Алый свет Вегаса.

Всё внутри меня замерло в ледяном, парализующем ужасе.

Нет. Только не это. Я не хочу. Я не хочу их вечности! Не хочу этой пустоты!

Но мои мысли, мои мольбы, моё отчаянное сопротивление уже ничего не значили. Я была просто предметом, глиной в его руках. Грей впился клыками в мою шею. Это был не просто укус — это было тотальное вторжение, осквернение самой моей сути. Я почувствовала, как в меня, в самую глубину, вливается что-то чужеродное, холодное и живое, не кровь, а сама тьма, древняя и безжалостная, обжигающая мои вены изнутри ледяным пламенем. Инстинктивно, сквозь нарастающую волну боли, я подняла взгляд и увидела Вайша.

Он застыл, будто его поразили молнией. Все его мускулы, каждое сухожилие, напряглись до предела, превратив его в статую немого ужаса. Его глаза, уже пылающие алым адским огнём, расширились, и в них отражалась не просто ярость, а настоящая, всепоглощающая, детская паника. Та паника, что стирает все маски и обнажает душу.

— Грей! Нет! — закричал он, и его голос, обычно такой собранный и холодный, сорвался на высокий, пронзительный, почти животный вопль, полный такого отчаяния, что воздух, казалось, задрожал. Он рванулся вперёд с такой нечеловеческой силой, что Итен и Кайл, державшие его, едва устояли на ногах, их лица исказились от невероятного усилия. К ним тут же присоединился Алан, его обычно спокойное, насмешливое лицо было перекошено гримасой отчаяния и ярости. Они втроем, как могли, сдерживали бушующего, обезумевшего Вайша.

А Лео в это время смотрел не на меня. Его острый, как бритва, взгляд метнулся по краям стадиона, выискивая движение в глубоких тенях. И он его нашёл. Из мрака, из-под арок, из проломов в стенах начали бесшумно появляться силуэты. Один, второй, пятый, десяток. Тёмные, высокие, безликие фигуры, медленно и неотвратимо окружавшие поле плотным, удушающим кольцом. Так и знала. Засада. Это была ловушка с самого начала. Нас заманили сюда, как скот на убой.

— Твою мать, — прорычал Лео, прижимая Одри к себе так сильно, будто пытался втянуть её внутрь себя, спрятать от надвигающегося кошмара, растворить в своей плоти. — Да твою же мать, Грей!

В этот момент Грей с силой, полной презрения, отбросил меня от себя, как выжатый и ненужный уже сосуд. Я полетела по инерции и грубо упала на сухую, колючую траву, как тряпичная кукла, лишённая воли и жизни. И в тот же миг моё тело изогнулось в неестественной, мучительной дуге, позвоночник выгнулся так, что кости затрещали.

Агония.

Словно расплавленный свинец лили в мои вены, выжигая всё живое, всё человеческое, всё, что было мной. Это была не боль, которую можно описать словами — это было тотальное разрушение изнутри, распад души на атомы. Каждая клетка моего тела кричала в унисон, восставая против чужеродной, древней сущности, насильно впущенной в меня. Из моего горла вырвался звук — низкий, хриплый, животный рёв, который я сама от себя не слышала никогда. Это был не человеческий крик, а вопль твари, попавшей в стальные зубья капкана и рвущей саму себя в клочья.

Но слёз не было. Они не текли, не приносили облегчения. Не было даже этого последнего, жалкого проявления слабости. Только сухая, разрывающая всё внутри, выворачивающая душу наизнанку боль. Я была просто сосудом, который наполняли чужим страданием, чужой вечностью и всепоглощающей тьмой.

Мир плыл и кружился в огненном, багровом тумане, но сквозь оглушительный рёв в ушах и собственные хрипы я услышала жёсткий, сухой, костоломный удар — словно мраморная плита треснула о камень. С невероятным усилием, почти теряя сознание от боли, я повернула голову, и мои затуманенные, застилаемые агонией глаза увидели настоящий хаос.

Вайш. Он был похож на разъярённого демона, вырвавшегося из самых глубин ада. Его фигура, окутанная алым, зловещим сиянием его глаз, металась в центре бури. Он сражался не с одним, а с тремя противниками одновременно: Греем, который отскакивал с той самой, довольной, маниакальной ухмылкой, Дэмисом, внезапно двигавшимся с неожиданной, змеиной ловкостью, и ещё одним незнакомым вампиром с лицом шута. Это был не бой, а яростный, слепой, отчаянный ураган ярости и горя. Итен и Алан, встав спиной к спине, сражались с другими тёмными фигурами, которых становилось всё больше и больше, они появлялись из теней, как рои саранчи, безликие и безжалостные. Противников больше... Они же проиграют! Они все умрут!

Эта мысль, холодная и ясная, пронзила меня острее любой физической боли, пробравшись сквозь пелену агонии. Моё собственное тело снова выгнулось в судорожной, неестественной дуге, грудь вздымалась в частых, прерывистых, хриплых вздохах. Всё тело покрылось липким, ледяным потом — или это мне так казалось в преддверии конца, когда сама жизнь отчаянно цеплялась за своё сосуд, уже наполненный ядом вечности?

Поле моего зрения сузилось до туннеля, на другом конце которого было лицо Кайла. Он стоял над кем-то, его кулаки вздымались и опускались с жестокой, методичной силой, но на его обычно невозмутимом лице была не ярость, а чистая, неподдельная паника. Он кричал, оборачиваясь через плечо к Вайшу, и его голос, сорванный и хриплый, прорвался сквозь оглушительный гул битвы:

— Вайш! Забей хер, блять, на них! Она превращается!

Но Вайш, казалось, не слышал или не хотел слышать. Поглощённый яростным танцем смерти, ослеплённый гневом на Грея, он продолжал своё неистовое наступление, его алая фигура металась в центре хаоса.

Я увидела лицо Одри. Она плакала беззвучно, слёзы ручьями текли по её испачканным пылью щекам, а её широко раскрытые, полные ужаса глаза были прикованы ко мне. Кайл в отчаянии размахивал руками, словно пытаясь найти решение в пустом воздухе, но его резко, почти грубо оттолкнул Алан.

— Иди, помоги Итену, там ты нужнее! Я её попробую удержать! — крикнул Алан, и его голос, обычно полный ленивой насмешки, прозвучал с неожиданной, стальной командной твёрдостью. Его взгляд на секунду встретился с моим — и в нём читалась невыразимая, горькая жалость. Затем он бросился ко мне, его сильные руки мягко, но неумолимо легли на мои дёргающиеся плечи и бёдра, пытаясь прижать моё бьющееся в конвульсиях тело к земле. — Держись, Хлоя. Держись, чёрт возьми.

— Аааа! — вырвался у меня ещё один, уже почти бессознательный стон, когда кости внутри сдвинулись с ужасным хрустом.

— Они её не до конца выпили! — сквозь стиснутые зуба проговорил Алан, обращаясь уже к пустоте, но его слова были чёткими, как лезвие. — Яд в крови... Его слишком мало для быстрого превращения, но достаточно, чтобы запустить процесс. Организм борется и проигрывает. Превращение будет очень, очень мучительным. Она сгорит заживо изнутри, если мы ничего не сделаем.

— Сделайте же что-нибудь! — завизжала Одри, её крик был полным, беспомощным отчаянием, ножом врезавшимся в общий грохот.

Моё тело и правда горело. Я чувствовала, как плавятся мои собственные нервы, как испепеляются изнутри органы. Моя рука, не слушаясь, дернулась в судороге и вцепилась в рукав Алана, бессознательно ища хоть какую-то опору в этом аду.

— Вайш! — закричал Алан, обернувшись, и в его голосе прозвучала уже не просьба, а приказ, не терпящий возражений. — Сюда! Сейчас же!

И тогда Вайш появился. Он не подошёл, не опустился на колени с достоинством. Он буквально рухнул передо мной на колени, оттолкнувшись от своей схватки с такой силой, что казалось, он оставил там часть себя. Его лицо было мертвенно-бледным, глаза — двумя кровавыми углями в ореоле ярости, но сейчас в них был только чистый, бездонный, всепоглощающий ужас. Он смотрел на мои мучения, и, казалось, каждую мою судорогу, каждый мой хриплый выдох он чувствовал на себе, как физическую пытку.

— Вайш, делай, — сказал Алан тише, но с той же неумолимой твёрдостью. Его рука легла на плечо Вайша, не как поддержка, а как толчок к действию. — Или мы потеряем её навсегда.

— Она умрёт... — прошептал Вайш хрипло, и его голос сорвался, в нём слышалась настоящая, детская растерянность и боль, обнажённая до самого нутра. — Если я...

— Блять, а так она станет вампиром! Как мы! Как Грей! — рявкнул откуда-то справа Лео, с яростью отбиваясь от двух нападающих, его голос был полон отчаяния и злости. — Ты хочешь, чтобы она стала одной из этих тварей?!

— Делай, Вайш! — закричал очень громко Итен, отшвыривая ногой одного из вампиров с таким треском, что тот отлетел в стену. — Твою мать, сделай это! Ты же старше всех! Ты знаешь, что делать! Делай, пока не поздно!

Вайш не отрывал от меня взгляда. Его рука, та самая, что могла быть нежной и сильной, теперь отчаянно дрожала, когда он поднял её, чтобы коснуться моего пылающего лба. Алан сжал его плечо, заставляя сосредоточиться.

— Слушай меня, — Алан говорил быстро, отчётливо, врезая каждое слово в сознание. — Если ты допьёшь яд сейчас, вытянешь его из её крови до того, как процесс станет необратимым... Будет шанс. Хреновый, но шанс. Шанс, что её тело справится с остатками, что она выживет. Останется человеком. А если не сделаешь... — Алан сделал паузу, и следующая фраза прозвучала как окончательный, беспощадный приговор. — Она станет вампиром. Как Грей. Как мы. Навсегда. И этот ад, что она сейчас переживает, станет лишь прелюдией.

Вайш смотрел на меня, и в его алых глазах бушевала война всех войн — любовь против ужаса, желание спасти против страха убить, отчаяние против надежды. Он видел, как я мучаюсь, как моё тело рвёт на части, и знал, что любой его выбор может стать для меня последним.

Алан, бросивший на Вайша последний, полный тяжелой ответственности взгляд, развернулся и ринулся обратно в бой, оставив нас в зыбком, хрупком островке относительной тишины посреди бушующего хаоса. Грохот, крики, шипение и рыки доносились со всех сторон — они сражались вчетвером против целой стаи, купленной вековой обидой Грея.

— Вайш, — прошептала Одри, её голос дрожал от слёз и полного бессилия. Она смотрела на него, умоляя, её руки беспомощно сжимали и разжимали воздух. — Пожалуйста. Спаси её.

Вайш не смотрел на неё. Его взгляд был прикован ко мне. В его алых, как раскалённые угли, глазах бушевала буря — боль, ярость, страх и какое-то древнее, почти животное знание, доступное лишь тем, кто прожил века. Он видел, как моё тело выкручивается в мучительных спазмах, как кожа покрывается липким, холодным потом, а дыхание становится прерывистым, хриплым, предсмертным.

Он медленно, почти с ритуальной торжественностью, приподнял меня, подсунув одну сильную руку под мою спину. Его прикосновение было твёрдым, уверенным, но не грубым. Он притянул меня к себе, и его лицо, бледное и прекрасное, склонилось к моей шее, к тому самому, ещё свежему и кровоточащему месту, где только что осквернил меня Грей.

— Прости, — его шёпот был едва слышен, горячий и прерывистый у моего уха. В этом одном слове звучала вся тяжесть прожитых веков и боль одного-единственного, самого страшного провала. — Прости, что не сберёг. Прости, что не пришёл раньше.

И тогда его губы вновь обрушились на мою кожу.

Это не было похоже на укус Грея. Не было той жестокой, разрывающей плоть и душу агрессии. Это было стремительное, точное, почти хирургическое движение. Но адская боль, идущая изнутри, от яда, бушующего в моих венах, никуда не делась. Она смешалась с новым, леденящим душу ощущением — с чувством вытягивания, высасывания самой жизни. Я снова выгнулась в дуге, издав глухой, захлёбывающийся стон, но Вайш держал меня крепко, почти болезненно, не давая вырваться, его хватка была единственной точкой опоры в этом вертящемся, огненном мире агонии.

Он высасывал из меня отраву. Я чувствовала это физически — как что-то тёмное, липкое, живое и неумолимо злое поднимается по моим венам к месту укуса и вытягивается наружу, в него. Он делал это быстро, отчаянно, с какой-то яростной решимостью, будто пытаясь вычерпать яд чайной ложкой из огромного, уже горящего дома.

Затем он резко, с отвращением, отстранился. Его губы и подбородок были залиты алой, почти чёрной кровью — моей и, возможно, остатками той самой скверны. Он тяжело, прерывисто дышал, его алые глаза, полные немой надежды и страха, впились в моё лицо, выискивая признаки облегчения.

Но ничего не изменилось. Огонь внутри продолжал полыхать с прежней силой. Боль не утихла ни на йоту. Новая, ещё более сильная судорога скрутила моё тело, вырывая у меня беззвучный, безвоздушный крик.

— Блять! — прорычал он, низко и горько, и в этом одном слове был слом, отчаяние человека, который сделал всё, что мог, бросил все силы, но этого оказалось недостаточно. Рухнула последняя надежда.

— Вайш! — взвизгнула Одри, видя, что его отчаянная попытка не удалась, её голос был полон надрыва.

Я, собрав последние крохи воли, схватила его за мокрую от крови и пота кофту.

— Вайш... — прошептала я, сквозь стиснутые от боли зубы.

Он смотрел на меня, заворожённый, видя, как моё тело содрогается в его руках.

— Вайш, слышишь? — выдавила я, чувствуя, как тьма начинает подступать к краям зрения.

— Да... Хлоя... Да, я здесь, — его голос был хриплым, надтреснутым.

— Ммм... — я закусила губу до крови, пытаясь подавить новый приступ боли. — Если я умру...

— Ты не умрёшь, — резко, почти злобно перебил он, сжимая меня сильнее.

Одри, стоя на коленях неподалёку, смотрела на эту сцену, слушала наш последний, жалкий диалог, и слёзы текли по её лицу безостановочно.

— Если я умру. Если усну навсегда... — я всё равно продолжила, чувствуя, как силы покидают меня. — Дождись меня. Пожалуйста. Говорят же... Есть реинкарнация, да?

Он смотрел на меня, и в его глазах читалась такая бездна горя, что мне захотелось плакать, но слёз не было.

— Просто... Просто не опускай руки, если я умру... Живи дальше... Мы ещё встретимся, Вайш... Родителям... родителям моим, пожалуйста, скажи... Скажи, что... — я не смогла договорить, новая, сокрушительная волна боли скрутила меня, вырвав короткий, хриплый вопль.

Вайш снова склонился надо мной. Но на его лице теперь читалась уже не растерянность, а страшная, холодная, отчаянная решимость. Он положил меня обратно на колючую траву, теперь уже более бережно, почти с нежностью. Затем он взял мою руку — ту самую, что искала опоры на его рукаве, — перевернул её ладонью вверх, обнажив тонкую кожу на запястье, испещрённую старыми и новыми следами. И без лишних слов, без предупреждения, с той же хирургической точностью, вонзил в неё свои клыки.

Сначала — знакомая, короткая вспышка боли, как удар раскалённой иглой. А затем — стремительное, леденящее ощущение пустоты. Он пил. Не долго, не с той жадностью, что была у Грея, а несколько коротких, оценивающих глотков, будто пробуя на вкус саму суть отравы, пытаясь диагностировать её глубину. А потом случилось обратное. Он будто влил в меня что-то обратно. Не яд Грея, не ту холодную тьму, а что-то своё. Что-то тёплое, густое, живительное, но от этого не менее чужеродное. Это была не «заливка» тьмы, а отчаянная попытка стабилизировать? Наполнить опустошённые сосуды? Ощущение было странным, пульсирующим, как будто в мои вены впустили живую ртуть, но оно не гасило внутренний пожар, а лишь на мгновение отвлекало от него.

Он оторвался, его алые глаза, полные дикой, почти безумной надежды, впились в моё лицо, выискивая малейший признак облегчения. Но моё тело, преданное и обманутое, продолжало биться в неконтролируемых конвульсиях. Ничего не менялось. Ад внутри продолжал бушевать с прежней силой. Его взгляд, только что пылавший решимостью, помутнел, затмился всепоглощающим ужасом. Он не знал, что делать. Его вековые знания, его нечеловеческая сила оказались беспомощны перед изощрённым ядом и тем, что натворил Грей. Он проигрывал битву за меня, секунда за секундой, и это горькое, унизительное осознание было для него хуже любой физической раны.

Отчаяние — это был уже не просто запах, это был вкус на языке, металлический и горький, тяжесть в воздухе, давящая на виски, звон в ушах. Прежняя, отточенная, как клинок, ярость Вайша сменилась слепой, животной, неконтролируемой паникой. Он снова рванулся ко мне, но теперь его движения были лишены всякой грации и осторожности. Он не брал — он хватал. Его руки, обычно такие точные и уверенные даже в жестокости, сжали мои плечи с грубой, почти злой силой, впиваясь длинными пальцами так, что кости затрещали под кожей. Он прижал моё бьющееся в агонии тело к своей груди, и в этом объятии не было ни нежности, ни утешения — лишь отчаянная, тщетная попытка физически удержать жизнь, что утекала сквозь пальцы, как вода.

Он впился в нетронутый, чистый участок шеи. Это был не укус — это было падение в бездну. Острота, разрыв плоти, а затем — всё та же знакомая пустота. Он с жадностью, с отчаянием утопающего, выпивал отраву, которую влил в меня Грей, но это было похоже на попытку вычерпать бушующий океан чайной ложкой. А потом началось обратное. Он вливал в меня что-то своё. Не просто кровь, а саму свою сущность, концентрированную, древнюю жизненную силу, квинтэссенцию его бессмертия. Это было похоже на вливание расплавленного золота в раскалённые докрасна трещины — ослепительно, болезненно, и в конечном счёте — бесполезно. Золото застывало, не запечатывая рану, а лишь становясь частью хаоса.

Я выгибалась в его железных, неумолимых объятиях, моё тело извивалось в немом, беззвучном крике, но он держал, не отпуская, сжимая всё сильнее, погружаясь в меня всё глубже, как будто одной лишь грубой силой воли и плоти мог вернуть то, что навсегда ускользало.

— Нет, — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы, сдавленно, с хрипотой. Это было не слово, а стон, вырванный из самой глубины, полный такой боли и ярости, что казалось, воздух вокруг нас содрогнулся. Он погрузил клыки ещё глубже, до самой кости, словно пытался вгрызться в саму мою душу, в самое нутро, которое у него отнимали.

И сквозь нарастающий, оглушительный гул в ушах, сквозь рёв собственной крови и шипение яда в венах, я уловила тоненькую, как паутинка, ниточку голоса Одри. Тонкий, разбитый, оборванный от слёз:

— Хлоя, борись! Пожалуйста, борись!

Бороться? Мысль была тусклой, угасающей искрой в наступающей, густой и беззвёздной тьме. С чем? Моё тело больше не принадлежало мне. Оно было полем битвы, полным руин и пожарищ, которое безвозвратно проигрывало войну. Как можно бороться, когда ты — это и есть сама рана? Когда твоё собственное естество стало врагом, а каждая клетка кричит о капитуляции?

И тогда я почувствовала это. Не просто знакомый, уютный шлейф карамели, а что-то невероятное, ядерное, всепоглощающее. Он исходил от Вайша с такой силой, с какой никогда прежде не исходил, заполняя собой всё пространство, вытесняя даже запах крови и пыли. Это был запах его жизни, его истинной силы, его древней, израненной души, распахнутой настежь. Он не просто делился кровью — он отдавал себя. Без остатка. Распахивал самые глубины своего существа, пытаясь этой древней магией, этой концентрированной мощью веков заткнуть чёрную дыру, которую Грей пробил во мне. Он платил за меня собой. Ценой своего бессмертного «я» пытался купить несколько жалких секунд моего хрупкого человеческого существования.

Но мир не становился ярче, не возвращал чётких очертаний. Наоборот. Края зрения почернели и поползли к центру, как тление, пожирающее хрупкую бумагу. Свет — алые отсветы в глазах Вайша, тусклые отблески далёких огней Лас-Вегаса — мерк, тонул в густой, бархатной, безжалостной тьме. Звуки битвы — яростный, хриплый крик Лео, металлический лязг, чей-то предсмертный, пузырящийся хрип — стали глухими, доносясь будто из-за толстого, звуконепроницаемого стекла, из другого измерения. Веки налились свинцом, стали неподъёмными, тысячефунтовыми. Это было не засыпание. Это было окончательное, неотвратимое угасание. Я не превращалась в вампира. Я умирала. Просто умирала. И в этой последней, кристальной ясности была странная, умиротворяющая, леденящая жуть. Всё заканчивается. Даже этот кошмар.

И тогда, на самом краю, в тот миг, когда липкая, тёплая тьма уже почти сомкнулась над моим сознанием, поглощая последние искры, я услышала последние звуки уходящего мира. Те, что врезались в душу глубже любой боли.

Дикий, раздирающий душу, нечеловеческий визг Одри. Крик, в котором не было ни слова, только чистая, невыразимая агония потери, отчаяние, перемалывающее всё внутри. Крик, от которого стынет кровь в жилах даже у мертвеца, крик, ознаменовавший конец её надежды, её веры, её мира. Конец её подруги.

И влажное. Мокрое на моей шее, там, где его лицо было прижато к моей коже. Не тёплое, а ледяное, как прикосновение призрака из забытой могилы. Едва ощутимое, почти невесомое, но я почувствовала. Отдельные капли.

Слёзы Вайша.

Они текли по его лицу, застывшему в маске немого горя, и падали на мою кожу, смешиваясь с нашей общей, пролитой кровью, с его отчаянной попыткой и моим провалом. Вампир плачет. Тот, кто ходил по этой земле двести тридцать лет, кто видел рождение и смерть империй, чьё сердце, казалось, давно превратилось в лёд, чья душа должна была окаменеть от времени заплакал. Из-за меня. Из-за хрупкой, мимолётной, глупой человеческой жизни, которую он не смог уберечь, которую не сумел отстоять.

В этом последнем, пронзительном осознании — в диком, разбивающемся о камни крике подруги, означавшем конец её вселенной, и в тихих, ледяных, бессильных слезах вечного существа, означавших крах его последней надежды, — заключалась вся невыносимая, разрывающая сердце красота и абсолютный, всепоглощающий ужас моего конца.

Это была симфония гибели, написанная для двух голосов — человеческого и бессмертного, — и оба звучали как один, сливаясь в финальном, прощальном аккорде.

И тьма, больше не встречая сопротивления, наконец накрыла меня с головой, мягко и неумолимо, унося в беззвёздную, безмолвную, вечную тишину.