Алый свет Вегаса.

Я проснулась от того, что солнечный свет, упрямый и настойчивый, уже пробивался сквозь щели в плотных, бархатных шторах, рисуя на полу пыльные золотые полосы. Я медленно потянулась, чувствуя во всём теле приятную, ленивую усталость — приятное эхо вчерашней ночи. Рядом, уткнувшись лицом в подушку и укрытый до подбородка тёплым одеялом, спал Вайш. Его лицо в спокойствии казалось размытым, почти беззащитным, все острые углы сглажены сном, без привычной маски отстранённой холодности. Он выглядел молодым. Просто молодым парнем.

Я повернулась на бок, подперев голову рукой, чтобы лучше разглядеть его — тёмные ресницы, касающиеся щёк, расслабленный рот. И в этот момент его глаза открылись. Не так, как просыпаются люди — медленно, с трудом. Они просто распахнулись, и в них не было ни капли сна — лишь мгновенная, полная осознанность и то глубокое, тёплое чувство, которое он теперь позволял себе показывать только мне. Он тут же обвил меня рукой, притянув к себе так, что между нами не осталось и просвета. Его кожа, обычно прохладная, под одеялом успела согреться, и теперь мы были двумя точками одного тепла.

— Доброе утро, — прошептала я, уткнувшись носом в впадину его шеи. Он пах карамелью, собой, дорогим мылом и мной. Нашим общим, смешанным запахом, который теперь, казалось, навсегда впитался в его кожу.

Он в ответ потерся носом о мою шею, как котёнок, и тихо, почти неслышно застонал, прижимаясь ко мне ещё ближе, пытаясь сократить и без того несуществующее расстояние между нами.

— Давай ещё спать, — его голос был низким, хриплым от сна и полным ленивого, безмятежного блаженства. — Так хорошо. Никуда не уходи.

Я тихо рассмеялась, обнимая его крепче, чувствуя, как его пальцы начали лениво водить по моей спине, рисуя невидимые узоры. Он облизал мою шею — медленно, влажно, от ключицы до самой мочки уха, заставляя всё моё тело вздрогнуть от предвкушения.

— Можешь, — выдохнула я в ответ, уже зная, чего он хочет, чего требует его природа, ставшая теперь и моей потребностью.

Он впился клыками аккуратно, почти нежно, с хирургической точностью. Не было той дикой, животной жажды, что бывала прежде, когда мир сужался до точки. Были только медленные, маленькие глотки, больше похожие на ласку, на ритуал. Его одна рука лежала на моей ягодице, мягко поглаживая, а вторая скользила по груди, чуть сжимая её, лаская сосок через тонкую ткань футболки.

— Такая вкусная, — прошептал он, не отрываясь от моей кожи, и его слова были немного смазаны, пропитаны моей кровью и его собственным, глубинным наслаждением. — Сладкая.

Я расслабленно выдохнула, закрыв глаза, позволяя ему брать то, что он хотел. Это было странно интимно — не страсть, не животный порыв, а именно тихая близость, абсолютное доверие, слияние на каком-то фундаментальном уровне.

Через несколько минут он оторвался, облизал свои губы, смазывая последнюю капельку крови, и посмотрел на меня. Его алые глаза светились, как два тлеющих уголька.

— Такая красивая ты, Хлоя, — он улыбнулся своей редкой, по-настоящему мягкой улыбкой, которая доходила до глаз, и погладил меня по голове, как будто я была самым драгоценным, хрупким существом на свете.

— Ты тоже, — я улыбнулась в ответ, чувствуя, как глупею от этого взгляда, и поцеловала его в уголок губ, ощущая лёгкий солоноватый, металлический привкус себя на нём.

Он вздохнул, звук был глубоким и довольным, снова обнял меня и прижал щекой к моей голове.

— Что будем делать сегодня? — спросил он, и в его голосе слышалась ленивая, беззаботная нота.

— Ой, я не знаю, — честно призналась я, наслаждаясь теплом его тела, покоем и этим ощущением, что время остановилось. — Может, просто побудем так? Целый день. Никуда не торопиться. Ничего не делать.

— Идеально, — прошептал он, и его дыхание снова стало ровным и глубоким, будто он уже почти готов был последовать своему предложению и снова уснуть.

Но через час я осторожно выбралась из-под его тяжёлой, расслабленной руки. Мне нужно было в туалет, а потом и воды попить. Вайш даже не шевельнулся, погружённый в глубокий, неподвижный сон. Я улыбнулась, накрыла его одеялом получше и на цыпочках вышла из комнаты.

Когда я вернулась, он спал в той же позе. Я прилегла рядом, решив дать ему поспать. Но шли минуты, перетекающие в часы, а он не просыпался. Сквозь шторы пробивался уже не утренний, а полуденный свет.

Через два часа я начала тревожиться. Сначала легонько трясла его за плечо.

— Вайш? Просыпайся, соня.

Потом звала по имени громче.

— Вайш? Всё хорошо?

Затем уже трясла сильнее, почти толкала.

— Вайш! Вайш, просыпайся!

Никакой реакции. Ни единого намёка на пробуждение. Он лежал как неживой, лишь грудь едва-едва заметно поднималась и опускалась с таким медленным ритмом, что его можно было принять за иллюзию. Паника, холодная и липкая, начала подползать к горлу, сжимая его.

Через три часа уже смеркалось. Комната погрузилась в синие сумерки. Я сидела, скрючившись, на краю кровати и смотрела на его бледное, абсолютно спокойное, почти восковое лицо. Он не просто спал. Это было нечто иное. Глубокий транс? Кома? Мысли о том, что с ним что-то не так, что он «истощается», как как-то обмолвился Кайл, зазвучали в голове настойчивым, паническим набатом.

Я не выдержала. Выскочила из комнаты и почти сбежала вниз, по лестнице, в кухню, сердце колотилось где-то в горле. Там за столом, развалясь, сидел Итен и что-то листал в телефоне, лениво покусывая бутерброд с кровяной колбасой.

— Итен! — мой голос дрожал, срывался, выдавая весь накопившийся ужас. Он поднял на меня взгляд, и его беспечное, насмешливое выражение сменилось настороженным, изучающим. — Вайш, он спит и не просыпается! Я его бужу, трясу, а он... Как мёртвый! Он умирает?!

Итен уставился на меня секунду, его брови поползли вверх, а затем он расхохотался. Громко, искренне, от всей души, как ребёнок, который услышал самую смешную шутку в мире. Он даже отложил телефон, чтобы удержаться за стол.

Я нахмурилась, чувствуя, как жар обиды, страха и злости заливает мои щёки. Я скрестила руки на груди, пытаясь сохранить остатки самообладания.

— Что с тобой не так?! — почти крикнула я. — Я волнуюсь, а ты ржёшь! Он там умирает, помоги же!

— Хлоя, — он пытался говорить, но слова тонули в новых приступах смеха. Он тряс головой, пытаясь успокоиться. — Ох, боже... Прости... Хлоя...

В этот момент на кухню, привлечённый шумом, вошёл Кайл. Его внимательный, спокойный взгляд скользнул сначала по моему расстроенному, разгневанному лицу, залитому краской смущения, затем по корчащемуся от смеха Итену.

— Кайл! — воскликнула я, обращаясь к нему как к последней разумной инстанции в этом безумном доме. — Там Вайш не просыпается! Он умирает?! Он спит уже почти сутки! Он не двигается!

Кайл посмотрел на меня, потом на Итена, и на его обычно невозмутимом, строгом лице появилась лёгкая, понимающая улыбка. Он покачал головой, и в его глазах читалась какая-то странная нежность.

— Нет, Хлоя. Он не умирает. Успокойся.

— Почему он не просыпается?! — почти взвыла я от отчаяния, разводя руками. — Это ненормально!

— Он в спячке, — спокойно, как будто сообщая о погоде, произнёс Кайл.

— Что?! — я выгнула бровь, не понимая. — Что это значит?

— То, — наконец выдохнул Итен, утирая слезу и снова начиная хиханькать. — В спячке. Буквально. Как сурок. Или медведь.

— Это я поняла! — огрызнулась я, чувствуя, как краснею ещё сильнее. — Какая ещё спячка?

— В каком-то смысле, — начал объяснять Итен, пытаясь собраться и приняв более-менее серьёзный вид, хотя уголки его губ всё равно дёргались. — Наши тела так устроены. Кровь и сон — лучшее лекарство. Помогают нам поддерживать, так сказать форму? Восстанавливать силы. По-настоящему. Не так, как вы, смертные, поспали восемь часов и побежали.

— Бывают периоды, — продолжил Кайл, его низкий, бархатный голос звучал успокаивающе, — Когда мы просто отключаемся. На день, на неделю, иногда на месяц. Это не контролируется. Просто происходит. Тело требует перезагрузки.

— Обычно, — прищурился Итен, и на его лице снова расплылась та самая, наглая, всё понимающая ухмылка, — Это случается после... Ммм... Ну, знаешь. После очень хорошего, интенсивного секса. — Он свистнул. — Ты что там с нашим Вайшем вчера вытворяла, Хлоя? Он давно уже не ложился в спячку. Годы, я бы сказал. Ты его совсем вымотала, беднягу.

Я вспыхнула таким пунцовым румянцем, что, казалось, могла осветить всю кухню. Моё сердце бешено заколотилось уже не от страха, а от дичайшего, всепоглощающего смущения. Горячая волна прокатилась от макушки до самых пят.

— Заткнись, — прошептала я, глядя в пол, и мой голос дрожал от смеси стыда и ярости. — Просто заткнись.

— Всё в полном порядке, Хлоя, — мягко, но твёрдо вмешался Кайл, бросая на Итена предупредительный взгляд, который заставил того наконец смолкнуть. — Вайш проснётся. Сам. Либо сегодня ночью, либо через пару дней. Он в полной безопасности. Просто перезаряжается. — Он подошёл ко мне и положил тяжёлую руку мне на плечо. — Итен прав лишь в одном — такое состояние говорит о глубоком удовлетворении. О полном покое. Так что не волнуйся. Ты сделала ему хорошо.

Я стояла в кухне Морденов, переваривая эту информацию, чувствуя, как ледяная паника медленно отступает, оставляя после себя дрожащее облегчение и едкую, жгучую краску стыда на щеках. Итен, прислонившись к косяку, снова тихонько хихикал себе под нос, и я готова была провалиться сквозь землю.

Мне нужно было уехать. Прямо сейчас. Хотя бы ненадолго. Пространство дома вдруг стало давить, а мысль о том, чтобы сидеть рядом с беспробудно спящим Вайшем и ждать, сводила с ума.

— Алан, — обратилась я к нему, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Не довезёшь меня до дома? Мне нужно показаться родителям.

Алан, сидевший в кресле с книгой, поднял на меня свой изучающий взгляд. Он ничего не спросил. Просто кивнул, коротко и деловито, отложил книгу и встал.

— Сейчас, — произнёс он.

Дорога прошла в гробовой тишине. Алан не пытался заговорить, за что я была ему безмерно благодарна. Я смотрела в окно на мелькающие улицы, пытаясь упорядочить хаос в голове. Вайш. Его спячка. Слова Кайла. «Ты сделала ему хорошо». От этой мысли по спине бежали противоречивые мурашки — и смущение, и какая-то тёплая  гордость. Лёгкая, почти невесомая улыбка сама появлялась на моих губах, чтобы тут же исчезнуть, когда я вспоминала его бледное, безжизненное лицо.

Алан остановил внедорожник у моего дома. Я поблагодарила его кивком, он ответил тем же. Машина тронулась и растворилась в вечерних сумерках, оставив меня на пороге.

Я зашла в дом, и знакомый, неповторимый запах — домашней выпечки, воска для мебели и чистого белья — встретил меня как старый, верный друг. Он обволакивал, успокаивал, стирая напряжение последних дней.

— Мам? Пап? Я дома! — крикнула я.

— Хлоечка! — мама тут же выглянула из кухни, вытирая руки о фартук. Её лицо озарилось широкой, сияющей улыбкой, в которой читалось и радость, и лёгкий упрёк за долгое отсутствие. — Иди к нам, родная! Как раз пирог с вишней остывает.

На кухне за столом, погружённый в чтение вечерней газеты, сидел папа. Он отложил её, и его глаза, такие же, как у меня, со смешинками в уголках, мягко улыбнулись.

— Ну наконец-то, залётная птица, — он раскрыл объятия, и я прижалась к его груди, чувствуя знакомую колючесть его свитера и запах табака, который никак не выветривался с его одежды. Потом обняла маму, уткнувшись носом в её плечо, пахнущее ванилью и тестом.

— Как ты? Всё хорошо? — спросила мама, уже хлопоча у плиты и наливая мне в любимую кружку ароматный кофе. — Не худеешь? Выглядишь уставшей.

— Всё прекрасно, мам, — я искренне улыбнулась, садясь за стол и обхватывая ладонями тёплую керамику.

— Как там Вайш? — поинтересовался папа, снова берясь за газету, но я видела, что он смотрит на меня поверх очков, внимательно слушая.

— С ним всё в порядке, — я сделала глоток горьковатого кофе, чувствуя, как он обжигает язык.

Мы болтали о всяких пустяках. Но внутри меня, как подводное течение, тихо шевелилась тревога — та самая, липкая и холодная.

Наконец, я поднялась к себе в комнату, под предлогом, что хочу переодеться в что-то домашнее. Мне отчаянно нужна была минута тишины, чтобы проверить телефон, не слал ли он сообщений. Не проснулся ли. Я достала телефон из кармана — ни одного уведомления. Экран был чёрным и безразличным.

Я толкнула дверь в свою комнату, всё ещё уткнувшись в телефон, и замерла на пороге. Воздух вырвался из моих лёгких коротким, беззвучным выдохом, словно меня ударили под дых.

На моём стуле, у письменного стола, спиной к окну, сидел Грей.

Он был расслаблен, развалившись, закинув ногу на ногу, и в его длинных, бледных пальцах была моя старая, потрёпанная книжка. Он поднял на меня взгляд и улыбнулся — медленно, натянуто, без единой искорки тепла. Это была улыбка паука, видящего дрожащую в паутине муху.

— Ты... — моё горло внезапно пересохло, слова застряли в нём комом. — Как ты здесь оказался?

— Хлоя, привет, — его голос был сладким, как забродивший мёд, и от этого ещё более отвратительным. Он небрежно, с ленивым щелчком, отложил книгу на стол. — Я к тебе. Соскучился.

— Уходи, — прошептала я, инстинктивно захлопнув дверь за спиной, отрезая и беззвучный крик, и путь к отступлению. Моё сердце заколотилось где-то в горле, бешеным, птичьим стуком. — Сию же секунду. Или я закричу. Родители здесь.

— Ну что же ты такая недружелюбная... — он вздохнул с преувеличенной, театральной грустью, медленно поднимаясь со стула. Его движения были плавными, смертельно опасными, как у змеи перед броском. — Я ведь по-хорошему пришёл. Хотел поговорить.

Он сделал шаг вперёд. Я отступила. Время словно замедлилось, растянулось, стало вязким и тягучим. Я увидела, как его глаза, эти бездонные колодцы, вспыхивают алым.

Я открыла рот, чтобы закричать, чтобы позвать родителей, чтобы издать любой звук, но мой голос отказал мне. Не успел родиться ни один звук.

В следующее мгновение он оказался прямо передо мной. Его движение было не плавным, а резким, обрушивающимся. Его рука с стальной силой впилась мне в волосы у затылка, резко откинув голову и подставив шею в беззащитной, жертвенной дуге. Его лицо, холодное как мрамор, прижалось к моей коже, и я почувствовала острую, обжигающую, разрывающую боль — его клыки, длинные, отточенные как бритва, пронзили плоть с одной единственной целью: причинить страдание.

Но это была не та, знакомая, почти ритуальная боль, что была с Вайшем, всегда несущая в себе отголосок близости. Это было чистое насилие. Это было опустошение. Он не пил — он высасывал из меня жизнь, душу, саму суть с жадностью, с яростью, с немой ненавистью. Я пыталась вырваться, мои руки беспомощно бились о его неподвижную грудь, ноги скользили по полу. Но его хватка была абсолютной. Тёмные, багровые пятна поплыли перед моими глазами, звуки мира — далёкий смех из телевизора в гостиной, голос матери — стали глухими, отдалёнными, как из другого измерения. Я услышала, как моё собственное сердце бьётся всё реже, всё тише, превращаясь в жалкий, затихающий стук.

Последнее, что я увидела перед тем, как сознание уплыло в тёмную, безвоздушную пустоту, — это его лицо. И довольную, искажённую наслаждением улыбку на его тонких губах, испачканных моей кровью.

Сознание вернулось ко мне медленно, мучительно, словно я всплывала со дна тёмного, вязкого омута. Веки были свинцовыми, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы заставить их открыться. Мир плыл передо мной, расплывчатый и неясный, цвета смешались в грязное пятно. Всё тело было тяжёлым, ватным, каждая мышца отзывалась глухой, пронизывающей болью, как после долгой болезни. Я лежала на чём-то твёрдом и холодном — не на полу, как я сначала подумала, а на низком кожаном диване, который не давал ни капли уюта.

Помещение, в котором я оказалась, было огромным, выхолощенным до стерильности, как картинка из дорогого журнала по дизайну — панорамные окна в пол, открывающие ослепительный вид на ночной Лас-Вегас, его неоновые артерии и огни, минималистичная мебель из стекла и металла, ни одной лишней детали. Пентхаус. Чужой, холодный и бездушный.

Мой взгляд, медленно привыкая к полумраку, сфокусировался на трёх фигурах в центре комнаты. За массивным стеклянным столом, похожим на глыбу льда, сидел Грей. Он медленно, с театральной небрежностью, помешивал длинной ложечкой что-то в тёмном, почти чёрном бокале. Рядом, склонив голову прямо на холодную столешницу, спал Дэмис. На противоположном диване, развалясь с царственной ленью, восседал Эрман, уткнувшись в яркий экран своего телефона, его пальцы порхали по стеклу.

Я невольно застонала, пытаясь приподняться на локтях. Звук, вырвавшийся из моих губ, был слабым, хриплым, похожим на предсмертный хрип.

— Проснулась, — констатировал Грей, не глядя на меня. Он отложил ложку с тихим звоном о хрусталь. — Быстро же ты восстанавливаешься, Хлоя. Очень быстро. Это удивительно и так бесценно!

Он поднялся и плавно, как тень, направился ко мне. Его шаги были абсолютно бесшумными по глянцевому тёмному паркету. Я смотрела на него, пытаясь прогнать густой туман в голове. Его слова доходили до меня с запозданием, обретая смысл лишь через несколько секунд.

— Вайшу так с тобой повезло, — злобно, почти с восхищением выкрикнул Эрман, не отрывая глаз от экрана. — Чёрт возьми, просто повезло! Ведь у него ходячий сосуд для бесконечной крови! Практически неиссякаемый источник. Завидую, блин, по-чёрному.

— Теперь уже нет, — мягко, но властно поправил его Грей, останавливаясь прямо надо мной. Его высокая фигура отбрасывала на меня длинную, поглощающую тень. — Теперь Хлоя официально наша гостья. Вайш в спячке. Глубокой и, я уверен, надолго. Упущение с его стороны.

— Откуда... Откуда ты знаешь? — прошептала я, и мой голос прозвучал как скрип ржавой петли, едва слышным.

Грей усмехнулся, коротко и беззвучно, лишь уголки его глоток дрогнули. Его алые глаза, казалось, светились изнутри собственным, ядовитым светом.

— Я знаю всё, милая. И знаю ничего. Загадочно, да? — он изящно пожал плечами, играя со мной, как кот с дохлой мышью. — Теперь ты наш личный ходячий сосуд, Хлоечка. Твоя кровь, надо признать, весьма вкусная. Конечно, пока ещё пропитана им... Этим навязчивым, слащавым запахом Вайша. — Он поморщился, будто почувствовал дурной запах. — Но это исправимо. Всего-то пару раз хорошенько почистить, и всё — Вайша и след простынет в тебе. Обещаю.

В этот момент Дэмис пошевелился за столом. Он медленно, как марионетка, поднял голову, его пустой, затуманенный взгляд, лишённый какой-либо мысли, упал на меня. Без единого слова, без изменения в выражении лица, он поднялся и начал идти в мою сторону. Его движения были механическими, отрепетированными, словно его вели на невидимых нитях.

— Я голоден, — произнёс он монотонно, без каких-либо интонаций, как робот, констатирующий низкий заряд батареи.

Ужас, холодный и пронзительный, впился в меня острее любых клыков. Я попыталась отползти, отшатнуться, сжаться в комок, но моё тело было абсолютно непослушным, разбитым и слабым. Дэмис наклонился, его длинные, холодные как сталь пальцы с мертвенной хваткой впились в моё запястье, не оставляя ни малейшего шанса на сопротивление. Я замерла, парализованная животным страхом и леденящим душу отвращением.

Он не стал искать удобное место, не стал готовить меня. Без всяких предисловий, с той же механической точностью, он впился клыками в мягкую, тонкую кожу на моём запястье. Боль была острой, жгучей, пронзающей, но почти сразу же сменилась леденящим, расползающимся по венам онемением. Я не могла даже закричать — лишь бессильно смотрела, как он пьёт, его адамово яблоко двигалось ритмичными, жадными глотками. Комната снова начала уплывать из под меня, края зрения почернели, звуки стали приглушёнными, как из-под толстого слоя воды.

Когда он наконец отстранился, на его бледных, тонких губах алела единственная, яркая капля моей крови. Он облизал губы быстрым движением языка, но выражение его лица не изменилось — всё та же пустота, всё то же безразличие к тому, что он только что совершил.

А я, лишённая последних остатков сил, рухнула обратно на холодную кожу дивана. Тяжесть навалилась на меня такой горой, что веки сомкнулись сами собой. Тьма, тёплая и губительная, снова стала затягивать меня в свои объятия, и на этот раз я почти не сопротивлялась, у меня не было на это сил. Последнее, что я услышала, был короткий, циничный смешок Эрмана и спокойный, размеренный голос Грея, звучавший как приговор:

— Экономнее, Дэмис. Надолго должно хватить. Не стоит транжирить наш самый ценный ресурс в первый же день.