42. Приманка.
Снаружи, за тонированными стёклами пентхауса, наступил август — воздух стал густым, тяжёлым и раскалённым, словно сама природа, как и я, задыхалась в этом зное. Где-то там, в том другом, нормальном мире, обычные люди жили своей обычной жизнью: готовились к университету, строили планы на выходные, смеялись в кафе, целовались под звёздами. А я продолжала существовать в этой каменной, сияющей огнями гробнице, заложница собственного, преданного тела и чужих, древних демонов.
Дверь в мою комнату скрипнула, нарушая гнетущую, ставшую привычной тишину. В проёме, окутанный тенью коридора, стоял Дэмис. Он не произнёс ни слова, не выразил ни единой эмоции на своём бледном, застывшем лице. Его пустой, сонный взгляд скользнул по мне, задержавшись на секунду, будто он механически проверял наличие вещи на полке. Затем он вошёл, его шаги были абсолютно беззвучными по пыльному ковру. Холодные, цепкие пальцы с привычной, бездушной силой впились в моё запястье, в уже знакомое, испещрённое следами место. Я не сопротивлялась. Какая, в сущности, разница? Моя воля была растоптана, тело — истощено до состояния пустой оболочки. Протестовать было так же бесполезно и бессмысленно, как спорить с надвигающимся ураганом.
Он поволок меня по длинному, тёмному, безликому коридору. Стены, казалось, сжимались, впитывая в себя всё новое и новое отчаяние. Мы вышли в гостиную, где под тусклым, мертвенным светом низко висящей люстры уже ждали двое. Грей, развалившись в кресле, с его вечной, ядовитой ухмылкой, застывшей на губах, и Эрман, переминавшийся с ноги на ногу в нетерпеливом, почти детском возбуждении.
— Сегодня, Хлоечка, будет такая прелестная, душевная встреча! — посмеялся Эрман, потирая руки с таким видом, будто готовился к долгожданному спектаклю, а не к очередному акту жестокости. — Твои милые Мордены увидят свою бывалую зверушку. Облезлую, правда, исхудавшую, но всё же живую. Ну, более-менее.
Сердце ёкнуло, совершив болезненный, неуверенный скачок где-то в глубине опустошённой груди. Мордены. Значит, я увижу их? Увижу... Вайша? После всех этих недель мрака, боли и унижений — его лицо? Его глаза? Эта мысль была одновременно мучительной, пронзительной, и в то же время — единственным, едва теплящимся проблеском чего-то, что когда-то напоминало надежду.
Меня грубо вывели из пентхауса, и слепящий, агрессивный августовский свет ударил в глаза, заставив зажмуриться от резкой, почти физической боли. Меня почти втолкнули в чёрный, неподвижный, как гроб, автомобиль. Я вжалась в холодное кожаное сиденье, превратившись в маленький, сжатый комок живого напряжения, и уставилась в окно. Мелькающие улицы города, яркие, шумные, полные жизни, были чужими и нереальными, как картонные декорации в чужом сне. Единственная мысль, горящая в опустошённом сознании, как навязчивая мантра: Я увижу Вайша...
Мы приехали на заброшенный, полуразрушенный стадион на самой окраине Лас-Вегаса. Воздух здесь был неподвижным и густым, пах пылью, раскалённым бетоном и увядающей полынью. Грей провёл нас через разбитые, ржавые ворота, и мы вышли на огромное, пустынное поле, поросшее жухлой, выцветшей на солнце травой.
— Хлоя, только, пожалуйста, не вздумай убегать, — сладко, с притворной заботой проговорил Грей, оглядывая безлюдные, уходящие ввысь трибуны. — Всё равно догоним. И будет неприятно.
— Но всё равно догоним, — как зловещее эхо, закончил Эрман, и его ухмылка в этом безмолвном, мёртвом месте казалась ещё шире и нелепее.
Дэмис стоял рядом, его пальцы, холодные и сухие, мёртвой хваткой впились в моё предплечье. Его голова была склонена набок, дыхание — ровное и глубокое. Он спал стоя. И это уже не казалось странным или пугающим — просто ещё одна сюрреалистичная деталь этого безумного быта.
— А сесть хотя бы можно? — хрипло, почти беззвучно выдохнула я, чувствуя, как ноги подкашиваются, превращаясь в ватные столбики от слабости и страха.
— Сесть? — на лице Грея мелькнуло неподдельное, почти комическое удивление, будто я попросила у него полёт на Луну или вечную жизнь. Он пожал плечами с преувеличенной небрежностью. — Ну, если уж очень хочешь... Можешь сесть. Только смотри, не простудись.
Я почти рухнула на сухую, колючую, неприветливую землю. Дэмис, не выпуская моей руки, с той же безжизненной, механической грацией опустился рядом, его сонная, аморфная фигура в полумраке казалась странным, кошмарным ангелом-хранителем. Я сидела на бывшем футбольном поле, запрокинула голову и уставилась в ослепительно-синее, бездушное, пустое небо. Но краем глаза я непрестанно, лихорадочно металась между тёмными, зияющими входами на трибуны, вглядываясь в густые, непроглядные тени. Каждый шорох, каждый скрип старого, ржавеющего металла, каждый шелест перекати-поля заставлял моё сердце бешено, отчаянно колотиться, словно пытаясь вырваться из клетки грудной клетки. Где же они?!
В конце концов, я уснула прямо на этом поле. Не от усталости, а от полного, тотального истощения — и физического, и душевного. Солнце палило безжалостно, пыль забивала ноздри, а тишина вокруг была настолько гнетущей, что становилась оглушительной. Сознание, не в силах больше выносить это ожидание, просто отключилось, ища последнее спасение в забытьи.
Меня растормошили грубыми, нетерпеливыми толчками. Я открыла глаза, и мир предстал в совершенно ином, зловещем свете. Ослепительный, изматывающий зной сменился глубокими, лиловыми, налитыми тьмой сумерками. Небо на западе пылало последним, алым, как кровь, заревом, а над головой уже зажигались первые, холодные, безразличные звёзды. Наступил вечер.
— Вставай, Хлоя, — раздался над самым моим ухом голос Эрмана, звучавший непривычно серьёзно, без привычной, шутовской насмешки. — Уже скоро. Они идут.
Я медленно, с трудом перевела взгляд с тёмного неба на них. Грей стоял неподвижно, как каменная статуя, его острый профиль чётко и зловеще вырисовывался на фоне багрового заката. Эрман по-прежнему переминался с ноги на ногу, но теперь его взгляд был напряжённым, он блуждал по темнеющим, безмолвным трибунам, выискивая движение. Я не двинулась с места, не найдя в себе ни сил, ни желания подняться. Что, в сущности, изменило бы это движение?
— Ладно, пусть лежит, — проговорил Грей отстранённо, не глядя на меня. Всё его внимание, вся его воля были прикованы к пустым, тёмным воротам стадиона. — Все тут? На местах?
— Да, — коротко, отрывисто бросил Эрман, и в его голосе впервые за вечер прозвучала твёрдая, не допускающая сомнений уверенность. — Все. Ждут сигнала.
О ком они? О чём? Ледяная, ужасающая догадка пронзила меня, как шило. Неужели это засада? Они выманили их сюда? Вайша, Лео, всех остальных? Я — живая приманка, а это пустынное поле — заранее подготовленная, смертельная ловушка?
Я сглотнула ком, вставший в горле, и почувствовала, как сердце начинает отчаянно, бешено колотиться, словно пытаясь вырваться из клетки грудной клетки. Его стук, громкий и неистовый, отдавался в висках, заглушая все другие звуки. Дэмис, всё так же державший меня за руку, теперь лежал на земле, уткнувшись лицом в пожухлую траву, и тихо, почти мирно посапывал. Его сон в самом эпицентре надвигающейся бури, на пороге возможной бойни, был самым жутким, самым откровенным проявлением их нечеловеческой, отчуждённой сути. Мы сидели здесь, в центре этой огромной арены, как актёры, готовящиеся к самому страшному, решающему спектаклю в своей жизни, и занавес вот-вот должен был подняться.
Тишина и это давящее, мучительное ожидание наконец прорвали последние плотины моих мыслей. Внезапно, с такой силой, что аж дыхание перехватило, я подумала о маме с папой. Они там, в том нормальном, солнечном мире, наверное, с ума сходят! Месяц или два. Мучительные дни их дочь пропала без вести. Они звонят в полицию, расклеивают листовки, не спят по ночам, вглядываясь в каждый звонок... Картина их страданий, яркая и мучительная, сжала мне горло ледяной, цепкой рукой.
Но тут же, как слабая, отчаянная попытка самоуспокоения, пришло другое соображение. Вайш. Он же не мог просто так оставить всё. Он наверняка что-то придумал. Гипноз, какая-то их вампирская магия, о которой я так мало знала. Он мог просто подойти к ним и сказать, что мы с ним уехали на море, на неопределённый срок. А с их гипнотическими способностями, могли «внедрить» им эту мысль, сделать её абсолютной, неоспоримой реальностью. Да, скорее всего, так и было. Он же обещал.
От этой мысли, пусть и призрачной, стало чуть спокойнее, чуть менее одиноко в этом аду. Вайш же говорил, что никто из моих близких не пострадает. Значит, так и есть. Значит, они в безопасности, даже не подозревая, в каком кошмаре, в какой бездне я нахожусь сейчас. Это странное, горькое утешение позволило мне сделать чуть более глубокий, чуть менее прерывистый вдох.
— О чём думаешь? — неожиданно, без всякого предупреждения, раздался прямо над моим ухом сонный, монотонный голос.
Я вздрогнула, не заметив, что Дэмис проснулся. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на меня своими пустыми, тёмными, как колодцы, глазами. В них не было любопытства, лишь какое-то механическое, риторическое любопытство.
— Не о чем, — буркнула я, отводя взгляд в сторону, в темноту.
— Врёшь, — он произнёс это без обиды, без злости, как простую, неоспоримую констатацию факта, вроде «трава зелёная».
— Нет.
— Да. — Его голос не изменился. Он просто знал. И в этой его уверенности, в этом проникновении в мои последние, самые сокровенные мысли, было что-то окончательно уничтожающее.
Я повернулась к нему, раздражённая его настойчивостью, этой тупой, механической попыткой ковыряться в моих мыслях, будто в старой ране.
— Мы что, сейчас будем играть в «тяни-одеяло»? — нахмурилась я, и в голосе моём прозвучала хриплая, но живая нота злости. — Ты будешь просто повторять за мной каждое слово, как сломанная игрушка?
Уголок его бледного, бесстрастного рта дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.
— Можем уже поиграть, — парировал он с ленивой, почти незаметной усмешкой. — Только одеялом будешь ты. А игроками — мы и твои милые Мордены. И тянуть будем до тех пор, пока что-нибудь не порвётся. Надеюсь, не ты. Пока ещё вкусная.
Его слова, произнесённые с ледяным равнодушием, повисли в густеющем вечернем воздухе, наполненные зловещим и безразличным предсказанием, от которого по спине пробежали мурашки.
— Заткнитесь оба уже, — резко, сквозь сжатые зуба, бросил Грей, не отрывая пристального взгляда от тёмного, как пасть, входа на стадион. — Я ничего не слышу из-за вашей дурацкой болтовни. Прислушайтесь.
Я невольно цокнула языком, обиженно и бессильно смолкнув, снова превратившись в молчаливый комок страха. Дэмис же просто закрыл глаза, словно эта резкая команда его вообще не касалась, будто он был лишь статистом в этой пьесе.
— Дэмис, не спи, дорогой, — с притворной, слащавой заботой пропел Эрман и, недолго думая, со всего размаху пнул лежащего Дэмиса острым носком ботинка в бок.
Тот отлетел по инерции, бесформенным тёмным комком, и мягко, почти бесшумно стукнулся о грубое бетонное ограждение. Эрман громко и глумливо рассмеялся, довольный своей изощрённой шуткой, его смех раскатисто эхом разнёсся по пустым трибунам.
Я даже не удивилась. Просто чуть вздрогнула от внезапности движения. Здесь, в этом извращённом мирке, давно действовали свои, чудовищные правила, где внезапное насилие было такой же формой общения, как и сонное бормотание.
Грей бросил на эту сцену короткий, полный холодного, почти физиологического презрения взгляд. Никакого гнева, лишь глухое раздражение, будто он наблюдал за вознёй назойливых, глупых насекомых, мешающих ему охотиться. Затем он снова, как маятник, отвернулся, всё его внимание сфокусировалось на одной-единственной точке в темноте впереди.
Дэмис, отлетев, на мгновение так и остался сидеть, вжавшись спиной в шершавую стену, а потом медленно и совершенно бессильно сполз по ней на землю, как тряпичная кукла.
— Придурок, — выдохнул он устало, беззлобно, без единой капли эмоций, как человек, констатирующий, что на улице пошёл дождь. И, кажется, тут же, в этой нелепой позе, снова начал засыпать, его дыхание стало ровным и глубоким.
Мой взгляд, лихорадочный и неустанный, снова и снова скользил по темным, зияющим входам на трибуны, выискивая хоть намёк на движение, на знакомый силуэт. Сердце замирало, сжималось в ледяной комок при каждом шевелении тени, при каждом отдалённом звуке, доносящемся с оживлённой улицы. Когда же он придет? Когда... Мысль билась в измождённом сознании, как птица о стекло, не находя выхода, лишь оставляя кровавые следы отчаяния. Каждая секунда ожидания растягивалась в мучительную, невыносимую вечность, наполненную ёмким страхом и томительной, почти болезненной надеждой.
— Ну чего так долго? — внезапно, сдавленно прорвалось у Грея. Его голос, обычно сладкий, как сироп, и ядовитый, теперь звучал сухо, сдержанно-раздражённо и по-настоящему, до глубины злобно. Он нервно, резким движением провёл рукой по своим идеальным волосам, слегка взъерошив их, сжимая и разжимая. Его терпение, и без того не безграничное, явно подходило к концу. — Эрман, подними этого овоща, твою мать. Концерт скоро начнётся, а наш ударник, блять, спит. Приведи его в чувство.
Эрман, до этого переминавшийся с ноги на ногу, как хищник в клетке, тут же оживился, словно получив долгожданную команду. С довольной, широкой усмешкой он подошёл к бесформенной тёмной куче, которая была Дэмисом. Тот лежал там же, куда откатился после пинка, свернувшись калачиком, будто в утробе.
— Эй, красавчик, подъём! Луна встаёт! — Эрман грубо ткнул его острым носком ботинка в ребро, но никакой реакции, кроме глухого стука, не последовало. Тогда он с раздражённым фырканьем наклонился, вцепился длинными пальцами в плечи Дэмиса и принялся его трясти с такой неистовой, почти истеричной силой, что у того запрыгала, болтаясь, голова. — Вставай, просыпайся! У тебя ещё работа сегодня будет, соня проклятая! — Он выкрикивал это, смеясь, его голос звенел глумливой, притворно-весёлой нотой в звенящей, гнетущей тишине опустевшего стадиона.
Дэмис медленно, с трудом, будто каждое движение требовало нечеловеческих усилий, начал подавать признаки жизни. Сначала из его груди вырвался низкий, протяжный стон, больше похожий на скрип старого дерева, чем на человеческий звук. Потом его рука, тяжелая и неповоротливая, попыталась отмахнуться от назойливых рук Эрмана, но сделала это так вяло, что это скорее напоминало плавник подстреленной рыбы. Наконец, его веки, казавшиеся свинцовыми, дрогнули и с огромным усилием поднялись. Он уставился в пустое, темнеющее пространство перед собой несколько секунд, его взгляд был абсолютно мутным, лишённым всякого осознания, словно он только что вернулся из таких глубин небытия, куда не добирался ни один свет.
А потом он вздохнул.
Это был не просто вздох уставшего человека. Это был звук, вобравший в себя всю немыслимую тяжесть бессмертия, всю гнетущую скуку бесконечных столетий и то отчаяние, что копится от осознания, что этому не будет конца. Казалось, он только что в одиночку разгрузил несколько тысяч тонн камня, а не проспал пару часов на холодной, пыльной земле. В этом одном, единственном вздохе была заключена вся суть его существа — усталость от вечности, превосходящая любые, самые отчаянные человеческие мерки усталости.
Он медленно, с неохотой, перевёл свой тяжёлый, затуманенный взгляд сначала на хихикающего Эрмана, потом на напряжённую спину Грея, и, наконец, на меня. В его глазах, этих тёмных, почти мёртвых озёрах, не было ни злости за пинок, ни удивления от происходящего — лишь глубокая, всепоглощающая, тотальная апатия ко всему сущему.
Ночь окончательно поглотила город, накрыв заброшенный стадион бархатным, прохладным, беззвёздным покрывалом. В воздухе повисла звенящая, почти давящая тишина, нарушаемая лишь приглушённым, непрерывным гулом далёкой магистрали — словно шум крови в ушах умирающего. Кто-то — не помню кто, возможно, тот же Эрман, движимый внезапным капризом, — набросил мне на плечи тонкую, чужую кофту. Я машинально, не отдавая себе отчёта, куталась в неё, чувствуя слабый, посторонний запах, и недоумевала: К чему бы эта внезапная, подозрительная забота?
Эрман, нетерпеливо похаживающий взад-вперёд по жухлой траве, резко остановился и провёл языком по губам. Его голодный, блестящий в темноте взгляд упёрся прямо в меня, будто я была куском мяса, выставленным на витрине.
— Я голоден, — заявил он просто и без обиняков, делая уверенный шаг в мою сторону. Его пальцы слегка пошевелились, будто уже ощупывая мою кожу.
— Нет, — резко, почти свирепо, отрезал Грей, не оборачиваясь, весь превратившийся в слух и напряжение. Его поза была неестественно застывшей, как у охотничьей собаки, взявшей след и замершей перед броском. — Иди найди другое. Крысу, бродягу, что угодно. Её не трогай.
Я непроизвольно подняла брови, ощущая странный, леденящий укол недоумения. Что это вдруг? Такая внезапная щепетильность? Эта непонятная «бережливость» пугала и настораживала куда больше, чем прямая, привычная угроза. Она была частью какой-то большей, неведомой мне игры.
— Это... — начала я тихо, пытаясь понять его ход, его план, в котором я была всего лишь пешкой.
Но Грей резким, отрывистым жестом руки, не глядя на меня, велел мне молчать. Он обернулся, и на его бледном, резком лице расцвела улыбка — широкая, неестественная, растянутая, полная чистого, не скрываемого и почти безумного озорства. Его глаза, обычно холодные и насмешливые, теперь сверкали таким диким, первобытным азартом, что у меня перехватило дыхание. Это был взгляд ребёнка, который завёл игрушку до предела и вот-вот, с наслаждением, опрокинет сложенную из кубиков башню, предвкушая грохот, хаос и летящие во все стороны обломки.
Он резко, как на пружинах, развернулся к самому дальнему, тонущему во тьме входу на трибуны. Всё его существо, каждая клеточка, была направлена туда, каждый мускул напряжён до предела в почти экстатическом ожидании. Я инстинктивно поджала губы, чувствуя, как сердце начинает колотиться с новой, бешеной, животной силой, отдаваясь гулким, болезненным стуком в висках. Они.
— Наконец-то! — воскликнул Грей, и в его сдавленном, ликующем голосе прозвучало торжество, смешанное с ядовитой насмешкой. — Заставили себя ждать, черти!
И тогда я увидела их.
Тени, густые и плотные, отделились от чёрного, как смоль, проёма и вышли под тусклый, холодный свет луны. Пять знакомых, отчеканенных в памяти силуэтов, двигающихся с той самой, неповторимой грацией и опасной, абсолютной уверенностью, что я помнила и по которой скучала все эти бесконечные недели. Вайш — впереди всех, его лицо было каменной, непроницаемой маской ярости и холода, но даже на расстоянии я почувствовала исходящую от него волну такого леденящего гнева, что воздух, казалось, затрепетал. За ним, как тени его воли, — Итен с привычной усмешкой, но с напряжёнными плечами; Кайл, невозмутимый и собранный, как всегда; Алан, чей взгляд метал искры нетерпения; и Лео, чья фигура дышала готовностью к разрушению. И между ними, прижавшись к Лео, с бледным, испуганным до воска лицом, но с твёрдым, решительным огнём в глазах — Одри.
Она была здесь. Они пришли.