбу, словно надеясь, что голос сделает её свежей — с голосами чуть громче обычного, как будто старались заглушить что-то невидимое. Лёгкий дымок поднимался из труб, как всегда — но не вился, а тянулся. Прямо, ровно, не колыхаясь. Словно город затаил дыхание. Не от покоя — от ожидания. Тишина между звуками стала гулкой. Невидимой паутиной, в которой цеплялись мысли, шаги, дыхание. Как будто что-то сдерживалось, пряталось внутри самой обыденности — и вот-вот прорвётся. Словно в этой тишине прятался крик. «Бей или беги» — предупреждение, что опасность уже совсем близко.

По улицам медленно текла жизнь. Торговцы торопливо накрывали прилавки, убирали лишнее, словно в спешке собираясь покинуть город. Булочница передавала товар без слов — слишком быстро, слишком дешёво, будто стараясь избежать лишних вопросов. Ветер шевелил ветви деревьев, но их листья едва шелестели — будто боялись нарушить тишину. Псы лаяли всё реже, а окна на улицах закрывались крепче обычного, даже под палящим солнцем.

Каждый такой знак складывался в одно — напряжение росло, и город готовился встретить то, что вот-вот должно было случиться.

На тренировочном дворе воздух был прохладным, почти бодрящим. Каменные плиты под ногами чуть влажные от росы. Пыль лежала тонким слоем, готовая взмылить от любого удара. Дерраин двигался: пятка — разворот — копьё — укол. Левая нога — центр. Правая — отвод. Лезвие описывало дугу, оставляя в воздухе невидимый след. Он уже не думал. Делал. Тело вело его само, будто музыка проникла под кожу и управляла каждым движением. Он знал этот ритм. Но сегодня в нём не было утреннего покоя. Была готовность, почти прыжок. Танец с копьём перестал успокаивать — теперь он был предвестником.

Калонис стоял прямо. Не поправлял, не комментировал, не поднимал бровь, когда Дерраин чуть сбился с дыханием. Только смотрел. Жёстко. Словно не на тренировку — на бой. И не на ученика — на воина, которого оценивал. Вер сидел, как обычно, на скамье в тени, но что-то в нём тоже было не так. Фляга — нетронута. Яблоко — отсутствовало. Он не язвил. Не бурчал. Не отпускал колкие замечания. Только щурился, будто прислушивался. Не к тому, что было вокруг, а к тому, что приближалось.

— Где Тиар? — спросил Саэль, подходя и откидывая со лба прядь пота. — Он не пропускал ни дня.

— Не знаю, — отозвался орк, — но его друзья весь вечер искали кого-то. Говорили, странные воины в городе. Непонятные. Слишком тихие.

Кто-то из учеников в дальнем углу уронил палку — звук разорвал тишину, будто лязгнул меч.

— Пахнет грозой, — прошептала Ксиорра.

Она лежала у кованой решётки, почти сливаясь с тенью недалеко от Вермиира. Металлическая чешуя её поблёскивала в тусклом свете фонаря.

Ветер легко тронул листву — лёгкий, как предостережение.

Дерраин замер, копьё медленно опустилось. Его взгляд скользнул по окружающим.

Саэль напряг плечи, орк нервно перебирал пальцами ремень и уставился в землю. На лицах остальных отражалась общая реакция — не страх, скорее настороженность, похожая на ту, что охватывает зверей перед землетрясением. Что-то надвигалось — невидимая тень, которую чувствовали все.

Город словно затаил дыхание. Его голос звучал едва слышным шёпотом — не криком и не слухами, а тонкой нитью, что проскальзывает между шагами прохожих, в шорохе под полами плащей, в мелькании взглядов.

Припасы у торговцев начали исчезать. Не нагло и не с шумом — просто становилось меньше. Один бочонок не доехал, другой — бесследно пропал с телеги. Возчики отводили глаза, будто знали, но боялись сказать.

А ещё — пропал старик Мариус. Ремесленник, который жил на стыке двух улиц, у самой стены, в доме с медными петлями. Тот самый, кто знал, как запускать древние механизмы, оставшиеся со времён забытых цивилизаций. Его мастерская была полна странных устройств — медные шестерни, тонкие проволоки, полупрозрачные кристаллы, светящиеся мягким голубым светом. Он говорил мало, но когда рассказывал, упоминал неведомые знания, переданные ему от предков.

Говорили, что в его подвале хранится чертёж — не простой, а часть Наследия, старинной технологии, которую давно утратили даже самые учёные мира. Схема выгравирована на стекле, покрытом таинственными символами и кодами. Кто-то считал, что это ключ к силе, способной изменить ход истории. Другие боялись — ведь подобные знания всегда привлекали тех, кто не щадил ни жизни, ни нравственности ради власти.

Исчезновение старика вызвало тревогу. Он был последним, кто мог активировать старинные механизмы, которые могли защитить город или, наоборот, стать оружием в чужих руках. Никто не знал, куда он пропал, и что теперь стало с его тайной.

На рынке пошли разговоры.

— Ты слышал? — шептал один лавочник, оглядываясь по сторонам. — Старик Мариус исчез. Тот, что с мастерской у угла.

— Да, — кивнул другой. — Вчера видел, как несколько странных и непонятных бродили рядом. Слишком тихие. Тут говорят, что Мариус хранил там какие-то древние чертежи. Наследие Древних, говорят, — старинные технологии, забытые всеми.

— Если его нет, кто запустит механизмы защиты? Город в опасности.

— Да уж. Это не шутки. Его мастерская — кладезь знаний. Он был последней надеждой.

— Но куда он мог деться? Никто ничего не знает, только пустая дверь и следы борьбы.

Лавочники замолкли, бросая друг другу тревожные взгляды.

Калонис получил весть ночью. Через связного — без имени, без письма, только голос в тени. И на рассвете позвал Дерраина в свой кабинет. Там пахло маслом и пылью, сухой древесиной и железом. Сквозь полузакрытые ставни пробивался тусклый свет, будто мир и сам не хотел вмешиваться.

— Ты должен пойти, — сказал Калонис, стоя у стола. — Не потому, что ты — оружие. А потому, что ты уже часть этого. Я знаю, что они пришли за тобой и я знаю почему. Вермиир мне рассказал.

Дерраин молчал. Плечи напряжены. Ладони сжаты в кулаки.

— Я боюсь, — выдохнул он наконец. — Не за себя. А за них. За вас. За всё, что... стало моим.

Калонис посмотрел на него долго. А потом кивнул — не сурово, не ободряюще. Просто — точно.

— Ты должен пойти, — сказал Калонис, стоя у стола. — Не потому, что ты — оружие. А потому, что ты уже часть этого. Я знаю что они пришли за тобой и я знаю почему. Вермиир мне рассказал.

Дерраин молчал. Плечи напряжены. Ладони сжаты в кулаки.

— Я боюсь, — выдохнул он наконец. — Не за себя. А за них. За вас. За всё, что... стало моим.

Калонис посмотрел на него долго. А потом кивнул — не сурово, не ободряюще. Просто — точно.

— И правильно. Страх — не слабость. Он напомнит тебе, за что ты дерёшься. Он заставит цепляться за жизнь, не распрощаться с ней. И ты справишься, у тебя есть хорошие друзья, учился у меня. Ты же не хочешь опозорить своего учителя? А то найду тебя — и ты поймёшь, что прежние тренировки были разминкой.

Он повернулся и тихо щёлкнул пальцами. За дверью уже ждали трое: Саэль, Седрик, Харрен. Бойцы. Товарищи. Те, кто теперь, как и он, знал: что-то приближается.

— Вы с ним, — сказал Калонис. — Не как охрана. Как плечо рядом.

Саэль кивнул. Его взгляд был острым, но спокойным. Седрик проверил меч на поясе и произнёс:

— Мы не уйдём, пока не узнаем, кто дышит нам в спину.

Харрен усмехнулся:

— А если узнаем — он пожалеет, что дышал.

Они вышли через боковую дверь. По узкому проходу, что знали только местные. Мимо сырого камня, мха, висящих верёвок и спящих кошек. Тишина здесь была другой — липкой. Как перед бурей, которая идёт не с неба, а из глубины. Проход вывел их к задворкам квартала. Узкий переулок, с облупленными ставнями, искаженными тенями и железным запахом в воздухе. Дом ремесленника стоял с открытой дверью. Точнее — выбитой. Петли сорваны, дерево треснуло по волокну, будто от удара топором. Внутри — пусто. Ни запаха пищи. Ни шороха бумаги. Только одинокий свет от свечи, догоревшей до воскового круга. На полу — брошенный браслет. Не серебряный. Обычный — кожаный, с узелками и медной вставкой. Стариковский.

Но всё вокруг — не случайность.

На стене — полосы ожогов, тонкие, будто бились искры. Камень — вздут, местами обуглен. Книга на полу — с оплавленным краем. И в пепле, почти неразличимо — отпечаток сапога. Не просто подошва — узор чёткий, в виде обломанной башни с симметричными окнами по всему рисунку.

— Охотники, — сказал Седрик, опускаясь на корточки.

Харрен наклонился рядом, провёл пальцем по кромке пепла.

— Уже здесь, — проговорил он тихо. — И не прячутся. Это было сообщение.

— Какое? — спросил Дерраин.

Саэль выпрямился, глядя в окно, за которое уже собирались тени.
— Что им не важно, кто следующий.
Все замолчали. Снаружи город продолжал жить — продавали хлеб, лаяли псы, стучали колёса по камню. Но здесь, в этом доме, она уже началась. Тихо, без объявления. Но — началась. И в этот раз она шла не за землю. А за то, что скрывали внутри себя те, кто ещё верил.

Вечер опускался на город тяжёлым, влажным покрывалом. Воздух стоял густой и неподвижный, словно замер в передышке между двумя ударами. Тени сгущались, улицы опустели, и даже ветер притих, словно боялся нарушить хрупкое молчание. Они шли по боковым улочкам, когда вдруг раздался резкий, словно треск сломанного дерева, щелчок — первый сигнал надвигающейся бури.

— Назад! — рявкнул Вер, голос пронзил тишину, но было уже поздно.

Вспышка — мгновенный ослепительный свет, от которого зажглись искры в глазах. Из темноты переулков выскочили семеро — чёрные, словно ночная тьма, без слов и без пощады. Дерраин мгновенно узнал одного из них — с бледными, холодными глазами, тот самый, что мелькал на рынке. На запястьях всех блестели серебряные браслеты, камни в них выкладывали строгое сочетание — чёрный, белый, синий, зелёный, красный.

— Наследие не должно гулять, — с холодом произнёс один из охотников, губы сжались в тонкую линию. — Его либо используют, либо хоронят.

— Я сам решу, что мне делать, — ответил Дерраин, голос прозвучал твёрдо, но без вызывающей агрессии.

— Жаль, — усмехнулся другой, — но ты ведь не думал, что у тебя спросят?

И начался бой — не с паникой, а с чёткой ясностью и непреклонной решимостью. Копьё Дерраина стало продолжением его ярости, пульсировал каждый удар. Один из охотников метнул сеть — словно молнию, она прорезала воздух, но Дерраин холоднокровно разрубил её на лету, древесина скрипнула, а сеть рассыпалась в воздухе. Второй ударил магией — вихрь ледяных игл промчался мимо, но Дерраин мгновенно сменил форму, спустился на чешуйчатые лапы, скользнул словно тень, сократив дистанцию, и сбил врага с ног ударом копья.

Гальтарр сражался рядом, рыча и огрызаюсь, хвостом с силой отбивал удары, лапами отбивал стрелы. Когда один из стрелков выстрелил, дрейк взревел — но не упал. Его глаза вспыхнули огнём, и силы, словно волной, пронеслись по его телу. Харрен нанёс удар, кровь закапала на камень. Седрик сдерживал натиск, прикрывая товарищей. Вер молча вырвал у врага клинок и прорубился сквозь строй — не яростно, а точно, с хладнокровной решимостью.

В какой-то момент всё стихло.
Не сразу, но ощутимо.
Один из охотников упал. Второй отступил — и больше не поднялся, остальные сбежали
Тишина накрыла улицу, как покрывало.

Они стояли посреди побоища, тяжело дыша. Звуки боя ещё звучали в ушах — эхо стали, треск магии, рык дрейка. Но всё было уже позади.

Гальтарр хромал, оставляя за собой следы. Каждый шаг отзывался эхом боли. У Седрика на плече алел ожог. У Дерраина — ссадины, кровь стекала по рукаву. Он стоял над телом поверженного, глаза горели усталостью и решимостью, вдыхая тяжёлый ночной воздух.

— Это ещё не всё, — холодным пламенем в глазах сказала Ксиорра. — Это была всего лишь проверка.

— И мы её прошли, — хрипло ответил Вер.

— Но теперь они знают. Кто мы. Где. Сколько нас.

— Тогда нам пора уходить, — твердо сказал Дерраин.

Город не сразу понял, что его задело.

Магия и бой прошли стороной для большинства. Кто-то услышал грохот. Кто-то увидел вспышку. Но когда всё стихло — каждый, кто был рядом, сделал вид, что ничего не было. Но не глупы — просто привыкли жить на грани, не называя вещи вслух. Но с наступлением вечера город начал меняться.

На улицах не осталось детей. Не играли, не бегали. Даже в укромных дворах царила пугающая тишина. Двери теперь запирались не на щеколду — на засовы. На улицах появилось больше фонарей, но не для красоты — для контроля. Кто-то снял вывеску с лавки. Кто-то продал дом. Кто-то исчез, не попрощавшись.

На городской площади глашатаи зачитывали стандартные сводки — нейтральным тоном, с теми же словами, что и всегда. Но лица их были бледнее. Паузы — чуть длиннее. Проходившие стояли, слушая, но уже не верили. Потому что правда гуляла между строк.

Те, кто сражался, знали — это только начало. Но и те, кто не держал оружия в руках, чувствовали — что-то сдвинулось. Мир, который казался устойчивым, дал трещину. Мелкую, тонкую, но сквозь неё уже сочился холод.

Вермиир шёл первым. Молча. Гальтарр позади, тяжело ступал, но не жаловался. Дерраин держался прямо, хоть и чувствовал, как каждый шаг отдаётся в рёбрах.

Всё, что было до этого дня — распорядки, привычки, страхи, даже тренировки — внезапно показалось далёким, ненастоящим. Как декорации перед бурей. И теперь, когда ткань покоя начала рваться, нужно было решить — они бегут, или идут навстречу. Бежать — значит сохранить себя. Идти — значит рискнуть всем.

Они выбрали второе.
Потому что охотники пришли за Ксиоррой — а она была не оружием, не трофеем, а другом. Их другом.
И оставался лишь один путь — встать между ней и теми, кто хотел превратить её в товар.