Мириофэн

Каждое утро Дерраин просыпался до рассвета — с ощущением, будто тело стало деревянным, слишком плохо слушалось пока он не розминался. Он вставал медленно, как будто поднимал из постели не себя, а чугунную статую в полный рост. Болело всё. Даже то, что не должно было болеть.

А потом — каменный двор, свинцовая палка и взгляд Калониса, холодный и безжалостный. Язвительные комментарии Вера, раздающиеся из-за края тренировочной площадки, где он обычно лениво сидел с яблоком или флягой.

Удары, падения, подъёмы. И снова удары. Тело становилось выносливее — но сознание уставало. Каждый день сливался с предыдущим, как капли пота, стекающие по виску. Иногда он путал команды, иногда ошибался в шаге — и тогда Калонис, не говоря ни слова, просто повторял: «Снова».

И снова шёл. И снова.

По вечерам Дерраин навещал Гальтарра. Дрейк не мог издавать ничего, кроме тихих фырканий и редких утробных звуков, но встречал его всегда одинаково: мощная голова поднималась, хвост один раз ударял по земле. Узкие глаза следили пристально, с той же твердой тяжестью, что и раньше. Иногда он прикасался к его плечу мордой — и это было почти как «рад тебя видеть». Дерраин просто сидел рядом, привалившись к тёплому боку дрейка, и рассказывал, как прошёл день. Слова срывались неохотно, уставшие, но в них была тёплая интонация — как будто он говорил не ради ответа, а чтобы разделить.

— ...и в итоге, я чуть себе не выбил зуб. Представляешь? Калонис сказал, что если я ещё раз так махну, палка просто сбежит от меня, — пробормотал он, уставившись в пустоту.

Гальтарр фыркнул — низко, с хрипотцой, и качнул головой, будто понял. Потом ещё раз — чуть громче, а его хвост дважды стукнул по земле.

— Да-да, смеёшься, значит, — Дерраин скривился. — Тебе-то легко, у тебя хотя бы хвост не отваливается после упражнений.

Он замолчал, глядя, как вечернее солнце ложится на тёмную шкуру дрейка. Тот слегка повернул голову, подставляя ухо ближе, и зрачки сузились от света, но не отводили взгляда.

— А ещё сегодня я прошёл круг без ошибок. Первый раз. Вер не похвалил — сказал, что я просто не успел начудить. Но я видел, как он кивнул. Ты бы видел, как он это делает — будто у него челюсть сводит от добрых чувств.

Дрейк хмыкнул в ответ, язык мелькнул между зубов.

— Да, ты прав. Он такой.

Тишина между ними была не пустой — она дышала. Дерри вытянул ноги, подложил руки под голову и прикрыл глаза. А Гальтарр склонил морду ближе и выдохнул тяжело и спокойно — как друг, который не говорит, но слышит

Прошло шесть дней.

На седьмой — был выходной.

И Дерраин, впервые за долгое время, проспал до полудня. Когда открыл глаза, в комнате было светло, и никто не кричал, не бросал палку, не требовал держать стойку. Он потянулся, зарычал от боли в мышцах — и впервые за неделю усмехнулся. Потому что впереди был день... без палки.

Он проснулся медленно, возвращаясь из хорошего сна — такого, где рядом друзья, родные, и всё просто. Без суеты. На миг он даже не сразу понял, что уже проснулся.

Сначала был только свет. Тёплый, мягкий, золотой — такой, каким он бывает в тех книгах, что заканчиваются хорошо. Солнечные лучи лениво скользили по полу, по стенам, по одеялу. И только потом Дерраин понял, что не чувствует привычной свинцовой тяжести в мышцах. Ни натянутых сухожилий, ни гудящих лопаток, ни ссадин под рёбрами. Только приятную ломоту — будто тело не страдало, а работало, как надо. Он лежал, не двигаясь, прижавшись щекой к подушке, и впервые за много дней ничего не ждал. Ни окрика. Ни палки. Ни «Снова». В голове было глухо и спокойно, как в лесу перед дождём. Сердце билось медленно, даже лениво.

— Сегодня... ничего? — прошептал он в потолок, сам не веря.

Он перекатился на бок, прижал одеяло к груди и блаженно заурчал. Тихо, как кот, которому всё наконец позволили. Ещё минута. Ещё две. Он даже не знал, сколько — только тёплая ткань, солнце и глупое чувство, будто весь мир на мгновение перестал требовать, чтобы он был сильным. Конечно, это не могло длиться вечно.

Что-то массивное, с когтями и характером, цокнуло снаружи по камню. Затем — мягкое шорканье. И через мгновение в окно медленно, как змея в нору, просунулась морда. Узкая, угловатая, с тяжёлым взглядом.

Комната находилась на втором этаже трактира, окна выходили во внутренний двор. Прямо под ними — старая каменная пристройка с покатой крышей, а рядом — огромное дерево, раскинувшее ветви до самого окна. Иногда кто-то из постояльцев спускался с неё вместо лестницы — но сегодня именно по этим веткам карабкался Гальтарр. Его дрейк.

Он уставился на Дерраина как на ленивое недоразумение.

— Нет, — сказал Дерраин, натягивая одеяло до носа. — Я камень, меня нет.

Гальтарр фыркнул, слегка тронув его носом, будто проверяя: живой? Или действительно спит? Ответа не последовало. Тогда дрейк отдёрнул голову, цокнул когтями по подоконнику — дважды, с растущим нетерпением. После чего решительно ткнул его в плечо. Не больно — но уверенно, со знанием дела.

— Да понял я, — простонал Дерраин, поднимая голову. — Прогулка будет. Обещаю. И куплю тебе что-нибудь. Или тебе снова штаны? На этот раз с карманами?

Гальтарр медленно моргнул, будто не оценил шутку, и исчез. Только кончик хвоста щёлкнул напоследок — почти как предупреждение.

В комнате снова стало тихо.

Дерраин сел, провёл рукой по лицу и усмехнулся. Всё тело будто врастало в воздух, тёплое и гибкое. И впервые с тех пор, как начались тренировки, ему не хотелось просто отлежаться. Хотелось... двигаться. Не по полосе. Не под чужим взглядом. Просто — по-настоящему.

Он потянулся всем телом, зевнул и пробормотал:

— Ладно, день. Считай, ты выиграл.

Затем встал, нашёл чистую рубашку, натянул штаны и медленно спустился вниз, направляясь на завтрак. Ступени скрипели, в воздухе витал аромат свежеиспечённого хлеба, тушёного мяса и травяного чая с мятой. День только начинался, но трактир уже дышал теплом.

Ксиорра, выглянув у него из-за воротника, прошептала возмущённо и с достоинством:
— Этот зверь совсем безалаберный. Как трактирщик его на мясо ещё не пустил? Он же всё расцарапал. Наверное, даже потолок. Я видела, как он хвостом сбил вывеску. Это ведь надо умудриться — сбить вывеску хвостом.

Дерраин усмехнулся, но ничего не ответил.

В зале было пустынно. За дальним столом, в полутени, уже сидел Вермиир, развалившись на лавке. Он лениво потягивал что-то из глиняной кружки — судя по выражению лица, далеко не воду. На столе стояла тарелка с надкушенным пирожком. Заметив подростка, демон театрально вздохнул и уткнулся лбом в стол.

— Ну вот, — проворчал он. — Только сел позавтракать, а мне опять жалуются: «Ваш дракон карабкался по стене!», «Ваш зверь пугал посетителей!», «Ваш монстр съел вывеску!»
Он прищурился и ткнул вилкой в сторону Дерраина:
— Почему все думают, что он мой? Это ведь твой когтистый бардак, не мой. Я бы хотя бы поводок купил, или табличку: «Не кормить. Не подходить. Не злить».

— У него есть табличка, — пробормотал Дерраин, садясь. — На лице. Там написано: «Если ты дотронешься — тебе конец».

— Очень вежливо, — хмыкнул Вер. — Ну что, я, между прочим, за тебя снова плачу. Ведите себя прилично. А если начнёшь рычать, как твой ящер, я тебя тоже на улицу выставлю. И даже без хлебушка, будешь просить на улице.

Они начали завтракать. Хлеб был хрустящим, масло мягким, а чай — горячим и терпким, с запахом зверобоя и чего-то цитрусового. За окнами птицы спорили с тишиной, трактир слегка поскрипывал, а где-то в глубине кухни звякала посуда.

— После завтрака пойдём отточим твою магию, — предложил Вер, облокотившись на стол. — А то последнее твоё заклинание выглядело как «упс».

Дерраин потянулся и покачал головой.
— Нет. Сегодня — отдохнуть. Без палки, без магии, без новых синяков. Просто день тишины.

— Отдохнуть? — Вер приподнял бровь. — Что за странное эльфийское слово ты сейчас сказал?

— Рыбалка, — отрезал Дерраин. — Поплавок, тишина, немного рыбы — мечта.

Вер театрально откинулся назад и закрыл глаза:
— Рыбалка... Господи. Мы действительно скатились. Сначала ты — без палки. Потом — без магии. Скоро попросишь вязаный плед и книгу стихов.

— Хочешь — возьмём плед, — усмехнулся Дерраин.

— Только если плед с капканами. И книга про боевые приёмы. — Он сделал глоток из кружки и фыркнул. — Ладно. Рыбалка, так рыбалка. Но если я поймаю очередного пиявкообразного мутанта, ты вытаскиваешь его сам.

— Договорились.

— И ещё. Если комары решат, что я шведский стол — я сброшу тебя в воду. Из принципа.

— Какой ты заботливый, — хмыкнул Дерраин.

— Я вдохновляющий. Всё, марш собираться. Я хочу успеть занять самую красивую кочку на берегу, пока её не занял какой-нибудь вонючий бард с лютней. И еще раз повторюсь, если хоть один комар сядет на меня — прокляну всё живое в этом лесу. Включая тебя. Особенно тебя

— Один? — невинно уточнил Дерраин.

— Да хоть личинка. Не перебивай моё самопожертвование.

Когда они уже выходили из трактира, Ксиорра высунулась из-за воротника Дерраина, окинула обоих холодным взглядом и сказала:

— Рыбалка. Превосходно. Вам осталось только вязать и обсуждать погоду.
— Не смейся над святым, — отозвался Вер. — Это древний ритуал расслабления настоящих мужчин.
— Древний, как ты?
— Я хотя бы не древнее всего Сонитума, в отличие от некоторых — невозмутимо заметил Вер. — Ты, случаем, не присутствовала при изобретении первой удочки?
Ксиорра чуть повернула голову, словно собиралась добавить что-то ещё, но лишь фыркнула — насколько вообще может фыркнуть металлическая ящерица — и скрылась обратно.

После недолгих сборов выбрались втроём: Дерраин, Ксиорра и Вермиир. За спиной — город, шум и пыль, перед ними — тишина, деревья и простор. Гальтарр бил хвостом в нетерпении, пока они не свернули на лесную тропу. Лошадь Вермиира нервно поглядывала на страшного союзника. Едва колея стала шире — дрейк вырвался вперёд. Дерри крепко ухватился за гриву, и губы сами собой растянулись в первую за долгое время настоящую улыбку.

Он не подгонял — Гальтарр сам знал, куда хочет. Сквозь деревья, под склоном, вверх по пригорку. Тропа терялась, но дрейк не снижал скорости. Мчался, как стихия, как живой порыв — уши прижаты, когти стучат по корням, тело выгибается в прыжке, оставляя за собой пыль и листья, взметнувшиеся из-под лап.

Внезапно ящер заметил преграду — огромное поваленное дерево, перекрывшее тропу. Не замедлив шага, он запрыгнул на большой камень у края пути, мощно оттолкнулся и в стремительном прыжке перелетел через преграду, мягко приземлившись на другой стороне.

— Давай! — выкрикнул Дерраин, и голос сорвался в смех, подхваченный ветром.

В лицо хлестал стремительный ветер, листья били по рукам, в ушах звенела скорость. Он едва различал дорогу, но и не нужно было. Это было почти как полёт. Почти.

Когда, наконец, дрейк остановился у ручья — тяжело дыша, но с пылающим взглядом — юный дракон спрыгнул, прислонился к его шее и провёл рукой по грубой, тёплой чешуе.

— Молодец, — прошептал он. — Настоящий ураган.

Дрейк вскинул голову, будто соглашаясь, а потом жадно зачерпнул воды языком. Дерраин отошёл чуть в сторону. Поднял глаза к небу. Оно было чистым, высоким, как будто ждало.

— Теперь моя очередь.

Он вдохнул — и позволил телу измениться.

Сначала — вспышка. Тепло, будто кровь вдруг стала огнём. Потом — звук: треск, щелчки, шелест превращения. Кости вытягиваются, кожа становится бронёй, мышцы смещаются. Крылья — тяжёлые и лёгкие одновременно — вырастают из лопаток, и с первым их движением мир вокруг словно отшатнулся. И хоть для окружающих казалось что его превращение заняло миг, он так соскучился по себе что он растягивал чувство превращения.

Земля осталась внизу. Ветер взревел. И Дерраин стал другим.

Он нырял меж верхушек деревьев, словно сквозь волны зеленого моря. Взмывал высоко вверх, оставляя позади кроны, а затем падал вниз почти вертикально — лишь чтобы в последний миг расправить крылья и взмыть снова. Он играл с ветром, вращался в вихре, кружил над лесными полянами, где солнечные пятна сменялись тенями. Иногда поднимался так высоко, что касался облаков, скользил среди них, где всё становилось светлым и тихим, и казалось, что можно дотянуться до самого неба.

Он не был подростком с усталыми руками. Не был учеником или упрямым выжившим. Он был драконом. Полётом. Стихией. Никто и ничто не держало его — ни заботы, ни страх.

Он ревел — не в ярости, а в восторге. Он чувствовал, как воздух треплет каждую чешуйку, как небо отзывается на каждое движение крыла.

Это был не побег. Не победа. Это была свобода.

Когда он опустился обратно, рядом с ручьём, солнце скользило меж деревьев, а Гальтарр лежал, свернувшись калачиком. Один глаз приоткрыт — как у того, кто видел это уже не впервые и всё равно был впечатлён.

Дерраин снова стал собой — с ногами, руками и обычным лицом. Он сел рядом, дыша глубоко и спокойно. Не усталость, а какая-то внутренняя полнота наполняла его. Улыбнулся — и в этой улыбке не было ни капли напряжения. Лишь ветер и небо, всё ещё живое внутри груди.

— Ну вот, — тихо сказал он. — Теперь можно возвращаться. Наверное, там нас уже совсем заждались.

Гальтарр поднял голову и фыркнул — пожалуй, это был его способ сказать: «Ты заслужил». Или, по крайней мере, «Я не против».

Тем временем, на берегу тихой речушки, Вермиир сидел с удочкой. На лице — выражение мученика, отбывающего наказание за преступление, которого не совершал. Удочка была старая, крючок — кривой, наживка — подозрительно пахла.

— Это не рыбалка, — проворчал он, лениво дёргая леску. — Это заговор.

Ксиорра устроилась рядом, лежала на камне и грелась как обычная ящерица. Металлическая чешуя тускло отражала солнечные пятна, пробивавшиеся сквозь листву. Символ на лбу мерцал, будто затаённо дышал.

— Может, она чувствует твоё нутро, — протянула она. Голос был мягкий, с ленцой, как у существа, которое умеет наслаждаться тишиной. — И не хочет второй раз сталкиваться с Тьмой.

— Рыба не чувствует Тьму, — огрызнулся Вер. — Рыба чувствует червя. Или, в моём случае, его философский призрак. Хотя, кто знает. Может, у неё тоже есть демон. И она отрабатывает контракт — раздражать меня до потери разума.

Плеск. Очередная рыба сорвалась с крючка и, как нарочно, шлёпнулась обратно у самого берега. Почти издевательски. Ксиорра хмыкнула:

— Кажется, твой договор сорвался.

— Я её поджарю, — прошипел Вер. — Найду, выловлю, зажарю и заставлю смотреть, как ем. Неважно, в каком порядке.
— Только сперва поймай.
— Я тебя сейчас и поймаю!
— Меня? Ты тем более не поймаешь, — парировала она, усмехаясь. — Только заставишь ещё больше смеяться.

Он бросил на неё взгляд, но вместо язвительного ответа усмехнулся и вновь посмотрел на воду.

Некоторое время они молчали. Лес шумел. Ветер касался поверхности воды, как будто гладил. Птицы перекликались в верхушках деревьев. Где-то далеко раздался хруст — наверняка Дерраин, снова гоняющий Гальтарра по буреломам.

— Всё же, — сказал Вер наконец, понизив голос, — в такие моменты я почти верю, что мир ещё может быть... ну, не нормальным — хотя бы живым.

— Это иллюзия, — откликнулась Ксиорра. — Но приятная.

— А тебе нравится иллюзия?

Она чуть склонила голову.

— Иногда, — сказала она. — Особенно, если в ней есть тепло. И немного глупости.

— У нас с избытком второго. А с первым... — он взглянул на своё отражение в воде. — Учусь.

Она не ответила. Только вытянулась, как ящерица, приняв солнечный свет на грудные пластины. А Вермиир резко встал и прищурился, будто решил, что рыба — теперь его личный враг.

— Всё. Больше никаких разговоров. Сейчас будет дисциплина, — пробормотал он и воткнул удочку в берег почти с торжеством.

Он сделал глоток из фляги, затаился, как хищник. Даже Ксиорра перестала комментировать и только покосилась боковым зрением. Минуты тянулись. Тишина сгущалась, как заговор. И тут — дёрнулось.

Вер рывком подцепил удочку. Леска натянулась. Вода всплеснула — не рыба, нет, целый водяной вихрь, будто кто-то снизу ругался на всём древнем языке болот.

— Ага! Вот ты где, зараза! — воскликнул демон, вставая. — Давай, сражайся, я готов!

Ксиорра с интересом повернула голову. Крючок из воды не появлялся. Леска натягивалась пугающе сильно.

— Или это водяной дракон, — заметила она. — Или ты зацепил подводного гиганта.

— Даже если да — я его зажарю!

Последний рывок — и...

— Сжалься надо мной — со смехом сказала Ксиорра.

Из воды вылетел... ботинок. Удочка треснула в руках Вера, как старый позвоночник. Леска оборвалась с характерным «пинь», и всё закончилось: всплеск, дрожь, и — тишина. Удочка, почив в бою, повисла у демона в руке, согнутая и жалкая.

— Она забрала мою удочку, — сказал он после паузы. — Эта чешуйчатая ворожея забрала мою единственную удочку.

Ксиорра медленно кивнула:

— Это было очень... символично.

— Я буду мстить, — мрачно произнёс Вер. — Найду этот пруд. Найду её стаю. И распишусь у них на чешуе.

— Возможно, она уже рассказывает другим рыбам о своём подвиге.

— Я надеюсь. Потому что в следующий раз я приду с сетью. И взрывными зельями.

Ксиорра встала, потянулась и ухмыльнулась:

— Это была лучшая неудачная рыбалка, на которой я когда-либо присутствовала.

— И последняя, — буркнул демон.

Они развернулись и пошли к костру. Вода за их спинами снова стала тихой — но, казалось, оттуда доносилось ехидное бульканье.

Уже почти дошли до костра, когда Ксиорра остановилась.

— Подожди.

Вер обернулся — и увидел, как она наклоняется к речке, выжидает пару секунд... и молниеносно выхватывает что-то из воды. Хлопок лапы. Всплеск. И вот в её когтях извивается небольшая, но настоящая рыба.

Ксиорра повернулась к нему с самым невозмутимым видом и подтолкнула лапкой, как трофей:

— Наш улов. Это тебе не женщин тискать и вино пить. Тут голова нужна.

Вер уставился на неё. Потом — на рыбу. Потом снова на неё.

— Ты издеваешься...

— Я просто делюсь. Гостеприимство, — невинно отаетила она. — Кроме того, лапа — тоже инструмент.

— Это была диверсия. Это был саботаж. Это был плевок в душу рыболова!

— Ты сам сказал, что с сетью придёшь. Так что я просто опередила.

Он взял рыбу, мрачно уставившись на неё, как будто ожидал, что она начнёт смеяться.

— Я не скажу Калонису, — пообещала Ксиорра. — Пусть думает, что ты её заговором добыл.

— Я всё равно поджарю её. Даже если она — твой агент.

— Отлично. А я пока послушаю, как ты жалуешься на коварный речной сговор.

— Она существует! — рявкнул Вер, но уже без злобы.

Рыба в руках трепыхнулась, будто поддерживая его. Ксиорра засмеялась. Её смех был лёгким, почти щекочущим — и неожиданно тёплым.

Они пошли к костру, и тень на лице Вера начала исчезать. Почти.

— Но в следующий раз, — буркнул он, — я приду с гарпуном. И проклятьями.

— Не забудь наживку, — ответила она. — А то опять Тьма испугает.

К вечеру они собрались у костра. Гальтарр лежал неподалёку, свернувшись полукольцом, как огромный зверь, которому впервые за долгое время позволили просто быть. Пламя трещало, швыряя искры в вечернее небо. Над углями шипела рыба, пахло дымом, солью и лесной прохладой. Вермиир, сидя с удочкой, что-то ворчал на тему «проклятой рыбной династии» и «сопротивляющейся добычи». Ксиорра лишь молча поглядывала в воду — и едко комментировала каждый раз, когда наживка уходила впустую.

А Дерраин сидел у костра. Глядел на угли, молчал, потом сказал:

— Расскажи мне о людях. Я только слышал в сказках и немного от тебя, а ты их видела, жила с ними.

Ксиорра не сразу ответила. Она смотрела в огонь, будто пытаясь разглядеть что-то в его глубине. И только когда ветер качнул пламя — заговорила.

— Люди были велики, Дерраин. Велики не числом, а мечтой. Они могли строить города в небе и дороги под морем. Давать зрение слепым и голос тем, кто не говорил. Их магия была в знаниях, в дерзости, в умении не сдаваться. Они лечили землю, восстанавливали разрушенное, строили миры из камня и света. Они могли заставить землю родить там, где была только соль, и очищать воду, чёрную, как смола. Они могли бы спасти всё.

Она замолчала — на вдох.

— Но не захотели.

— Почему? — тихо спросил он.

— Потому что те, кто имел власть, решили иначе. Решили, что ресурсы — их. Что спасение — невыгодно. Что помогать — дорого.

Пламя треснуло, бросив искры в небо.

— Они резали леса под корень, чтобы построить ещё один дворец. Сливали яды в реки, из которых сами же пили. Обещали чудеса и строили оружие. Их города пахли металом и гнилью, и всё же они считали себя самыми чистыми. Они устраивали войны за воду, пока дети умирали от жажды у порогов их домов. Они клялись спасать друг друга, но торговали жизнями своего народа как скотом.

Ксиорра посмотрела прямо на Дерраина. В её голосе звенела усталость:

— Они могли... но им было плевать. Каждая их башня была сложена из чужих костей. Каждое богатство — из крови тех, кто не дожил до рассвета. Они выбрали золото вместо жизни. И когда их мир начал рушиться, они грызлись между собой за обломки, вместо того чтобы остановиться и восстановить заново.

Она чуть наклонила голову, голос её стал тише, но тверже:

— Они продавали будущее по кускам. Строили золотые храмы, но забывали о тех, кто стоял внизу, под пылью. Они оставили свои города без защиты, обрекли народы на голод и разруху. Они выбирали богатства, и каждый выбор был как маленькая смерть. И однажды этих смертей стало слишком много.

Она перевела взгляд на него.
— Так они исчезли. Не потому, что не могли спастись. А потому, что решили, что их мир стоит дешевле, чем их власть.

Ксиорра подняла взгляд.

—Но были и другие. Те, кто шёл в гибнущие земли, пытался спасать, восстанавливать, исцелять. Но у них не было ни армий, ни поддержки. Только руки, сердце — и слишком мало времени. Они тушили пожар ковшами воды, пока остальные продавали уголь.

Пламя костра вспыхнуло ярче.

— Люди были великими. Великими творцами — и чудес, и бедствий. Их города были чудом. Их равнодушие — проклятием. Они умели дать надежду... и отнять всё.

Дерраин сжал ладони.

— И это всё? Всё, что осталось?

— Наследие. И охотники за ним. Остались тайники, технологии, знания — и те, кто их ищет. Кто хочет использовать. Кто хочет уничтожить. Кто хочет — понять.

— Я не понимаю, — прошептал он. — Почему они не сделали больше? Почему отвернулись?

— Потому что удобно. Потому что легче. Потому что доброта — невыгодна. И потому что любой, даже добрый человек, если ему не мешать... может выбрать молчание. И пойти за толпой. За тем что им вещают. Зачем думать? Так проще.

— Потому что те, кто держал власть, решили иначе. Они стремились к экспансии — захватывали чужие земли, гнали армии на чужие народы, расширяли свои границы, — но при этом не заботились о тех, кто жил в их собственных городах. Голод, болезни, разорение — всё оставалось за их стенами, словно проблемы чужих. При этом народ считал, что на чужих землях всё ещё хуже, что им завидуют и хотят отобрать — но на самом деле единственный, кто отбирал у народа, была власть.

— Они бросали своих людей на растерзание, — добавил Вермиир. — Пока новые флаги поднимались над чужими берегами, дома рушились, а голодные умирали в тишине.

— Спасение казалось слишком дорогим и неприбыльным — лучше было завоевать новое, чем защищать своё.

— Такова была их политика. И их выбор.

С минуту стояла тишина. Только потрескивали угли. Потом раздался голос:

— Вот поэтому, — сказал Вер, — я не верю в человечество как в проект.

Он сидел на коряге, руки на коленях, в глазах отражался огонь.

— Я видел подобных. Умных. Талантливых. Храбрых. Но всё равно — каждый раз, когда приходило настоящее решение, в игру вступали одни и те же: страх, жадность и гордыня.

Ксиорра молча кивнула. Вер продолжил:

— Они могли спасти мир — и вместо этого сожгли его. А потом ещё и обвинили в этом тех, кто уцелел. Так всегда, удобно когда перекладываешь вину на других.

Дерраин не смотрел на них. Он глядел в землю.

— А мы?

— А вы пока ещё не приняли решения, — сказала Ксиорра. — Но уже идём. Куда — зависит от того, кого слушаем.

Они замолчали. Только треск огня, редкий стрекот жуков и дыхание спящего дрейка.

На обратном пути Дерраин шёл молча.

Не потому что устал — наоборот, тело после рывков и полётов гудело живым напряжением. Воздух был прохладным, лёгким. Мышцы ныли приятно. Но внутри... будто пусто. Будто в груди кто-то задул свечу, оставив только тонкую дорожку дыма.

Он не смотрел по сторонам — только в землю. Под сапогами трещали сухие иглы, тропинка петляла между деревьев. Всё было как обычно. А в голове звучал голос Ксиорры.

«У них было всё. Они могли. Но выбрали — не помогать.»

Дерраин вспоминал, как пламя отражалось в её чешуе, как она говорила спокойно, почти равнодушно — без злобы, но с памятью, в которой чувствовалась боль. В каждом её слове звенело: «Потому что доброта — невыгодна. Спасение казалось слишком дорогим и неприбыльным..

Они могли вернуть леса. Поднять города. Напоить выжженные земли. Сохранить жизни. Спасти — или хотя бы их не отбирать. Но не захотели.

Сжал кулаки. Не от гнева. От... бессилия. От того, что впервые понял: гибель — не всегда катастрофа. Иногда это выбор — медленный, последовательный, незаметный. Ценой, измеряемой в миллионах мёртвых.

Люди сами обрекли себя. Свою цивилизацию. За золото. За власть. За ещё один шаг в сторону пьедестала, на который никто уже не смотрел.

Они строили чудеса — и оставили их гнить. Знали, как лечить землю — и топтали её сапогами из стали. У них были армии, технологии, магия, знания. Всё, чтобы спасти мир.

И они его продали. Сами себе, за бесценок.

И когда наконец всё рушилось — бросили тех, кто звал на помощь. Закрыли глаза. И дали миру сгореть, молча. Что тяжелее? — думал он, глядя в землю.

Удары палки? Камень под лопатками? Кровь на ладони?

Или вот это — знать, что было возможно иначе. Что была дорога — и они сами свернули. Не потому что не знали. А потому что не хотели.

Он шагал молча. Один шаг. Второй.

Дорога вывела из леса. За спиной — костёр, речка, день, который был почти счастливым.

Впереди — огни трактира.

А внутри — тишина. Глубокая, гулкая. И только где-то в ней — едва слышное:

Зачем они так сделали?

И ещё тише:

А ты... что сделаешь?