Говорят, сегодня будет звездопад 2

С наступлением весны солнце пригревало уже с самого утра и сквозь окна, покрытые рисовой бумагой, пробивались рассветные лучи. Внутри дома с соломенной крышей было всего две комнаты. Тёплый дым давно впитался в его деревянные стены и стал здесь полноправным жильцом.

— Матушка! — раздался со двора звонкий девичий голос. — Матушка, ты идёшь? Эти двое опять пытаются скормить псу сушёную рыбу!

Не получив ответа, девушка строго посмотрела на брата, за которым, горцуя и пуская слюни, бежала дворняжка. Ставя руки в боки, она обратилась к другому из них:

— Бан Чан-оппа! Ну ты хоть будь умнее. Иди и помоги матушке с едой.

Не успели парни обернуться, когда из дома вышагнула женщина лет сорока с двумя мисками каши в руках.

— А соль положила? — лукаво прищурилась её дочка, Исыль, подбегая ближе.

— Положила, положила. Не шуми.

Мать ловко пристроила посуду на низком столике во дворе и уселась рядом. Пальцы её покрывали мозоли от стирки и другой тяжёлой работы. Но манера держаться и аккуратная улыбка ещё выдавали в той бывшую госпожу.

— А ну, все умылись? — спросила она. — Собаку же трогали!

Коротко кивнув, Чанбин сразу направился к бадейке с водой.

— Ну вот, — вздохнула Исыль, — эта ледышка даже не удосужилась утра доброго тебе пожелать. Опять, кстати.

— А ты не ворчи, — мать легонько шлёпнула её по плечу. — Иди садись, пока каша тёплая.

Девушка громко фыркнула, но послушалась. Уселась на циновку, поджимая под себя ноги, и тут же принялась беспокойно накручивать на палец прядь, выбившуюся из вечно растрёпанной косы. Волосы её были вьющимися и немного пушистыми — прямо как у двоюродного брата.

Когда Бан Чан подошёл к столу, Исыль уже вовсю уплетала свой завтрак.

— Оппа, — позвала она с набитым ртом, — садись быстрее, а то я еле твою еду у Чанбина отбила.

Устроившийся с краю стола Чанбин даже бровью не повёл на это. Он смотрел куда-то вдаль, за пределы хлипенького забора, будто там происходило что-то невероятно важное. Чан по-доброму усмехнулся и сел напротив сестры. Его одежда — чужая, великоватая, подвязанная верёвкой вместо пояса — сидела на нём уже привычно.

Некоторое время за столом раздавался лишь стук деревянных ложек. Но, не выдержав долгой паузы, Исыль вдруг заговорила:

— Матушка, — она отправила в рот ложку жидкой каши. — А ведь вчера тётка Совон опять пыталась сосватать меня за своего сына. Говорит, негоже юной девушке без жениха ходить. А я ей и отвечаю: «Да я бы с радостью! Вот только не за того, у кого зубы чернющие, как у демона».

Не поднимая глаза от миски, мать ровно спросила:

— И что она?

— А что она? Обиделась конечно! Говорит, язык у меня как помело. И вообще не о калеке она своём говорила.

— А кто тебе ещё в женихи нужен? — хмыкнул Чанбин. — Думаешь, тебя сведёт судьба с сыном какого-нибудь чиновника?

Исыль тут же поморщилась и замахала руками:

— Фу! Никогда! Все они расфуфыренные индюки, — взглянула на Чана и сразу поправилась: — Кроме брата, конечно.

Тот неловко улыбнулся, но неожиданно заметил странный взгляд тёти на Исыль. Женщина перевела глаза и на него, затем тихо сказала:

— Язык у неё действительно острый. Прямо как у мамы твоей.

Ложка Бан Чана замерла на полпути.

— Бывало, скажет что — не знаешь, плакать или смеяться. Любила людей проверять на устойчивость. Так, не со зла...

Женщина вздохнула, словно застарелая обида ещё не иссякла с годами.

— Помню, как она злилась, когда я отреклась от семьи. А сейчас, наверное...

Исыль перестала жевать. Посмотрела на Чана, потом на мать. Та неожиданно покраснела до корней волос.

— Милый, — женщина виновато прихлопнула рот ладонью. — Я не специально. Прости меня глупую! Давно же не виделись...

— Знаю, — голос его был ровный, но в глазах что-то дрогнуло. — Она тоже не специально. Просто... такая уж была моя матушка.

За столом стало так тихо, что было слышно сопение пса в будке. Даже Чанбин перестал смотреть за забор и медленно перевёл взгляд на брата.

Чан хорошо помнил тот день, когда всё изменилось. День, когда господин Бан вернулся с очередного заседания во дворце. Тогда он смело заметил, что сила правителя не в наказаниях, а в заботе о народе: из-за постоянных чисток люди уже постепенно теряли к нему доверие.

Как и следовало ожидать, скоро в их поместье нагрянули проверки. Они ничего не нашли, но родителей Бан Чана казнили, а всё имущество конфисковали. Самого же парня не тронули — за него успел похлопотать близкий друг. Однако оставаться в столице было нельзя: милость короля могла в любую минуту обернуться гневом.

Женщина вздохнула.

— Ешьте, — сказала она, первой нарушив молчание. — Остынет.

Исыль уткнулась в миску и стала мешать ложкой, не поднимая глаз. Даже раздражающую прядь, снова выбившуюся из косы, не стала трогать.

Бан Чан посмотрел на сестру и вдруг улыбнулся. Протянул руку и аккуратно заправил волосы за ухо.

— В тётю пошла, — тихо сказал он. — И это... это неплохо.

Исыль подняла на него глаза — удивлённые, немного влажные. И робко улыбнулась в ответ. Чанбин снова вернулся к разглядыванию щёлок в заборе, но от Бан Чана не скрылось, как губы того дрогнули в усмешке, похожей на одобрение.

Чан уже стал забывать, какого это — с утра до заката выводить тонкими кистями стихи прославленных поэтов и готовиться к государственным экзаменам.

За забором, куда часто смотрел его брат, по утрам всё чаще собирались и перешёптывались люди. В стране давно ходили слухи о надвигающейся смуте. Король искал изменников среди знати, но чем больше людей попадало под подозрение, тем напряжённее становилось в столице.

Парень не был привередлив в еде. Но сейчас с тоской вздохнул, вспоминая, как порой матушка клала в миску его каши мелко нарезанные фрукты.

— Бан Чан, ты чего? — Исыль склонила голову, разглядывая лицо двоюродного брата. — Что, тебе тоже соли мало кажется?

Девушка уже собиралась обратиться к матери, но тот быстро остановил её:

— Всё хорошо. Спасибо.

После смерти родителей у Чана не было другого выхода, кроме как идти на север. Здесь жила его тётя — родная сестра матери, отрёкшаяся двадцать лет назад от семьи ради бедного возлюбленного. Хотя парню запрещалось видеться с «опозорившей семью» роднёй, в детстве он каждые полгода выбирался к тётке под видом загородной охоты с тем самым другом.

Теперь Бан Чан спал на циновке дяди, который ушёл на заработки в столицу. Работал в поле, рубил дрова, а светлая, привыкшая к тени кожа, постепенно обретала золотистый оттенок под лучами палящего солнца.

***
Рынок в уездном городе гудел с самого утра — торговцы громко зазывали к своим прилавкам, скрипели телеги, визжали куры. Люди двигались плотной массой, и казалось, что воздух становится гуще с каждым шагом.

— Смотри, вон там продаются башмаки качжуксин! — Исыль шла между братьями, вертя головой и едва не врезаясь в прохожих. — Мои давно уже истоптались... А здесь — нитки! Матушка просила их купить, не забудьте.

Чанбин шёл молча, но каждый раз послушно поворачивал голову в указываемую ей сторону. Чан следовал чуть позади.

— Оппа, — девушка обернулась к нему, продолжая двигаться спиной вперёд. — Ты только не женись, ладно? Пока ты рядом, обещаю отшивать всех женихов. Будем всегда втроём. Как сейчас, ладно?

Бан Чан сделал вид, что не расслышал её:

— Это ты мне?

— Ну не Чанбину же! — усмехнулась она, указывая на брата, несущего два мотка простой ткани в руках. — Этот и так никуда не денется, а ты... вдруг решишь вернуться?

— Не вернусь, — спокойно ответил парень. — Куда мне?

Исыль мгновенно просияла и схватила его за рукав.

— Тогда пойдём! Мне тут надо кое-что глянуть...

— Куда? — не понял Бан Чан.

— Косметика! У нас таких денег нет, но... одним глазком ведь можно?

Он хотел было пойти за сестрой, но Чанбин уже сворачивал в другой ряд.

— Нам за луком, — напомнил он. — И нитками.

— Исыль, мы быстро, — сказал Бан Чан. — Одна справишься?

Девушка рассмеялась.

— А ты что-то смыслишь в помадах? Конечно. Встретимся на этом же месте.

И она нырнула в толпу, торопясь к заветным прилавкам.

Быстро купив нитки, братья же двинулись к овощным рядам. Чанбин так внимательно ощупывал связки лука, проверяя, не подгнил ли тот, что Бан Чан не мог с усмешкой не заметить:

— А ты разбираешься в луке даже лучше, чем наша Исыль в спорах.

Ответом стал короткий кивок — скорее бездумный, чем согласный с этими словами.

Бан Чан был бы и рад помочь с продуктами: пытаясь до этого разглядеть что-то в яблоках, тряся и стуча по ним, как делали другие, а затем повалив целый ящик на землю, ему было просто велено стоять в стороне.

— Здесь так много людей, — оглядываясь по сторонам, заметил он.

— Рынок, — пожал плечами Чанбин.

К это времени у старой деревянной балки собралась небольшая толпа. Чан краем уха прислушался к разговору.

— Срочно набирают, говорят, — тут же донёсся до него хрипучий мужской голос. — На кой им даже молодняк в государственное войско понадобился?

— За серебро ещё, — задумчиво хмыкнул кто-то другой. — Ясно же, что хотят нас первыми под мечи пустить. В столице считают, что восстание начнётся именно на севере.

Бан Чан с интересом развернулся на брата, но тот продолжал заниматься луком.

— Пустые разговоры, — сухо ответил Чанбин. — Сами же слухи порождают.

Люди говорили тихо, но слишком часто оглядывались по сторонам. Будто сами не верили, что им за эти слова ничего не будет. Бан Чан невольно вспомнил отца. Тот тоже говорил тихо — но без страха.

Когда братья вернулись к назначенному месту, Исыль ещё задерживалась. Им не составило никакого труда найти её среди одного из прилавков с косметикой. Там девушка стояла с коробочкой пудры в руках и о чём-то разговаривала с незнакомцем, державшим позади себя чёрного породистого жеребца...

— Просто в знак извинения, — донеслось до них из толпы. — За испуг.

Чанбин нахумрился: обычно сестра с презрением относилась к знати, а тут стояла смущённая, с краской на щеках и сжимала в руках подарок от незнакомца.

— Что там? — тихо спросил он, делая шаг вперёд.

Но Бан Чан замер.

Осанка, голос, манера держаться — он узнал бы это из тысячи. С губ сорвалось почти беззвучное:

— Тэвон...

Всадник обернулся, словно действительно что-то расслышал за своей спиной. На его лице мелькнуло изумление, потом радость, а затем что-то ещё, что Бан Чан не успел разобрать.

— Жив, — облегчённо выдохнул его лучший друг. — Я искал тебя.

Тёмный жеребец прикрыл глаза и пару раз громко фыркнул, словно разделяя радость хозяина от встречи.

Бан Чан не верил, что им ещё когда-либо удастся встретится. Хотя Тэвону строго наказали забыть имя «сына предателей», он сразу направился на север, как только надзор со стороны родителей и слуг немного ослаб.

По дороге Тэвон сделал небольшую передышку и так забрёл на рынок в одном уездном городе. Бездумно гуляя по рядам с косметикой и уже собираясь уходить, его внимание привлекала девчонка, пытающаяся дерзко уговорить торговку отдать ей что-нибудь подпорченное или не пользующееся спросом за полцены.

— Ну почему нет? Почему? — не унималась Исыль. — Вы не смотрите, что я хиленькая на вид! С чем вам можно помочь?

Девушка не успела договорить. Ведь пудра, которую она недавно вертела в руках, теперь белой вуалью рассыпалась по земле, а деревянная коробочка отлетела куда-то на дорогу.

— Ах ты паршивка! — тут же всплеснула руками торговка. — Зачем брала вещь в руки? Как теперь платить будешь?!

Исыль остолбенела. Она держала косметику крепко, прекрасно зная, какая у той была непозволительная цена. Но внезапное ржание лошади, раздавшееся за спиной, заставило её вздрогнуть — и выронить пудру на дорогу.

Пока она судорожно думала, поздно ли уже бежать прочь, то уголки её глаз покраснели, а глаза защипало.

— Вы в порядке? — Тэвон спрыгнул с седла раньше, чем сам понял, что делает.

Лошадь недовольно фыркнула, и девушка даже не успела понять, в какой момент тревога сменилось оцепенением. Тут же две тяжёлые серебряные монеты упали с характерным звоном на прилавок.

— Хватит за две пудры? — спросил он.

Исыль стушевалась, когда ей неожиданно даром протянули столь желанную вещь. Она замотала головой и попыталась вежливо отказаться от подарка. Но парень сам вложил в её ладони пудру и ласково сказал:

— Нет, случившееся произошло по моей вине.

Девушка шмыгнула носом, растерянно разглядывая незнакомца в богатых одеждах.

— Возьмите это, пожалуйста. В знак извинения. За испуг.

***
Навестив друга однажды, вскоре раз в каждые две недели Тэвон заезжал на север страны. Для отца он придумывал разные отговорки о вылазках то на охоту, то на поиск нового лука в пригороде. В первое время Исыль его дичилась, но потом привыкла. И теперь вечерами они часто уходили на речку, говоря остальным, что хотят поискать у воды красивые камни.

Но возвращались всегда только с мокрыми рукавами и глупыми улыбками.

Чанбин хмурился, но молчал. Бан Чан наблюдал за ними и не знал, радоваться за счастье близких или всё-таки тревожиться.

Прошло несколько месяцев. И одним вечером, когда все уже собирались ужинать, Исыль отложила ложку в сторону, будто собираясь с духом, и вдруг просияла:

— Я замуж выхожу.

Чанбин поперхнулся супом, а мать поражено выдохнула.

— За кого? — спросила она, не веря своим ушам.

— Ну матушка, — щёки девушки почти горели. — Мой Тэвон-и... Тэвон сказал, что свадебные подарки будут сейчас как раз кстати — денег же меньше стало приходить от отца.

Бан Чан прекрасно видел, что с его другом сестра была действительно счастлива. А подарки для семьи невесты могли бы стать приятным дополнением, которое бы значительно облегчило их нынешнее положение.

Мать перевела дух и слабо улыбнулась. Чанбин молчал, но его напряжённые плечи чуть опустились.

***
С деньгами и правда стало туго в последнее время. Средства, которые присылал отец семейства, сначала просто задерживались, приходили в меньшем количестве, а затем пропали вовсе. Впервые за то время, пока Бан Чан жил здесь.

Тётя его, конечно, волновалась за мужа, но старалась виду не подавать. Она выходила в поле раньше обычного, возвращалась позже, и на её лице всё чаще застывала глубокая складка между бровей.

Чан считал запасы. Должно было хватить до нового урожая, если хорошо тянуть. Но если налоги поднимут — а их поднимали каждый сезон — семья не вытянет. Им просто не на что будет жить.

В то же время Тэвон не приезжал уже больше месяца. Он до сих пор не решался писать письма, но хотя бы мог попытаться передать их через кого-то в столице. Исыль донимала брата каждый день:

— Оппа! — говорила она, снедаемая тревогой. — А скажи, вот это слово так пишется? Я хочу спросить его, что случилось?

Бан Чан вздыхал и каждый раз аккуратно откладывал мятую жёлтую бумагу в сторону.

— Не нужно. Он обязательно объявится скоро сам. Видимо, есть причина.

И вот однажды, выйдя в лес за дровами, братья ненадолго разделились. Тогда был сезон грибов, и Чану хотелось собрать немного шиитаке к супу на вечер. Стоило ему пройти немного вглубь, как чья-то рука внезапно схватила его за рукав и дёрнула за кусты.

Чан замер.

— Тэвон?

Друг выглядел уставшим — под глазами залегли тени, одежда была в дорожной пыли. Конь его стоял поодаль.

— Что случилось? — Бан Чан обернулся назад, но брат ещё был далеко. — Ты почему не предупредил? Исыль места себе не находит.

Тэвон отвёл взгляд и только спустя мгновение ответил:

— Я... не смогу на ней жениться.

Чан не сразу понял, что именно услышал. Слова прозвучали будто мимо — слишком тихо, слишком спокойно.

— Что? — растерянно выдохнул он.

— Родители... — друг говорил глухо, словно с трудом выдавливая из себя каждое слово. — Они не были против, пока думали, что она из обедневшей, но всё же знатной семьи. А когда узнали, что она крестьянка, а ещё твоя сестра... — он провёл рукой по лицу. — Нам отказались дать благословение.

— И ты сдался? — голос Бан Чана прозвучал жёстче, чем он рассчитывал.

— А что я мог?

Тэвон резко выдохнул, словно уже не раз сам задавал себе этот вопрос.

— Думаешь, я не пытался? Ещё как! Я приезжал сюда несколько раз за этот месяц. Стоял у леса, смотрел на дым из вашей трубы. Я даже в глаза ей... посмотреть не смогу.

Он не договорил. Отодвигая тяжёлые ветви, навстречу к ним вышел Чанбин, будто всё это время тот стоял где-то рядом. В руке его была охапка прутьев, а лицо выглядело совсем каменным.

— Понятно, — сказал он, тут же бросая ветки на землю.

Друзья встревоженно переглянулись, а конь, привязанный к большой пихте, вдруг стал бить копытом. Встретив на себе взгляд, полный презрения, Тэвон медленно подошёл к жеребцу и вынул из сумки на седле красное яблоко. Под звуки лошадиного чавканья Чанбин шагнул ближе:

— Значит, ты такой же янбан, как другие.

Он медленно напирал, пока его глаза мутнели, словно под коркой льда.

— Понравилось играть с моей сестрой?

Тэвон резко выпрямился, хлопая жеребца по спине.

— Я не играл, — честно ответил он. — Я любил её. И люблю сейчас. Но не могу изменить то, что не в моей власти.

— Не можешь или не хочешь? — Чанбин скривился.

— Что? Да я пришёл объясниться с другом, а не выслушивать оскорбления от какого-то... Отвали.

Медленно кладя топор на землю, Чанбин глубоко вздохнул.

Чувствуя, к чему всё идёт, Бан Чан сразу встал между ними:

— Хватит. Тэвон, ты сам сказал, что приехал сюда ради иного. А ты...

Чанбин дождался, когда разговор окончательно станет для него бессмысленным. Он резво обогнул брата и налетел на Тэвона. Не ожидая удара, сначала тот только пригнулся. Но, быстро выровняв силы, они вцепились друг в друга и покатились по земле. Под спинами их с треском ломались сухие ветки, а дыхание сбивалось, то и дело превращаясь в хрип.

— Чанбин! — пытался разнять их Бан Чан. — Остановись!

Но, видя, что крики не имеют на брата никакого эффекта, он вдруг схватил того за плечи и с силой оторвал от Тэвона. Развернул и толкнул прямо в лесную реку. Чанбин полетел в воду, поднимая вокруг себя грязные брызги.

Тишина. Только вода журчит.

Весь перепачканный и злой, он сидел по пояс в мелкой реке. Лёд в его глазах понемногу оттаивал.

Бан Чан быстро перевёл дух и развернулся к Тэвону. Тот уже поднялся с земли и, молча отряхиваясь, тоже смотрел на друга.

— Иди, — устало сказал Бан Чан. — Поговорим потом.

Тэвон лишь сухо кивнул. Он развернулся и зашагал прочь, ведя лошадь в поводу. К тому моменту на берег выбрался и Чанбин. Отжав наспех мокрую рубашку, тот долго стоял, не поднимая голову.

— Идём домой, — только сказал Бан Чан. — Замёрзнешь.

Всю дорогу братья молчали. Перед дождём птицы стали летать ниже, но одежда Чанбина уже была насквозь мокрая. Лишь у самой калитки он неожиданно вымолвил:

— Прости меня.

— За что? — спросил его Чан.

— За то, что не остановился.

Парень понимающе кивнул.

— И за то, что он...

Чанбин оборвался на полуслове. Глядя на сгущающиеся тучи в небе, он помолчал. Ветер становился сильнее и уже бил по щекам, крася их в розовый. Дверь на калитке недавно покосилась и теперь тихонько поскрипывала. Он со вздохом зашёл внутрь, оставив брата только гадать о своих мыслях.

В этом дворе они ещё детьми убегали от злого петуха. Именно здесь дядя рассказывал их троице сказки, а тётя подкарауливала маленького племянника с дороги и ловила в свои объятия. Тёплый натопленный дом даже сегодня встретил Бан Чана приятным ароматом жареного теста и радостным щебетанием Исыль, которая наконец передала письмо в столицу.

Если ничего не изменится, скоро и всё это могло стать лишь его воспоминанием. Он уже терял дом однажды. Он уже знал, каково это. И всё-таки... решиться на ту идею, что давно не давала ему покоя, Бан Чан пока не мог.

_________________________________________

Готовьтесь удивляться
Всех люблю💞