Алый свет Вегаса.

Я не могла оторвать от них взгляд. Но всё остальное — гнетущие тени трибун, холодное ночное небо, мерцающие огни города на горизонте, даже присутствие Эрмана и Дэмиса — перестало существовать, растворилось в густой мгле. Весь мир, вся вселенная сузились до одной-единственной, знакомой до боли фигуры. До Вайша. Комок, горький и плотный, как ком земли, подступил к горлу, слезы жгли глаза, подступая горячей волной, но я сжала зубы до хруста, впиваясь ногтями в ладони. Не буду. Ни за что. Я не дам им, этим тварям, удовольствия увидеть мои слёзы.

Они спустились по разрушенным, осыпающимся ступеням и замерли напротив нас, в нескольких метрах. Это расстояние, которое можно было бы пробежать за несколько секунд, сейчас казалось непреодолимой пропастью, вырытой временем, предательством и болью. Вайш поднял на меня взгляд. Его обычно ледяные, пронзительно-серые глаза были почти чёрными от сдерживаемой ярости и напряжения, но в их глубине, на самое короткое мгновение, промелькнула целая вечность — бездонная боль, первобытная ярость и что-то ещё, какая-то беззащитная рана, от которой моё израненное сердце просто разорвалось на части. Я так по нему скучала. Эта простая, детская мысль пронзила меня острее любого лезвия, острее клыков Грея.

— Вы заставили меня ждать! — воскликнул Грей, и его голос, полный театрального, напыщенного пафоса, грубо разорвал вибрирующую тишину. Он широко развёл руки, будто принимая аплодисменты восхищённой толпы. — Я тут, извольте видеть, с самого утра торчу! Изволили задержаться, ваши сиятельства?

— Время встречи было назначено на поздний вечер, Грей, — прозвучал голос Вайша. Он был ровным, холодным, отполированным, как лезвие катаны. Ни одной лишней ноты, ни трещинки. — Ты всегда был нетерпелив, как щенок. Это твоя главная слабость. Ты никогда не умел ждать.

Грей нахмурился, и на его изысканном лице на мгновение мелькнула неподдельная, почти комическая досада. Он действительно не мог дождаться, притащив нас сюда на рассвете, как нетерпеливый ребёнок, не в силах усидеть перед заветным подарком под ёлкой.

— Это неважно! — выкрикнул он снова, отмахиваясь от железной логики. Его тон сменился, стал ядовитым, шипящим и острым, как жало.

Но я уже не слышала их. Я смотрела на Вайша. Только на него. Вся моя воля, всё моё измождённое существо, каждая уцелевшая частичка души была вложена в этот безмолвный взгляд.

Забери меня отсюда. Просто забери.

— Отпусти её, Грей, — сказал Вайш, и его слова прозвучали не как просьба или мольба, а как холодный, неоспоримый приговор, высеченный в камне. — Она не имеет никакого отношения к тому, что было между нами. Она невиновна.

Грей резко, отрывисто рассмеялся — коротким, сухим, безрадостным звуком, похожим на треск ломающейся кости.

— Мне плевать, — отрезал он, и его голос внезапно стал низким, звериным, лишённым всякой театральности. — Совершенно. Насрать. Она оплатит твой старый грех. Ну, точнее, твою вину. — Он сделал паузу, наслаждаясь моментом, смакуя его, как гурман смакует редкое вино, и сладкая, торжествующая улыбка снова медленно расползлась по его лицу. — Ты забрал моё — я заберу твоё. Всё честно. Верно? Закон бумеранга, Морден. Или ты забыл, как это работает?

В этих словах, произнесённых с леденящей душу, животной простотой, заключалась вся чудовищная суть происходящего. Я была не человеком, не Хлоей, не личностью. Я была разменной монетой в их вековой, бесконечной войне, картой в игре, правила которой были написаны задолго до моего рождения, на языке, который я не понимала. И от этой осознанной, унизительной мысли по моей коже побежал ледяной, липкий холод, потому что в глазах Грея не было ни капли сомнения или жалости. Он был готов разыграть эту карту до конца, сжечь её, разорвать — лишь бы достичь своей цели.

Напряжение на стадионе достигло предела, сгустившись в воздухе, как ядовитый туман. Я видела, как Одри, увидев моё измождённое, испачканное пылью лицо, рванула вперёд — порывисто, отчаянно, по-детски безрассудно.

— Хлоя! — её крик, полный ужаса, пронзил ночь.

Но Лео, как предсказуемая, неотвратимая тень, был рядом. Его рука молниеносно сомкнулась на её запястье с такой силой, что, казалось, кости хрустнут, а другой он резко, почти грубо, прижал её к себе, не дав сделать и шага. Он наклонился к её уху, и я увидела, как его губы шевельнулись, произнося что-то короткое, жёсткое и не допускающее возражений. Одри замерла, её плечи сникли, но в широко распахнутых глазах продолжала бушевать настоящая буря — смесь животного страха, ярости и беспомощности.

— Слушай, Грей, — раздался спокойный, с лёгкой насмешкой голос Итена. Он стоял, слегка расставив ноги, с привычной ухмылкой, которая, однако, не скрывала смертельной серьёзности и напряжения в каждой его мышце. — Отпусти Хлою. А? Ну серьёзно, с чего она тебе, старому, сдалась вообще? Отомстить Вайшу? Так он тебя, если я не ошибаюсь, не бил, не калечил. Забрал твоё? За то что забрал твоё, за то что превратил тебя?

Грей лишь сильнее сжал кулаки, его пальцы побелели. Лицо исказила гримаса чистой, немытой ненависти, срывающая все маски.

— Так ты сам отдал ему Эмили, — продолжил Итен, и его слова, чёткие и неспешные, повисли в ночном воздухе, как отточенный нож, брошенный в самую цель. — По своей воле. Своими словами.

— Заткнись! — прорычал Грей, его голос сорвался на низкий, хриплый, почти звериный рёв. — Я не отдавал! Никогда!

— А что ты сделал? — не отступал Итен, играя с самым настоящим, бушующим огнём. Он делал это с таким видом, будто разбирал интересный пазл. — Не твои ли это были слова, дословно: «Забери её, Морден. Но подари мне вечность». Ты сам попросил. Сам предложил.

— Я не то имел ввиду! — закричал Грей уже яростно, почти истерично, срываясь на визг. Каменная, насмешливая маска окончательно спала, обнажив старую, гноящуюся, никогда не заживавшую рану. — Я не имел ввиду, блять, забирать её насовсем! Я хотел для себя вечности! Но не этой не этой пустоты! Не этой бесконечной ночи! Я любил её! Я хотел, чтобы она жила, но оставалась со мной! А ты просто забрал её.

Тишина, воцарившаяся после его крика, стала оглушительной, давящей. Все взгляды, как по команде, устремились на Вайша, ожидая его реакции, его ответа на это обвинение, пролежавшее в земле двадцать лет.

— А что ты имел ввиду, Грей? — спросил Вайш. Его голос был тихим, почти шёпотом, но он прорезал звенящую ночь с ледяной, безжалостной чёткостью. — Объясни. Чего ты хотел? Чтобы я сделал её одной из нас, а потом просто вернул тебе? Как вещь? Как игрушку, которая не стареет? Ты думал, это сработает? Ты думал, она останется прежней?

Я сузила глаза, с трудом переводя взгляд с одного на другого, пытаясь осмыслить этот внезапный поворот. Эмили. Имя прозвучало как гром среди ясного, беззвёздного неба. История, которая разворачивалась передо мной, была не просто местью, а трагедией, корни которой уходили в невозможный выбор и извращённое понимание любви.

Абсурдность и сюрреалистичность ситуации достигли своего пика, когда мой взгляд, скользя по периметру, наткнулся на Эрмана. Тот отступил на пару шагов назад, непринуждённо прислонился к шершавой бетонной стене и с невозмутимым видом достал откуда-то, из кармана, небольшой, аккуратный стаканчик, похожий на одноразовый для кофе. Он отхлёбывал из него тёмную, почти чёрную жидкость, явно кровь, с таким философским, отстранённым видом, будто сидел в уютном кинотеатре и смотрел увлекательный сериал с пачкой попкорна. Его взгляд блуждал между спорящими, и на его лице читалось ленивое любопытство.

Серьёзно, блять? — пронеслось у меня в голове, перекрывая на мгновение даже страх и боль. Ему вообще нормально?! Мы тут на грани очередной мировой войны, а он устроил себе кинопросмотр с напитком?

Дэмис, чьи пальцы всё так же холодным обручем сковывали моё запястье, начал незаметно клевать носом. Его голова клонилась всё ниже, и мёртвая хватка наконец ослабла, став просто вялой петлёй. Казалось, вековая драма его собутыльников — эта заезженная пластинка обид и претензий — настолько ему приелась, что он буквально отключался, как скучающий зритель на третьем часу спектакля.

И тут, сквозь весь этот хаос, в моей голове, словно обжигающая молния, пронеслась мысль.

Так, стоп. Мне Вайш никогда не говорил про какую-то Эмили. Ни единым словом, ни самым случайным намёком. Почему? Вдруг эта Эмили... Была для него кем-то важным? Больше, чем я?

Глупая, едкая, ядовитая обида, до боли похожая на ревность, кольнула меня где-то глубоко внутри, смешиваясь со страхом и унижением. Здесь, на этом проклятом поле, решали мою судьбу, яростно споря о каком-то призраке из прошлого, а я, пригвождённая к земле, ревновала к даме, имени которой никогда не слышала. Это было так нелепо и так по-человечески жалко, что стало последней каплей, переполнившей чашу моего отчаяния.

— Я не хотел, чтобы ты её забирал и делал своей, — прошипел Грей, и в его сдавленном голосе звучала старая, как сам мир, детская обида, смешанная с бессильной, клокочущей яростью. — Ты мог просто взять её кровь. Один раз. Как плату. И всё.

В моей голове, словно осколки разбитого зеркала, пронеслись обрывки мыслей. Ага. Значит, всё-таки была какая-то Эмили. История обретала смутные, но чудовищные очертания. Это была не просто слепая месть; это была месть, выросшая из-за женщины. Горькая ирония заключалась в том, что я, находясь в самом эпицентре бури, узнавала пикантные подробности из жизни своего парня от его заклятого врага?

— Так при чём тут Хлоя? — голос Вайша был отточенным, как лезвие, в нём не дрогнул ни один мускул, не просочилось ни капли эмоций. — Хлоя она по-настоящему моя. По моему выбору. Не твоя, Грей. Я тебе её не предлагал и не отдавал.

— Я же сказал, мне плевать! — Грей почти выкрикнул эти слова, его лицо, обычно собранное в маску насмешки, исказила уродливая гримаса. — Я её забрал сам, потому что захотел. Это месть, сука. Чистая и простая. Понял? Никаких сложностей!

Я поджала губы, пытаясь совладать с предательской дрожью, пробивавшейся сквозь онемение, и перевела взгляд. Дэмис, всё ещё механически державший меня за руку, тихо, по-детски посапывал, окончательно отключившись от реальности. Эрман, устроившись поудобнее у стены, с неподдельным, живым интересом наблюдал за разворачивающейся драмой, попивая свою жуткую «закуску» из стаканчика.

В какой, нахер, компании я оказалась? Это был сюрреалистичный, уродливый цирк, где я была главным призом в непонятной игре с неписаными правилами.

Внезапно взгляд Эрмана, блуждавший по нашей группе, скользнул за спину Вайша и остановился на Одри. Его глаза расширились от внезапного узнавания.

— О, а это же тоже наша была! — воскликнул он весело, смаху вытирая тыльной стороной ладони алые капли с губ. — Мы её тоже пили. Вкусная, кстати. С перчинкой.

— Отпустите её, — проговорила Одри, и её голос, полный неожиданного мужества, предательски дрогнул, выдавая весь испуг. — И я не ваша. Никогда не была.

— Наша, — сладко, почти ласково улыбнулся Грей, не удостаивая её взглядом.

Затем его взгляд, тяжёлый, липкий и полный дурных предвкушений, медленно пополз ко мне. Дэмис, будто управляемый невидимыми нитями этого взгляда, тут же дёрнул меня за руку и с той же сонной неотвратимостью поволок к Грею. Я инстинктивно сжалась в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, вжаться в землю.

— Вайш, — Грей протянул руку и провёл ледяным, сухим пальцем по моей щеке, заставив всё моё тело содрогнуться от омерзения. — Тебе так повезло. Хлоя — это просто... Нескончаемый запас. Родник. Пей — не хочу, а она не умрёт! Не иссякнет! Представляешь? Это же мечта нашего. Идеальный сосуд.

— Я знаю, — прорычал Вайш сквозь стиснутые зубы. Его лицо оставалось высеченным из гранита, но я увидела, как напряглись и побелели мышцы его челюсти, как сжались кулаки.

От этих слов, произнесённых с такой леденящей прямотой, у меня внутри всё оборвалось и провалилось в бездну. Вайш знал? Он знал об этой моей особенности? С самого начала? И всё это время молчал? Хранил этот жуткий секрет при себе?

Мысль о том, что моя единственная, настоящая ценность для него могла заключаться лишь в этом утилитарном, почти животном свойстве, пронзила меня острее и больнее любого клыка.

— А может, именно потому ты так яростно её и хочешь вернуть? — язвительно, с наслаждением рассмеялся Грей, видя, как его слова попадают в цель. — Ведь она не просто девушка. Она — ходячий, самообновляющийся ресурс! Удобно, практично, экономически выгодно. Не правда ли?

— Правда, — прозвучал голос Вайша. Он был ровным, почти бесстрастным, как констатация погодных условий. — Очень повезло. Хлоя — редкая находка. Таких, как она, мало.

Я застыла, словно меня окатили водой из ледяного подземного источника. Эти слова, произнесённые с такой холодной, отстранённой, почти научной констатацией, впились в меня и разорвали изнутри куда больнее, чем все укусы Дэмиса. Грей широко, торжествующе улыбнулся, поймав Вайша на слове, почуяв кровь.

— Можешь не врать мне, Вайш. Не нужно делать вид, будто тебе похер на неё, как на вещь.

— Я и не делаю вид, — ответил Вайш с той же леденящей, нечеловеческой спокойностью. Его глаза, тёмные и бездонные, наконец встретились с моими. — Я просто говорю правду. Её ценность объективна. Но это не отменяет всего остального.

В его тоне не было ни злости, ни оправданий, ни даже намёка на защиту.

Значит, ему и правда похуй на меня? Вся надежда, всё тепло, что я, как безумная, хранила все эти недели ада, рассыпалось в прах, оставив после себя лишь горькую пыль и леденящий ветер отчаяния.

— Ммм, вот оно как, — с нескрываемым, сладострастным наслаждением облизнул губы Грей, его глаза сверкнули торжеством. — Дэмис.

Это было не имя, а холодный, отточенный приказ. В следующую секунду, с противоестественной, почти мгновенной скоростью, Дэмис впился мне в шею. Его хватка была железной, он зафиксировал мою голову так, чтобы я не могла отвести взгляд, смотря прямо на Вайша. Я не чувствовала привычной острой боли — только глухое, давящее ощущение и жгучую, разливающуюся по венам слабость. Но я видела. Видела, как Вайш дёрнулся вперёд с низким, сдавленным рыком, в котором смешались чистейшая ярость и животный, неподдельный ужас. Но Итен и Кайл, будто ожидая именно этого, мгновенно, как отлаженный механизм, схватили его с двух сторон, удерживая на месте с нечеловеческим усилием.

— Грей, нет! — голос Вайша прозвучал резко, сдавленно, сорвавшись на крик, и в нём впервые за весь вечер прорвалась настоящая, дикая, неконтролируемая эмоция — паника. Чистая, нефильтрованная паника.

— Зачем тебе, твою мать, это нужно? — вмешался Алан, его обычно насмешливое, светлое лицо было искажено гримасой глубочайшего отвращения. — Ты делаешь из себя гребаного обиженного вампира, которому уже два века в обед, а он всё так же злой, истеричный и невыносимый. Это уже не месть, Грей. Это клиническая патология. Тебе лечиться надо.

Грей лишь тяжело, с преувеличенной театральной усталостью вздохнул, будто утомлённый глупыми вопросами неразумных детей. А я тем временем чувствовала, как последние силы покидают меня, но, как всегда, предательский порог потери сознания оставался недостижимым — моё проклятое, живучее тело с упрямством, достойным лучшего применения, цеплялось за жизнь. Тогда Дэмис убрал клыки, но продолжал держать меня в своей мёртвой, неумолимой хватке, его сонное дыхание ровной струйкой касалось моей кожи.

— Понимаете, — начал рассуждать Грей, расхаживая перед нами, как профессор на лекции, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно. — Ненависть и месть — такая злая, изощрённая шутка вселенной. Они не умирают, не выцветают. Они консервируются. Как это выдержанное вино. С годами становятся только крепче, насыщеннее, приобретают сложный букет. И когда появляется возможность наконец распробовать их... Устоять просто невозможно.

— Твою мать, Грей! Отпусти её, сейчас же! — это был уже голос Лео, сорвавшийся на низкий, хриплый крик. Вся его обычная, отстранённая насмешливость испарилась, уступив место чистой, неконтролируемой, первобытной ярости.

Вайш молча, с немым, идущим из самой глубины груди рыком, рвался вперёд. Каждое его движение, каждый мускул были наполнены такой взрывной силой, что Итену и Кайлу приходилось напрягаться изо всех сил, их лица исказились от усилия, чтобы удержать его. Итен, пригнувшись, что-то быстро и настойчиво шептал ему на ухо, пытаясь влить в него хоть каплю рассудка, но Вайш не слышал, не видел никого, кроме меня и Грея. Его взгляд был прикован ко мне, и в глубине его серых, как буря, глаз разгорался тот самый, пугающий, тлеющий алый огонь, предвестник полной потери контроля.

— Грей, Грей, Грей, — с блаженным наслаждением растягивая гласные, повторял он своё имя, будто смакуя его вкус. — Так любите меня. Просто обожаю всеобщее внимание. Оно согревает душу.

С этими словами он резким, уверенным движением вырвал меня из цепких, но расслабленных рук Дэмиса и грубо прижал к себе. Его длинные, холодные пальцы с болезненной силой впились в мои плечи, а его лицо, искажённое безумной улыбкой, оказалось в сантиметрах от моего. Он смотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде была какая-то театральная, жуткая, извращённая нежность.

— Помнишь, Хлоя? — прошептал он так тихо и интимно, чтобы слышала только я. Его дыхание было холодным, как ветер с могилы. — Помнишь моё обещание?

— Нет! — зарычал Вайш, и в его голосе, помимо ярости, послышался настоящий, животный, панический ужас. — Твою мать, Итен, отпусти меня! Сейчас же! Он же её убьёт!

Но они держали его, как стальные кандалы. Я вся сжалась в комок, пытаясь отодвинуться, вывернуться, но его хватка была абсолютной. Моё сердце, обескровленное и измученное, билось медленно и глухо, словно доносясь из-под толщи воды. Слабость, тёплая и губительная, окутывала меня плотным туманом, затягивая в свои объятия.

— Помнишь, я говорил,— продолжал Грей, его улыбка стала шире, безумнее, растянувшись в неестественной гримасе. — Я подарю тебе вечность. Прямо сейчас. На его глазах. И он будет смотреть. До самого конца.

Сзади раздался отчаянный, сдавленный крик Одри. Она рванулась вперёд, но Лео, с лицом, искажённым болью и яростью, обхватил её сзади, зажал рот ладонью и с силой притянул к себе, не давая сделать ни шага, ни звука. Её подавленный, глухой, полный ужаса стон, прорвавшийся сквозь его пальцы, был в тот момент хуже любого оглушительного крика.

Грей медленно, почти нежно наклонил голову, его губы, холодные как лёд, почти коснулись моей шеи, его дыхание заставило мурашки побежать по коже. Мир сузился до этой одной, жуткой точки: до его ледяного прикосновения, до алых, полных немой муки глаз Вайша, выжигающих меня изнутри, и до медленного, угасающего, похожего на похоронный барабан стука моего собственного сердца.