Поклонник

Эмма.

Я открыла глаза.
И первое, что поняла — я не дома.

Я моргнула. Ещё раз.
Перед глазами — лобовое стекло.
За окном — лес. Рассвет. Тишина.

Я сидела на переднем сиденье, свернувшись калачиком. Ноги поджаты, руки обхватывают колени. На плечах — куртка, тяжёлая, пропитанная запахом одеколона.

— Какого чёрта... — прошептала я, чувствуя, как внутри поднимается что-то между стыдом и растерянностью.

Я медленно повернула голову.

Кирилл не спал.
Он сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на меня. Спокойно. Без улыбки.
Глаза — чуть усталые, но ясные. Как будто он ждал, пока я проснусь.

— Доброе утро, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни тени иронии.

Я сглотнула. Слова застряли где-то между «привет» и «что мы наделали».

— Мы... — начала я, но не смогла договорить.

— Я знаю, — перебил он спокойно.

Я медленно поправила платье.

— Сколько времени? — спросила я хрипло.

— Почти семь.

Семь утра.

Я закрыла глаза, и сжала виски пальцами.

Что я сделала?

— Эмма.

Я не ответила.

— Посмотри на меня.

Я нехотя подняла взгляд.

— Ты жалеешь? — вдруг спросил он.

Вопрос застал врасплох. Я открыла рот, но слова застряли где-то внутри.

Жалею?
Я не знала.

— А если да? — выдохнула я.

Он не удивился. Не вздрогнул.
Просто усмехнулся.

— Тогда это уже неважно, — сказал он. — Потому что изменить ты всё равно ничего не сможешь.

— Смогу! — сорвалось у меня, громче, чем хотелось.

— И как же? Отмотаешь время назад? Сотрёшь всё, что было?

— Если бы могла — стёрла бы, — выдохнула я.

Он хмыкнул.

— Нет, не стерла бы.

— Замолчи, — выдохнула я, чувствуя, как внутри поднимается злость. То, что между нами произошло — это ошибка.

Кирилл выдохнул, откинулся на спинку сиденья и посмотрел в потолок.

— Ошибка значит...

— Да, Кирилл. Всё это... — я замялась, подбирая слова. — Оно неправильно.

— Может, — согласился он. — Но это было по-настоящему ведь?

Я замерла.
Не от вопроса — от того, как он его задал.
Без нажима. Без защиты.
Будто просто хотел услышать правду.

— Это слабость.

Он повернул ко мне голову.

— Слабость — это когда делаешь назло себе. А вчера ты не сопротивлялась.

— Перестань, — я сжала пальцы на коленях. — Не делай из этого что-то большее.

— А если это и было большее? — тихо спросил он. — Ты не думала, что, может, всё, что между нами, — это не про случайность, не про ошибку, а про то, что всё равно должно было случиться?

— Кирилл... ты не понимаешь...

— Не надо, — перебил он и повернул ключ зажигания.

Машина тронулась с места.
Шины тихо зашуршали по влажной земле, и лес начал медленно отступать назад — как кадры из сна, который стирается, стоит только открыть глаза.

Кирилл молчал.
Не включал радио, не задавал вопросов. Только время от времени переводил взгляд с дороги на меня — коротко, будто проверяя, дышу ли я ещё.

— Тебе же плевать, да? — выдохнула я наконец.

Он даже не повернулся.

— На что?

— На всё, Кирилл! На то, что ты сделал, на то, как это теперь выглядит, на то, что... — я запнулась, не в силах закончить.

Он спокойно выдохнул.

— Эмма, не начинай.

— Не начинай? — я усмехнулась. — Ты серьёзно? После всего этого — просто едешь, как будто везёшь кого-то с пикника?

— А как я должен ехать? — его голос стал тише, но опаснее. — На коленях просить прощения?

— Да.

Он резко повернул голову, впервые посмотрев прямо в глаза:

— Замолчи, Эмма.

— Нет! — выкрикнула я.

Он резко нажал на тормоз. Машину повело, шины скрипнули по гравию, и нас качнуло вперёд.

— Эмма, — произнёс он медленно, — если ты сейчас не заткнёшься, мне придется закрыть твой рот другим способом.

— Вот, — прошептала я, откинувшись на сиденье. — Наконец-то. Настоящий Кирилл. Агрессивный, раздражённый, не умеющий держать себя в руках.

— Замолчи, — повторил он, уже хрипло.

Я усмехнулась и покачала головой:

— Ты чёртов придурок, Кирилл!

— Забавно. Ночью ты звучала иначе.

— Это всё алкоголь. Я была пьяна.

— Хватит обвинять меня в том, что случилось!

— Кирилл, ты увёз меня из клуба. Против моей воли. Ты привёз меня в лес. И ты был первым, кто начал это всё. Не я.

— Я не насиловал тебя, Эмма. И ты это знаешь.

Я медленно отвела взгляд.

— Я и не говорю, что насиловал, — отрезала я. — Но ты сам всё закрутил.

— Не строй из себя невинную. Ты знала, к чему всё идёт.

— Я не...

— Не что? — перебил он. — Не хотела этого так же сильно? Не лгала самой себе? Ты можешь сейчас винить меня сколько хочешь, но ты не вырывалась. Не кричала. Ты просто сдалась.

Я сглотнула. Он говорил тихо, почти сдержанно, но в этом голосе не было равнодушия — в нём бурлило всё: злость, страх, боль.

— Я не сдалась. Я... просто не знала, как иначе, — выдохнула я.

Он усмехнулся, отвернувшись.

— Вот и я не знал. Только я хотя бы не вру себе сейчас. А ты... — он повернул голову в мою сторону, — ты сидишь и лепишь из этого драму, где ты жертва, а я — злодей. Тебе так проще, да?

— Катись в ад, Кирилл!

— Не получится, — бросил он спокойно, даже почти с усмешкой. — Я только оттуда.

— Ты считаешь это забавным?! — я обернулась к нему, чувствуя, как в груди поднимается злость.

— Эмма, давай договоримся. Либо мы спокойно доезжаем до твоего дома, либо я найду способ, чтобы ты перестала спорить.

— И какой же?

Он потянулся к бардачку, открыл его и достал рулон скотча и бросил мне на колени.

— Не испытывай моё терпение. Ты же не хочешь, чтобы я реально это сделал?

Я молча покачала головой, не сводя с него взгляда.

Он кивнул, будто удовлетворённый ответом.

— Вот и славно. — Он резко повернул ключ зажигания, и мотор снова загудел. — Сиди тихо, Эмма, а то у меня кроме скотча есть и другие способы, чтобы ты заткнулась — и скотч тут далеко не самый страшный.

Машина резко тронулась с места, разрывая хрупкую тишину, что повисла после его угрозы. Я прижалась к дверце, стараясь занять как можно меньше места, словно пытаясь стать невидимой. Я смотрела в боковое окно на мелькающие деревья, пытаясь не думать о том, что случилось ночью. О его руках. О его губах. О том, как моё собственное тело, предательское и слабое, откликалось на его прикосновения.

— Хватит... — прошептала я, прижимая ладони к лицу.

Но воспоминания накатывали волной: его вес на мне, хриплый шёпот в темноте, мои собственные стоны, вырывавшиеся против моей воли. Я ненавидела его. Всей душой, каждой клеткой... Но в тот миг, окутанная бархатной тьмой, где стирались границы между болью и наслаждением, между ненавистью и страстью — я желала этого больше жизни. Его прикосновения зажигали во мне огонь, которого я не знала, не ведала. Это было слияние, рождённое из страха и запрета, но в нем была дикая, первобытная правда, от которой трепетало всё мое существо.

Машина резко остановилась. Я вздрогнула и подняла голову — дом. Знакомый подъезд, серая стена, тот самый фонарь, который мерцал каждую ночь. Всё выглядело так спокойно, будто прошлой ночи вообще не существовало.

Я потянулась к ручке двери.
Закрыто.

— Может откроешь? — тихо сказала я, не глядя на него.

Он молчал. Только  пальцы постукивали по рулю — медленно, ритмично, раздражающе.

— Открой, — повторила я, громче.

— Подожди, — сказал он наконец, не поворачивая головы.

— Я не хочу ждать.

Я дёрнула ручку сильнее.

— Просто скажи, — произнёс он тихо. — Что ты ничего не чувствуешь.

— Что?.. — я замерла.

— Скажи, — повторил он. — Тогда я открою дверь.

— Ты серьёзно? — я усмехнулась, нервно, с горечью. — Думаешь, я буду играть в твои больные игры после всего?

Он чуть прищурился.

— Я просто хочу услышать это от тебя. Не для себя. Для тебя.

— Для меня? — переспросила я, чувствуя, как в груди нарастает злость.

Он выдохнул, коротко, почти устало.

— Я просто хочу, чтобы ты перестала врать. Хотя бы себе.

Я ударила ладонью по двери.

— Открой, чёрт возьми!

— Нет.

Адреналин ударил в голову. Я рванулась через салон, почти падая с сиденья, потянулась к его стороне, к кнопке на водительской двери. Мое тело легло на него, грудь прижалась к его ногам, дыхание перехватило от ярости и этой внезапной близости.

— Дай... — прошипела я, ловя запах его кожи, тот самый, что помнило мое тело. — Дай мне уйти!

Мои пальцы уже почти коснулись кнопки, когда его рука скользнула по моему бедру. Медленно, почти небрежно, но с такой уверенностью, что у меня перехватило дыхание. Его пальцы прошли по внутренней стороне бедра, поднимаясь выше, к краю короткого платья. Холодный металл зажигалки на его пальце коснулся кожи, заставив меня вздрогнуть.

— Не торопись, — его голос прозвучал тихо, пока большой палец отодвигал ткань платья, обнажая кожу.

Я замерла, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. Его прикосновение было одновременно унизительным и возбуждающим, напоминая о той ночи, когда все запреты рухнули.

— Остановись, — прошептала я, но в голосе не было прежней уверенности.

— Почему? — его пальцы продолжали свой путь, теперь уже касаясь кожи под платьем. — Твое тело говорит иначе. Оно помнит. Как и мое.

Он наклонился ближе.

— Скажи, что чувствуешь, и я отпущу.

Я попыталась резко отпрянуть, но его рука молниеносно обвила мои запястья, скручивая их за спиной. Боль пронзила суставы, заставив меня застыть в неестественной позе.

— Что ты делаешь? Отпусти! — мой голос прозвучал сдавленно, почти панически.

Он прижал меня крепче к своим бёдра.

— Враньё, Эмма. Ты не хочешь, чтобы я отпустил. Ты хочешь, чтобы я заставил тебя признаться.

Его свободная рука скользнула под платье, ладонь обхватила ягодицу. Я задышала чаще, пытаясь вырваться, но его хватка лишь усилилась.

— Твоё тело... дрожит не от страха. А от предвкушения.

— Ненавижу тебя... — выдохнула я, но даже мне это прозвучало фальшиво.

— Лжёшь, — он сжал мои запястья сильнее. — Скажи правду. Скажи, что хочешь этого. Как тогда ночью.

— Нет! Я ничего не хочу и ничего не чувствую.

— А так?

Его рука резко дернула край моего платья вверх, и холодный воздух салона ударил по обнаженной коже. Пальцы впились в плоть, оставляя горящие следы, а его рука прижала меня так плотно, что я почувствовала каждую складку его джинсов.

— Остановись... — прошептала я, но голос предательски дрожал, смешивая протест с мольбой.

— Почему? Твое сердце бьется как бешеное. Ты вся горишь. Это и есть «ничего»?

Его ладонь скользнула между моих ног, и я невольно издала стон и выгнулась, подаваясь навстречу прикосновению, которое одновременно унижало и сводило с ума.

— Эмма... — тихо произнёс он. — Похоже, вот и есть твой ответ.

На секунду в салоне повисла тишина, нарушаемая только нашими учащёнными сердцами.

— Ладно, — он тихо выдохнул, и его пальцы разжали моё запястье. — Хватит.

Щелчок центрального замка прозвучал неожиданно громко. Он откинулся на спинку сиденье, давая мне вернуться на своё место.

— Иди, — сказал он, не глядя на меня. — Пока я не передумал.

Я дёрнула ручку. Дверь открылась.
Я резко толкнула дверь, выходя на прохладный ночной воздух.

— Никогда больше, — выдохнула я, и слова прозвучали чётко. — Не пиши мне. Не звони. И не подходи ко мне. Никогда.

Дверь захлопнулась с оглушительным стуком, словно ставя точку. Я не оглядывалась, шагая по тротуару к своему дому. Но где-то внутри, под слоем гнева и решимости, шевелилось щемящее чувство — будто я только что захлопнула дверь во что-то важное. Что-то, что уже никогда не повторится. Где-то в глубине души, под слоем гнева и обиды, шевельнулось странное чувство — будто я только что захлопнула дверь не просто в машину, а в какую-то другую реальность. Ту, где его руки были не только грубыми, но и нежными. Губы — не только жестокими, но и умоляющими. Где в его глазах читалась не одна лишь одержимость, но и та боль, которую он тщательно скрывал.

Я обернулась. Машина всё ещё стояла на том же месте, безмолвная и тёмная. И в этот миг до меня дошло — он не уедет. Не сдвинется с места, пока я не скроюсь из виду. Пальцы сжали ремешок сумочки. Я ждала, что он высунется из окна, крикнет что-то, сорвётся. Но стекла оставались чёрными, непроницаемыми. Лишь слабый дымок из выхлопной трубы выдавал, что мотор всё ещё работает. И тогда я поняла самую страшную правду. Та дверь, что я с такой силой захлопнула, навсегда останется приоткрытой. Потому что некоторые двери захлопываются не с помощью физической силы, а лишь когда в сердце воцаряется настоящая тишина.