Мириофэн

Когда Дерраин спустился в общий зал, Вермиир все так же сидел за столом, лениво крутя в руках кружку с горячим чаем. Демон выглядел на удивление бодрым и трезвым, что само по себе было странно. Рядом лежало что-то длинное и тщательно замотанное в грубую ткань — предмет, который сразу привлёк его внимание.

— Доброе утро, Гроза Огров, — протянул Вермиир, не поднимая глаз.

Подросток сел напротив и первым делом удивлённо посмотрел на кружку.

— Чай? — выдохнул он. — Ты серьёзно? С утра?

— Ты так удивлён, будто я обычно с утра кувшин пойла осушаю, — хмыкнул демон, прикасаясь к кружке пальцем.

Юноша пожал плечами, и его взгляд скользнул к завёрнутому предмету.

— А это что у тебя?

Демон с ухмылкой похлопал по свёртку.

— Садись давай, завтрак стынет. Твоё новое оружие. Копьё, а не палка. Не хочешь же ты, чтоб тебя за шуганули из-за какого-то деревянного кола?

— Моё...? — с трудом выдавил, глаза округлились.

— В номере откроешь, — отмахнулся демон, как будто это было что-то само собой разумеющееся. — Не будем пугать народ раньше времени.

Он кивнул на стул.
— А теперь садись и завтракай.

Вермиир лениво улыбнулся.
— У меня есть дела. А ты... попробуй не вляпаться в неприятности.

Он сделал глоток чая, на мгновение задумался, а потом с легкой насмешкой добавил:
— И никого не протрезвляй.

Дерраин только фыркнул.
— А ты не напивайся до беспамятства.

Вермиир театрально приложил руку к сердцу.
— Ты ранил меня в самое сердце.

— Ещё нет, но, если продолжишь... — подросток усмехнулся, наслаждаясь лёгкой игрой.

Вермиир рассмеялся, отставил кружку и встал.
— Ладно, малец. Гуляй, развлекайся, но не суйся, куда не просят.

Он махнул рукой и растворился в толпе.

Дерраин допил чай, вытер ладони о штаны и вздохнул.
— Ну, пойдём, Ксиорра?

Ящерка тихо шевельнулась у него под курткой.
— Я уверена, что ты найдёшь способ вляпаться во что-то.

— Ну, если и найду, — усмехнулся Дерраин, — буду выглядеть абсолютно невиновным.

Она тихо вздохнула, но ничего не ответила.

Сонитум был огромен.

Разные существа сновали туда-сюда, торговцы наперебой зазывали покупателей, по булыжным мостовым катились повозки, запряжённые лошадьми. Кто-то спешил, кто-то плёлся, вдыхая аромат утреннего хлеба и дыма. Дерраин смотрел на всё это с растерянным восхищением — его селище было тихим, размеренным. Здесь же всё кипело, словно в этом городе даже воздух не знал покоя.

Ксиорра тихо пошевелилась у него на плече.
— Это не те города, что я помню, — прошептала она.

— В смысле? — удивился он.

Она замерла, будто борясь с тем, что поднималось из глубины памяти.
— Там тоже были улицы. И дома. Только вывески светились даже днём. Они не гасли никогда. Всё было ярким — слишком ярким. Как будто сам город боялся темноты и пытался ослепить жителей. Чтобы никто не заметил, как всё гниёт изнутри.

— Башни лезли в небо, словно хотели урвать кусок облаков. Люди гордились ими, словно это были их достижения. Чем выше — тем больше они кричали миру: «мы — сильнее, мы — выше, нам должны поклоняться».

Она обвила его шею хвостом, чуть сильнее, будто ища опору.
— Людей с детства учили, что они — Избранные. Что рождены править. Что другие народы — слабее и должны подчиниться. Что жалость — это признак глупого. А кто сомневался — тот исчезал.

— Правда им не нравилась. Её называли враждой. Поэтому они прятались. Не за дверями — в бликах, в голосах из зеркал. В штуках, что держали в руках с утра до ночи. В устройства, в чужие голоса, в яркую жизнь. Переставали думать. Потому что думать — больно. Но и эти штуки были не их, через них им говорили, что думать.

— Дети росли, думая, что остальной мир им что-то должен. Что они — свет, а другие — грязь. Даже не враги — просто тени, с которыми не стоит считаться.

Её голос стал тихим и тяжёлым.
— Люди перестали говорить друг с другом, лишь шептались. Потому что стены слушали. Потому что каждый мог быть доносчиком. Там, где становилось слишком тихо, знали — кого-то уже забрали. Иногда — семьи. Иногда — только детей. Не было разницы, если ты идешь против системы и думаешь сам, значит ты враг. Там не было жизни. Только блеск. Только гордость. Только холод. Даже солнце не грело. Оно выжигало.

Дерраин сжал край куртки, будто это могло защитить от её слов.
— Теперь всё иначе, — сказал он слабо, но с надеждой.

Ксиорра фыркнула.
— Здесь... пока не так. Но я знаю, как выглядит ложь, если она улыбается. — ящерица замерла. — Иногда тьма не приходит с криком. Она входит в дом с чашкой чая и говорит: «Это ради твоей свободы».

Дерри задумался и тихо спросил:
— Как назывался твой мир?

Автоном опустил взгляд в землю, голос её стал едва слышным, словно тянула тяжёлую память:
— Террарион...

Словно выплёвывала имя проклятого мира, где земля не смогла вынести тяжесть лжи и иллюзий. И где-то глубоко внутри Дерраин всё ещё слышал её слова: «Иногда тьма улыбается».

Они шли молча, и лишь спустя минуту понял, что разговор увлёк их настолько, что они почти не заметили — вышли на широкую площадь. Большую часть её занимали шатры, прилавки, запахи, крики — живая ярмарка, вросшая в город, как сердце в грудь.

Она была как живое существо. Дышала, пульсировала, жила своей плотной, бесконечно пёстрой жизнью. Шум напоминал прибой: волнами накатывал то смех, то ругань, то звон колокольчиков и надрывные выкрики продавцов. Над всем этим витал плотный коктейль из запахов — пряностей, жареного теста, копчёного мяса, фруктов и чего-то жгучего, от чего щекотало в носу. Дерраин замер, сделав шаг в этот гудящий водоворот. Он ощущал себя каплей в бурном потоке. Его мир всегда был тише — не беднее, просто иначе. Там слышно было, как капает вода, как хрустит снег под копытами, как стрекочут кузнечики в траве. А тут всё кричало и требовало внимания.

— Пахнет неплохо, — буркнула Ксиорра из-под куртки, — но слишком много движения.

— Это город, — отозвался он, — всё и сразу.

Торговцы выкрикивали на перебой:

— Лапки саламандры! Свежие! Ещё дергаются — признак качества!

— Чистая бирюза из гор Тал'Миара! Украшения, что спасают от зависти!

— Пироги с сыром и луковыми лепестками! Горячие! Как у вашей бабушки — только вкуснее!

Толпа двигалась, как живой организм. Кто-то прошёл с подносом, наполненным дымящимися чашами. Кто-то нес шкуру зверя — пахнущую кровью. Мальчишка в лохмотьях проскользнул между тел, пытаясь стащить кошель — и был пойман за ухо с ругательствами, больше похожими на обряд.

Дерраин засмеялся — неловко, но искренне. Он чувствовал, как в груди покалывает лёгкий восторг. Жизнь, не приглушённая страхом.

— Не расслабляйся, — прошипела Ксиорра, — на нас кто-то... смотрит.

Он обернулся. Тень в арке дрогнула и исчезла. Никого. Но взгляд чувствовался — как липкая пелена, невидимая, но цепкая. Они снова повернулся к торговым рядам — и тут перед ним возник гоблин. Невысокий, с широким ухом и цепким взглядом.

— Уважаемый юноша! — воскликнул он. — У вас лицо... чистое. Ужасно. Вас жизнь ещё не помяла, да? Исправим!

Он шустро достал амулет — странный, блестящий, с пёрышком и зубом.

— Это защитит вас от проклятий. И от глупости. Хотя, в вашем случае, не уверен, что разница есть!

— Отстань, Зиль, — прошипела женщина за его спиной. У неё были змеиные глаза. — Этот не для нас.

Гоблин испарился, будто понял: этот зевака, не просто мальчишка. На одной из улиц пахло чем-то сладким и пряным. Дерраин остановился у лавки с фруктами. На прилавке лежали плоды, похожие на персики, но ярко-синие, вытянутые и с гладкой кожурой.

— Это тиола, — пояснил продавец. — Растёт только в землях эльфов. Очень сладкая.

Не задумываясь, Дерраин купил один. Он откусил кусок — сочный, сладкий, но с лёгкой кислинкой. Вкус напомнил о доме. Где-то в глубине памяти всплыл голос матери:

"На одних фруктах большим и сильным драконом не станешь."

Он усмехнулся и продолжил путь. Музыка становилась громче — звонкая, обволакивающая, словно струилась не только по воздуху, но и по костям. Звуки звенели в ушах, как капли серебра.

На площади, отгороженной разноцветными флажками, выступали акробаты. Шесты, словно стволы деревьев, уходили вверх, соединённые канатами и кольцами. Акробаты двигались, будто не знали, что такое гравитация. Один скользнул по ленте, закручиваясь в спираль и останавливаясь в последний момент, зависнув вниз головой. Его плащ развевался, как крылья. Другой забрался выше всех, встал на одну руку, замер, а затем, выпрямившись, сделал прыжок в воздух — и его на лету поймала воздушная магическая сфера. Толпа ахнула. Сбоку фокусник вытащил из шляпы чёрную птицу, отпустил — она распалась на сотни светящихся бабочек. Одна села на руку Дерраина и растаяла, как дым.

— Это... — начал он, но не нашёл слов.

— Иллюзия, — прошептала Ксиорра. — Но удивительно красивая.

Она наблюдала, затаив дыхание. Не боялась, не комментировала — просто смотрела, впервые без цинизма. Следом вышли жонглёры с мечами. Они крутили их с бешеной скоростью, ловя на кончики пальцев. Одна из девушек-фокусников, смуглая, с серебряными татуировками на лице, подняла ладонь — над ней возникла миниатюрная сцена, в которой разыгрывался бой мини-дракончика и мага. Миниатюрные куклы двигались сами, огонь и вода сталкивались в крошечном вихре.

Девочка из толпы воскликнула:

— Он как ты! — и показала пальцем на Дерраина.

Присутсвующие рассмеялись.

— Что-то в этом есть, — прошепал он Ксиорре, — может, я тоже кукла в чьей-то руке?

— Если так, — прошептала она, — то пусть эти руки будут добрыми.

Финал наступил внезапно: трое акробатов взобрались на верхний шест, взялись за руки и оттолкнулись.
Они не упали — вспорхнули. Магия поймала их в воздухе, и начался танец: они закручивались, рассыпались и вновь соединялись, в спирали света и сверкающих искр. На миг казалось, будто они стали птицами — неуловимыми, настоящими, свободными.

Вокруг них вращались кольца, то сужаясь, то расширяясь, а в воздухе сверкала пыльца, словно звёзды сошли на землю.
Потом — плавное падение, как будто не вниз, а домой. Все трое опустились точно в центр сцены. Фанфары разорвали тишину, а толпа взорвалась овациями.

Ксиорра не сказала ничего — просто тихо шевельнулась под одеждой. Её дыхание было неровным.

— Всё в порядке? — шепнул он.

— Я вспомнила, — ответила она, — как когда-то... я тоже летала.

Когда представление закончилось, маленькая девочка прошла с шляпой по толпе. Он не пожалел нескольких медяков. Они это заслужили — за красоту, за свет, за то, что хоть на миг всё стало легче.

Толпа постепенно начала расходиться, а откуда-то сбоку донёсся яркий, живой звук — не похожий ни на что, что он слышал раньше. Дерраин потянулся к нему, словно звук звал его.

Он вышел на небольшую площадку, где трое гномов играли простую, но захватывающую музыку: один бил в барабан, другой перебирал струны гитары, третий пел. Подросток подумал, что никогда не слышал ничего подобного — музыка была простой, но глубокой, будто рассказывала о гномах и их чувствах, о радостях и страхах, которые он тоже понимал.

Когда ноги устали, он направился к фонтану, чтобы присесть и умыться. Там, в полумраке, звучал совсем другой звук — чистый и нежный. Он заметил странную пару: вампира и фею.

Вампир держал на плече новый для Дерраина инструмент — маленькую гитару, по которой водили палочкой, издавая необычайно нежные, звенящие звуки, проникающие прямо в душу. Фея пела — её голос был невероятно нежным и грустным, словно лёгкий ветерок, пробегающий по озёрной глади на закате. Она мягко мерцала и плавно кружила вокруг вампира, словно танцуя в такт скрипке. Казалось, между ними была невидимая нить — то ли старая клятва, то ли память о чём-то утраченном. Он играл, не глядя на неё, но каждый её поворот отзывался в изгибе мелодии, будто они говорили без слов.
Дерраин замер, погружённый в музыку, которая казалась рассказом о старом мире, и впервые почувствовал, что этот город живёт не только ярко — он ещё и чувствует. Медленно звуки утихали, растворяясь в вечернем воздухе, оставляя за собой лёгкое эхо в душе.

Улицы пустели, солнце уже скрылось за крышами, и город стал другим — менее шумным, менее живым. Тени вытянулись, и даже свет фонарей не казался надёжным.

Ксиорра шевельнулась под курткой.

— Нам пора возвращаться, — прошептала она. — Здесь мне не нравится.

Он кивнул. Повернул к ближайшему перекрёстку — и остановился.

Из одной из узких улочек донёсся крик. Страшный. Разорванный. Полный боли.

Он замер.

— Это ловушка, — шепнула Ксиорра.

— Может быть, — тихо ответил он. — Но если нет?

Он сделал шаг в сторону крика.

— Ты не обязан, — сказала она.

— Знаю.

И вошёл в подворотню.

Там пахло сыростью и ржавчиной.
Каменные стены были облиты чем-то тёмным — то ли водой, то ли кровью. В воздухе ещё дрожало эхо крика, будто не желало умирать.

Дерраин увидел их. Пятеро стражников прижались спиной к стене. Напротив — огры. Крупные, грязные, с пёстрой кожей. Улыбались. Двое с обнажёнными мечами, один с дубиной — на ней уже запеклась кровь. Двое стражников лежали. Один стонал. Двое ещё стояли, но шатались, как свечи на ветру.

Бандиты приближались, неторопливо, как кошки. С наслаждением.

Один из огров заметил юного дракона.
— Малец? Потерялся? Сейчас поможем... остаться тут навсегда.
Он поднял меч. Другой засмеялся — мерзко, с хрипотцой.

Дерраин шагнул вперёд и поднял руки. Огры переглянулись — кто-то фыркнул, кто-то усмехнулся. Мальчишка с вытянутыми руками? Смешно. Но воздух треснул. Вспышка света разорвала сумрак — ослепительная, как молния. Между стражниками и нападавшими возникла золотая стена – живая и пульсирующая.

— Отойдите, — тихо сказал он. — Пока можете.

Один из огров прищурился.
— Мальчишка с игрушками...
Другой шагнул — занеся меч. И тогда вспыхнул свет. Будто небо рухнуло на улицу. Десятки крошечных звёзд вспыхнули вокруг —
яркие, слепящие, они взрывались, как хлопушки,
окружая огров мерцающим хаосом. Один зажмурился, другой вслепую махнул мечом.
Третий споткнулся и рухнул, с лицом, полным ужаса и непонимания.

На миг всё стихло. А звёзды всё ещё висели в воздухе —
тухли одна за другой. Двое отшатнулись, ослеплённые, замахали руками. Один споткнулся о мёртвого и упал.

Вожак — может, самый старший — шагнул вперёд с хриплым рычанием.
— Думаешь, испугаешь светом?

И тут Дерраин сделал второе движение — почти не осознавая. Световые диски, как у того ангела, сорвались с его ладоней и ударили по ногам огра Он рухнул, заорав, схватившись за колено. Между пальцами выступила алая струйка. На миг повисла тишина. Только стон. И звенящее эхо боя.

— Уходим, — скомандовал вожак. — Сейчас сбегуться. И не только простое зеваки.

Они отступили. Не бегом, а медленно, глядя в глаза. Один, проходя мимо, провёл пальцем по горлу и скалясь прошептал:
— Запомнили тебя, светлячок.

Он стоял посреди улицы, тяжело дыша. Ксиорра молчала, но он чувствовал её напряжение — не от страха, а от чего-то глубже, словно она улавливала то, что он ещё не понимал.

Опустился на колени у первого стражника. Ранен — но жив. Приложил ладони к ране. Свет — тёплый, тусклый — медленно втекал в тело. Рана начала затягиваться. Следующий. Пот струился по лицу, сердце колотилось, словно сейчас вырвется из груди. Но вдруг магия стала слабеть. Свет едва мерцал, словно капля воды на раскалённом песке, руки тяжелели, словно сопротивляясь последнему усилию. Опыт подводил — он ещё не знал, как удержать свет в этом бою с жизнью и смертью.

Он пытался снова и снова, но выходила лишь слабая искра — капля света, которой явно не хватало.

— Нет... только не снова... — прошептал он, голос дрожал, но в нём звучала решимость. В памяти вспыхнуло прошлое — тот миг, когда он не смог спасти караванщика, когда сила ускользнула, и жизнь оборвалась. Сердце сжалось от страха повторения той боли, от ужаса потери.

Стражник дышал — медленно, прерывисто. Его взгляд встретился с Дерраином — не со страхом, а с тихим, почти смиренным принятием. Это лишь усиливало холод отчаяния, сковывающего подростка.

Но в глубине души, на грани бессилия и падения, вспыхнул взрыв — не магия, а неукротимая воля, рожденная из смешения страха и надежды, жажды не потерять ещё одного.

С криком, рвущимся из глубины души, он собрал всю свою силу — больше, чем когда-либо — и создал самый большой круг исцеления, осветив всю подворотню ярким светом. Его руки засияли, и тело стражника откликнулось этим светом — словно вспыхивая изнутри.

Секунда. Вторая. И вдруг умирающий вдохнул полной грудью — жизнь вернулась.

Он остался на коленях, чувствуя, как мир вокруг постепенно обретает форму. Тепло исцеления ещё отдавалось в ладонях, но в груди уже тяжело давила усталость, словно груз, который нести было всё труднее.

— Ты спас нас, — тихо произнёс один из уцелевших, прикасаясь к груди. — Спасибо...

Дерраин молчал. В голове всё ещё гремел крик боли и надежды.

Он думал о том, как раньше видел, как жизнь ускользают сквозь пальцы, и как тогда — тогда — он ничего не мог сделать. А сейчас... сейчас он вытащил с самой грани — протянул руку туда, где, казалось, уже не осталось света. Это ощущение было одновременно страшным и невероятно тяжёлым — груз ответственности теперь ещё плотнее лёг на плечи.

— Но теперь ты в их списках, — сказал другой, голос холоден и резок. — Эти твари не прощают. Им всё равно, справедливость это или нет. Ты стал помехой.

— Этого достаточно, — вмешался третий голос наполнен был усталостью и предупреждением. — Спасибо тебе за помощь, но помни — они вернутся. И не одни.

—Мы не забудем, — вновь сказал первый, и в его голосе звучала твёрдая решимость. — Если тебе когда-нибудь понадобится помощь — знай, мы рядом. Ты спас нам жизнь, теперь мы обязаны помочь тебе.

Дерраин не ответил. В груди бушевал смешанный вихрь — облегчение от спасения и страх от предстоящей опасности. Больше никому не позволит уйти в тьму. Он не будет бессильным.

Но для него — не хватало одного. И пошел в трактир, не видя дороги от усталости. Ему хотелось найти уголок, где можно было бы просто опуститься, отпустить все страхи.

Дерраин вошёл в трактир, будто шагал сквозь воду. Всё внутри было расплывчатым: огни, голоса, запахи — он просто шёл, потому что надо было дойти. Вермиир сидел у окна с кружкой — уже не чая, но и не пьяный.

— Ну? — спросил он, даже не обернувшись.

— Случилось... кое-что, — Дерраин сел рядом, устало.

— Видел кровь?

— Она осталась на моих руках, — тихо ответил Дерраин.

— И останется. Не на коже — в тебе, — хрипло отозвался Вермиир. — Привыкай.

Он повернулся, глядя пристально.

— Ты, дракон, избрал свет. Я уважаю выбор. Но только если ты понимаешь, что выбрал.

Дерраин нахмурился.

— Я выбрал защищать. Исцелять. Делать то, что правильно.

Вермиир фыркнул.

— «Правильно» — это роскошь сказок. Твоя стихия, свет... Он может исцелить, но может и ослепить. Может согреть, а может испепелить. Всё зависит от того, в чьих он руках.

Провёл пальцем по столу, словно стирал невидимую пыль, и заговорил медленно, подбирая слова:
— Или ты думал, что если выбрал свет, то все сразу падут ниц, как перед героем из сказок? В жизни так не бывает. Многие мечтают о свете, как о спасении, а о тьме — как о враге. Но мир устроен иначе. Свет и тьма — не добро и зло. Это две стороны одного клинка, который режет одинаково безжалостно.
Тихо усмехнулся, но в этом смехе не было радости.
— Светом можно ослепить. Светом можно сжечь до костей. А тьмой... тьмой можно укрыть, дать передышку, спасти то, что дорого.

Вермиир замолчал. Пламя в его глазах на миг потухло, он смотрел сквозь огонь в какие‑то свои воспоминания.
Он посмотрел на подростка, глаза стали темнее.
— Свет порой убивает больше, чем тьма. Потому что свет слепит, и в нём легко потерять себя. Он требует, чтобы ты был идеалом, связывает руки, заставляет играть по правилам, которые не всегда справедливы. И ты можешь сломаться, потерять себя.
— Тьма же... она не про зло, как тебе кажется. Это — тишина перед бурей, укрытие для тех, кто устал бороться. Тьма даёт шанс сбежать, шанс на другую жизнь, шанс выжить там, где свет сломал всё.

Выдохнул, и в этом выдохе была тяжесть прожитых лет:
— Так скажи мне, мальчик, кто для будет героем? Тот, кто слепо идёт за светом? Или тот, кто прячется в тени? Герой — тот, кто может жить в этом мире, признавая и свет, и тьму, и не боясь взять на себя тяжесть выбора.

Вермиир откинулся, откинул голову, закрыл глаза — словно устал от собственных мыслей.
— Забудь всё, чему тебя учили про свет и тьму. Это не добро и зло. Это инструменты. Оружие. Клинки. И клинок сам по себе не злой и не добрый. Важно только, чья рука его держит... и для чего.

Он посмотрел на Дерраина пристально, так, что тот не смог отвести взгляд:
— А теперь спроси себя, мальчик... если однажды придётся, сможешь ли ты поднять свой свет, зная, что этот свет может ранить? Или удержишь его, и тогда погибнут те, кого мог бы спасти?
Он говорил тише, почти шёпотом:
— Добро и зло — не в магии. Они в выборе

Взглянул прямо в глаза:

— Не то, что ты держишь в руке, определяет, кто ты. А то, что ты с этим делаешь. Это твой и только выбор. Спасти или уничтожить.

Дерраин не ответил. Просто посмотрел на руки. Свет в них уже угас, но память — нет.

— Я не хочу быть героем. Я хочу, чтобы выживали. Те, кто может. Те, кто должен.

Ксиорра подняла голову, глаза её слегка сузились, а голос стал тише, но уверенным, словно она говорила не просто с Дерраином, а с самой жизнью:
— Знаешь, кто-то думает, что жизнь — это прямой путь, и если ты всё сделал правильно, то придёшь туда, куда хочешь. Вот только жизнь — не дорога с указателями, а скорее лабиринт с кучей тупиков и дверей, которые не всегда открываются. Правильных решений нет. Есть лишь выбор, и ты делаешь его вслепую, на ощупь, иногда даже не замечая, что выбираешь вовсе не то.

Она улыбнулась — чуть горько, чуть по-другому.
— Поступать правильно — это не состояние, не цель, а постоянная борьба с собой, с обстоятельствами, с бессмысленностью. Каждый раз — новая ставка. Иногда выигрываешь, иногда проигрываешь. И никто не даст тебе гарантий, что завтра будет лучше.

— Иногда правильный выбор — это просто меньшее из зол. А иногда — самая большая ошибка, о которой никто не узнает, кроме тебя. И это нормально. Потому что настоящая сила — не в том, чтобы быть идеальным, а в том, чтобы идти дальше, несмотря на страх и сомнения.

— Так что забудь сказки про героев, у которых всё просто. В жизни герой — это тот, кто не перестаёт идти, даже когда вокруг — только тьма и грязь. И каждый твой шаг — это уже подвиг.

Вермиир кивнул.
— Вот. Слушай её. Мудрее, чем выглядит.

Повисла пауза. За окном гас свет.

— Тогда пусть так, — тихо сказал Дерраин. — Но, если я ошибусь... я возьму это на себя.

Вермиир кивнул.

— Вот это уже ответ взрослого.

Он хлопнул его по плечу:

— Завтра — начнём серьёзно.

Дерраин кивнул, но внутри чувствовал не облегчение — скорее, предчувствие. Завтра действительно начнётся что-то серьёзное.

Они молчали. Просто сидели втроём, в полумраке трактира, за простым деревянным столом — как семья, которая ещё не признала себя таковой, но уже связана общим выбором.

Снаружи гасли последние огни города. А внутри — впервые за день — стало немного тише.