Алый свет Вегаса.

Комната Вайша тонула в мягких сумерках. Воздух был густым и тёплым. Тишина стояла не пустая, а насыщенная, уютная, как старое одеяло. Я устроилась в гнезде из подушек на его просторной кровати, уткнувшись в экран ноутбука, который Вайш купил для меня.

Пальцы бегали по тачпаду, выстраивая виртуальную жизнь моих «Симов». Рядом, развалившись с грацией большого хищника, лежал Вайш. Он уткнулся в свой телефон, и даже в расслабленной позе его тело было напряжено. Брови были хмуро сведены, создавая резкую складку на переносице, а пальцы с такой скоростью листали ленту, что казалось, он пытался догнать ускользающую мысль.

Это сосредоточенное молчание длилось уже больше часа, и, в конце концов, я не выдержала. Оторвав взгляд от пиксельного домика, я нарушила тишину.

— Ты не устал в своём телефоне читать какой-то бред? — голос прозвучал хрипловато от долгого молчания.

— Нет, — отрезал он, даже не поднимая глаз. Один слог, обрубленный и уверенный.

— Что ты вообще читаешь? — не сдавалась я, чувствуя, как во мне просыпается любопытство, смешанное с лёгким раздражением. — Там хоть что-то интересное есть?

Он наконец оторвался от экрана, и его взгляд, тяжёлый и сфокусированный, медленно поднялся на меня. На губах играла лёгкая, насмешливая ухмылка, от которой по спине пробежали мурашки.

— Да хуйню какую-то. Историю. И прикинь, так всё каверкают, — он флегматично повертел телефон в руке. — Было совершенно всё не так. Словно кто-то слепой пересказывал со слов глухого.

— Ну-ну, — цокнула я языком, с преувеличенным скепсисом возвращаясь к игре. — Ты прям всезнающий. Ходячая энциклопедия.

— Ну так да, — он рассмеялся, и звук этот был на удивление тёплым и живым, контрастируя с его обычной холодной сдержанностью. Он растянулся на кровати, как большой кот, и его плечо коснулось моего. — Такой бред пишут. Я в полном шоке, помидорка.

Я тоже рассмеялась, звук смеха растворился в тихой комнате, и я снова погрузилась в пиксельную жизнь своих симов, но теперь уже с ощутимым теплом от его прикосновения.

Прошло около двух часов, прежде чем мы спустились вниз, в гостиную. Воздух сменился — здесь пахло дорогим деревом и выдержанным виски. И как раз в этот момент щёлкнул замок, входная дверь плавно отворилась, и внутрь шагнули Лео и Одри.

Я замерла на месте, сердце на секунду провалилось в пятки, а затем вырвалось громким, пронзительным визгом, в котором смешались шок, неверие и безумная радость. Я не помню, как оказалась рядом с ней, просто прыгнула, как заводная, и она поймала меня в объятия, крепко, почти до хруста. Мы несколько секунд просто стояли так, качаясь на месте, словно две мачты одного корабля в бурю.

— Одри! — вырвалось у меня, и слёзы хлынули сами, горячие и солёные, заливая всё лицо. Я повторяла её имя как мантру, заклиная реальность не оказаться сном: — Одри, Одри, Одри...

— Хлоя, — её голос дрожал, срывался на высокой ноте, и она разрыдалась, прижимая меня к себе так сильно, что дышать стало трудно. Её пальцы впились в мою спину.

Я отстранилась, обхватив её лицо ладонями, и стала внимательно изучать каждую черту.

— Как ты себя чувствуешь?! — спросила я, и голос мой предательски дрогнул, выдав всю накопившуюся тревогу.

— Всё хорошо, уже всё хорошо, — она улыбнулась сквозь слёзы, и её голубые глаза сияли такой искренностью, что в них можно было утонуть. — Спасибо... Что вы были...

— Нет, — я резко покачала головой, сжимая её плечи. — Не говори спасибо. Мы бы тебя никогда не бросили, Одри. Никогда. Слышишь?

— Верно, — тихо, но твёрдо кивнул Лео, стоявший поодаль. Он отошёл в тень, оставляя нам пространство для этой хрупкой, счастливой минуты.

Я схватила Одри за руку и потащила за собой в гостиную, плюхнувшись с ней на большой диван.

— Рассказывай. Всё. Как ты? Есть ещё зависимость? — выпалила я, не отпуская её холодную ладонь.

— Нет-нет, Лео мне помог. Он... он такой хороший, — она снова разрыдалась, и я потянулась к тяжелой хрустальной коробке с салфетками на столике. — А я такая дура... Такая слабая...

— Ты не дура, — твёрдо сказала я, протягивая ей салфетку. Голос звучал почти сурово. — Тебя шантажировали. Использовали самое больное. Родители. Кстати, а как ты уговорила их поехать в другой город?

— Лео, — выдохнула она, сморкаясь. — Он поговорил с ними. Уговорил. Ну, может, ещё гипноз, — добавила она чуть тише, опуская глаза.

Я покивала. Логично. Очень по-их.

— Сейчас всё хорошо. За ними следили Алан, Кайл и Итен с Вайшем, — продолжила Одри, вытирая слёзы. — Все такие хорошие, а я...

— Хватит, — мягко, но настойчиво пробормотала я, обнимая её за плечи и притягивая к себе. — Хватит себя обзывать. Ты не виновата.

Мы сидели так некоторое время, просто молча, плечом к плечу. Тишина снова опустилась на нас, но на этот раз она была наполнена не комфортом, а невысказанным пониманием того, что худшее, наконец, позади. Оно ещё витало в воздухе, как призрак, но мы уже чувствовали его хрупкость.

Мы зашли на кухню. Воздух здесь был прохладнее, пахнущим сталью холодильников и чем-то сладковатым, терпким, что щекотало ноздри. За массивным деревянным столом сидели Лео, Вайш и Алан. Итена и Кайла не было — скорее всего, они и вправду следили за родителями Одри, как она и сказала.

Они втроём неспешно пили из высоких стеклянных стаканчиков, в которых алела густая жидкость. Я знала, что там. Не вино, не сок. Кровь. Мне стало чуть-чуть ревностно, почему-то. Не из-за самой крови, а из-за того, что Вайш не попросил меня присоединиться. Не захотел поделиться этим интимным, почти ритуальным моментом, этой частью своей тёмной жизни.

Я подошла к нему и вписалась в узкое пространство между ним и столом, развернувшись спиной к комнате. Он, не прерывая тихого разговора с Аланом, без лишних слов обнял меня за талию, притянул к себе и положил подбородок мне на макушку. Его прохлада через тонкую ткань футболки проникала в мою кожу. Мы стояли так, слившись воедино, пока другие продолжали свой разговор на непонятном мне языке намёков и полутонов.

— Кстати, Луиза приехала? — раздался голос Одри, нарушая мою гречку.

Я повернула голову, чтобы лучше её слышать, чувствуя, как мышцы шеи напрягаются.

— Ещё нет. А что такое?

— Да может, в клуб? Она ведь хотела, — Одри улыбнулась, а Лео метнул на неё быстрый, оценивающий взгляд. Защитный. Всегда защитный, как страж у входа в храм.

— А что за Луиза? — поинтересовался Алан, отставляя свой пустой стакан с тихим звоном.

Мы с Одри переглянулись. В её глазах читалось знакомое лукавство, та самая искорка, которую я не видела у неё так давно.

— Подруга. Ты её когда-то интересовал, — ухмыльнулась Одри, подпирая подбородок рукой.

Алан поднял бровь, на его обычно насмешливом, отстранённом лице промелькнуло искреннее, почти детское удивление, а затем медленная, понимающая улыбка растянула его губы.

— Вот оно как, — покачал головой Алан, и в его голубых глазах вспыхнул знакомый огонёк азарта, охотничий азарт.

И тут я не смогла сдержаться. Глупый, нервный смешок, рождённый от напряжения последних дней, абсурдности ситуации и этого внезапного проблеска в глазах Алана, вырвался у меня наружу. А затем он превратился в настоящий, громкий, неконтролируемый хохот. Я смеялась над всей этой сюрреалистичной картиной: вампиры на кухне, разговор о подруге, которая «интересовала», наш странный, опасный мир, вплетённый в обыденность.

Они все посмотрели на меня — Одри с удивлением, Лео с лёгким недоумением, Алан с заинтересованным любопытством, а Вайш... Я чувствовала, как его грудь вибрирует от сдерживаемого смеха у меня за спиной.

Я мгновенно умолкла, почувствовав, как по щекам разливается горячий румянец.

— Извините, — прошептала я, смущённо отворачиваясь от них и утыкаясь лицом в грудь Вайша, в его твёрдую, прохладную футболку, пытаясь скрыть свою глупую, растерянную улыбку.

Он лишь крепче обнял меня, и его тихий, спокойный смех наконец вырвался наружу, смешавшись с моим смущением, накрыв его собой.

— Ну ты можешь не переживать, Алан. Луиза она не навязывается, — сказала Одри, лениво развалившись на стуле, будто обсуждала погоду. — Она спокойная, но та ещё оторва в каких-то моментах. С характером.

Алан потянулся с кошачьей грацией, и посмотрел на Одри с ленивым, но живым интересом.

— Да ладно, — он пожал плечами с показным безразличием, но в его глазах читалось неподдельное любопытство.

— Она ещё, кстати, раньше, — начала я, поворачиваясь обратно к компании, но всё ещё чувствуя на себе твёрдые, уверенные руки Вайша. — Когда-то давно, она рассказывала, что интересовалась вампирами и вообще была их фанаткой. Наверное, ей вроде было тогда лет двенадцать. Романтизировала вас, наверное.

— Так ещё проще, — улыбнулся Алан, и в его улыбке появился тот самый, хищный, острый блеск, который заставлял ёжиться.

— Ну мы вас познакомим, — встряла Одри, подмигивая ему.

— Я могу и сам, — парировал Алан с лёгкой, снисходительной усмешкой.

— Ну можешь и сам, — цокнула Одри, но беззлобно, по-дружески.

После этого мы с Вайшем отошли в сторону, в самый тёмный угол кухни, где свет от люстры почти не достигал.

— Мне нужно домой, — сказала я тихо, глядя на него снизу вверх. — Я уже у тебя почти неделю, Вайш. Мама и папа волноваться будут. Начнут обзванивать морги.

— Домой, — он надул губы, как обиженный ребёнок, и в его глазах вспыхнула неподдельная, почти животная тоска. — Я хочу с тобой.

— Нет, — твёрдо сказала я, хотя внутри всё болезненно сжалось от его взгляда. — Мне нужно одной. Просто немного. Чтобы отдышаться.

— Хлоя, — он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде была такая бездонная тоска, будто мы расставались на годы, а не на пару дней. — Давай я с тобой. Я буду тихим. Невидимым.

Я поднялась на цыпочки и поцеловала его в губы. Он ответил нежно, почти несмело, его губы были прохладными и мягкими.

— Вайш, ну мне нужно одной, чтобы мама мне мозги не ела, — прошептала я, отстраняясь, чувствуя, как дрожит мой голос. — Просто перекантуюсь.

— Я тебя подвезу, — сказал он твёрдо, и в его низком голосе не было места возражениям. Это был не вопрос, а констатация факта.

Я просто кивнула, зная, что спорить бесполезно.

Через минут двадцать мы вышли из дома. Ночной воздух был свеж и влажен. Дорога до моего дома прошла в тишине, но она была комфортной, наполненной его присутствием. Он одной рукой держал руль, другой — мою ладонь, и его большой палец медленно водил по моей коже, вырисовывая невидимые узоры.

Когда мы подъехали к моему дому, Вайш заглушил двигатель и повернулся ко мне. Я потянулась к нему для прощального поцелуя, но это не было прощанием. Это было продолжением. Он вцепился в меня, его поцелуй был жадным, глубоким, полным немого отчаяния и нежелания отпускать. Он зацеловывал меня, как будто боялся, что я вот-вот испарюсь в утреннем воздухе.

Сначала он вроде отпустил, сделал вид, что всё, откинулся на спинку сиденья. Затем, выдержав паузу в одно сердцебиение, снова наклонился и поймал мои губы своими. Затем снова отпустил, чтобы через секунду притянуть к себе опять, уже почти с рычанием.

— Вайш, — попыталась я сказать прямо во время очередного поцелуя, его имя затерялось в соединении наших губ.

— Я такой ненасытный, когда дело касается тебя, — прошептал он мне в губы, его дыхание было горячим, контрастируя с прохладой кожи. — Какой я ужасный, да? Просто монстр.

Я не смогла сдержать смешка, который смешался с его губами, с его дыханием.

Мы провели в этой машине, наверное, полчаса. Он всё ещё целовал меня, когда я наконец решительно потянула на себя ручку двери и вышла на тротуар. Воздух показался непривычно тёплым после прохлады его салона. Я зашла в дом, и только тогда, прижавшись лбом к холодному стеклу двери, услышала, как с рычанием заводится двигатель и машина медленно отъезжает.

Дома никого не было. Тишина была оглушительной, пустой и мёртвой. Господи. Они на работе. И зачем я тогда вообще приехала? Ради этой гнетущей тишины?

Я вздохнула и поднялась в свою комнату, чтобы собрать вещи — надоело ходить в одной его футболке. Я набросала в рюкзак шорты, футболки, трусы. Этого достаточно. Ну, ещё одну пару штанов, на вечер, если похолодает. Комната была залита странным, неподвижным светом.

— Хлоя.

Голос прозвучал прямо над моим ухом, тихий, безжизненный и безвоздушный, как шёпот из могилы. Я резко обернулась с коротким, перепуганным визгом, который застрял в горле. В центре комнаты, нарушая все законы физики, стоял Дэмис. Он смотрел на меня своими пустыми, угольными глазами, в которых не отражалось ничего, кроме моего собственного, искажённого ужасом, отражения.

— Чего тебе?! — мой голос сорвался на визгливую, испуганную ноту, прозвучавшую неестественно громко в гнетущей тишине комнаты.

Дэмис не моргнул. Казалось, он даже не дышит. Его неподвижность была пугающей, нечеловеческой.

— Сказать, что Грей жаждет встречи, — его голос был плоским, без единой эмоциональной ноты, словно он зачитывал прогноз погоды. — И знает, что Одри вернулась.

Упоминание этого имени заставило мое сердце упасть куда-то в пятки. Я сжала кулаки, стараясь выпрямить спину, чтобы скрыть дрожь, пробивавшуюся сквозь все тело.

— Мне плевать, что он там жаждет, — прошипела я, вкладывая в слова всю ненависть, на которую была способна. — Можешь передать ему это дословно.

— Так и передам, — он повернулся, чтобы уйти, его движения были плавными и беззвучными, как у тени. Но на пороге он замер, не оборачиваясь. — Родители у тебя классные.

Холодная волна страха накатила на меня с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание.

— Что?! — я округлила глаза, чувствуя, как леденящее предчувствие сковывает каждый мускул. — Что ты сказал?

— Говорю, что классные родители. Гостеприимные, — он наконец обернулся, и его пустой взгляд скользнул по мне, будто я была пылью на мебели.

— Ты...— из меня вырвался сдавленный, яростный крик.

— Да я был тут, когда твои родители были дома, — он бросил на меня последний, ничего не выражающий взгляд. — Часа четыре назад. Пили чай с печеньем. Очень мило.

И прежде чем я успела что-то выкрикнуть, он растворился в воздухе. Не вышел, не ушел — именно растворился, будто его и не было. В комнате остался лишь слабый запах озона и ледяной ужас, сковавший меня по рукам и ногам.

Я осталась стоять посреди комнаты, бессильно сжимая в руках полузастёгнутый рюкзак. По спине медленно поползли ледяные мурашки. Он был здесь. Он видел их. Он пил с ними чай. Это было не просто послание. Это была демонстрация силы. Четкое, недвусмысленное доказательство того, что они вездесущи и никакие двери их не остановят.

Адреналин вытолкнул меня из дома. Я почти выбежала на улицу, дрожащими, непослушными пальцами набирая номер Вайша. Он ответил практически мгновенно, после первого же гудка.

— Хлоя? — его голос прозвучал собранно, настороженно, без намёка на сонливость или недовольство. Он почувствовал неладное даже сквозь электронику. — Что-то случилось?

— Приезжай, пожалуйста. Сейчас. Мне нужно... — голос дрогнул, изменив мне, выдав всю панику. — Просто приезжай. Пожалуйста.

— Уже выезжаю, — последовал немедленный, чёткий ответ, и в трубке послышались короткие гудки.

Он был у моего дома быстрее, чем я успела осознать весь масштаб происходящего. Его черный мерседес бесшумно подкатил к тротуару. Я буквально впорхнула в пассажирское сиденье, захлопнув дверь с таким чувством, будто отсекала целый враждебный мир.

— Куда? — спросил он коротко. Его взгляд, тяжелый и сфокусированный, скользнул по моему лицу, читая панику в каждом мускуле.

— До цветочного магазина в центре Лас-Вегаса. С вывеской «Роуз», — выдохнула я, стараясь говорить чётко, но слова всё равно выходили скомканными. — Это магазин моей мамы.

Вайш лишь кивнул, без лишних вопросов. Он не спросил «зачем» или «почему». Он просто принял информацию к исполнению. Машина плавно тронулась с места. Всю дорогу я молча смотрела в окно, сжимая руки на коленях так, что мои костяшки побелели. Город проплывал за стеклом ярким, безразличным калейдоскопом.

Когда мы подъехали, я не стала ждать, пока он заглушит мотор. Распахнула тяжелую дверь и почти выбежала на тротуар, толкнув стеклянную дверь магазина. Звонок над дверью мелодично прозвенел, звучал нелепо и беззаботно.

Воздух внутри был густым и сладким, пахнущим сотнями цветов, влажной землёй и зелёной листвой. Мама стояла у стеллажа с розами, аккуратно поправляя бутоны и поливая их из маленькой лейки с позеленевшим носиком. Эта обыденная, мирная картина вызвала у меня такую волну облегчения, что у меня подкосились ноги.

— Мам! — я бросилась к ней, обвивая руками её талию и прижимаясь к её знакомому, уютному запаху — духам с нотками жасмина и зелени.

Она вздрогнула от неожиданности, чуть не уронив лейку, но через секунду её теплые, сильные руки мягко обняли меня в ответ.

— Хлоечка, родная! Что ты так неожиданно? Всё хорошо? — её голос прозвучал встревоженно, она отстранилась, чтобы посмотреть мне в лицо.

Я сама отпрянула, всё ещё держа её за плечи, и стала внимательно вглядываться в каждую черточку её лица, ища следы стресса, страха, чего угодно.

— Ты в порядке? С тобой всё хорошо? Никто не приходил? — засыпала я её вопросами, голос снова начал срываться.

— Да, конечно, солнышко. Всё как всегда, — она улыбнулась, но в её глазах читалось растущее недоумение. — К тебе знакомый заходил. Часа четыре назад. Симпатичный такой, в чёрном. Весь такой бледный. Вроде, звать его Дэмис. Сказал, что друг Вайша. Ждал тебя немного, потом ушёл.

Лёд пробежал по спине, сменившись приступом жара. Я сжала её плечи чуть сильнее, заставляя её смотреть на меня.

— Мам, слушай меня внимательно. Это не мой знакомый. И он не друг Вайша. Ты поняла? Он очень опасный человек. Больше никогда, слышишь, никогда не пускай его. И не разговаривай с ним. Даже если он будет стоять за дверью. Поняла?

Её улыбка окончательно потухла, на лице появилась глубокая тревога. Она посмотрела на меня так, как смотрела в детстве, когда я приходила с разбитыми коленками.

— Хлоя, что-то случилось? — она прошептала, гладя меня по руке. — Он какой-то странный? Он что-то сделал? Угрожал?

— Нет, — я постаралась сделать голос твёрже, успокаивающим, хотя внутри всё кричало. — Всё в порядке. Обещай, что не будешь с ним говорить. Обещай мне.

Она внимательно посмотрела на меня, её мудрые глаза изучали моё лицо. Затем она кивнула, и в её взгляде читалась та же стальная решимость, что и всегда, когда дело касалось моей безопасности.

— Хорошо, дорогая. Обещаю. Не волнуйся так.

Мы постояли ещё немного. Я помогла ей расставить несколько горшков с орхидеями, стараясь вести лёгкие, бессмысленные разговоры о цветах, о том, что в этом году пионы дороже, о планах на ремонт витрины. Мои руки всё ещё слегка дрожали. Потом я осторожно, как бы между прочим, сказала, что, возможно, снова ненадолго останусь у Вайша.

— Конечно, — она улыбнулась, но в её улыбке читалась лёгкая, затаённая грусть. — Ты уже взрослая, я понимаю. Просто... — она положила свою шершавую от земли ладонь мне на щёку. — Будь осторожна, моя девочка. И приезжай чаще. Я по тебе скучаю.

— Я тоже, мам, — я обняла её в последний раз, так крепко, как только могла, вдыхая её запах, как талисман. — Очень.

В машине Вайш ждал, откинувшись на спинку кресла. Он молча завёл двигатель, но не тронулся с места, давая мне время прийти в себя, его взгляд был прикован к зеркалу заднего вида, наблюдая за магазином.

— Поехали, — прошептала я, глядя в окно на уходящую фигуру матери в витрине магазина. Она махнула мне рукой, и её улыбка казалась такой хрупкой.

Он не сразу тронулся с места. Вместо этого он положил свою прохладную, твёрдую ладонь мне на колено, мягко погладил, а затем одной рукой притянул меня к себе, обняв за плечи. Я прижалась к его груди.

— Всё будет хорошо, Хлоя, — его голос прозвучал тихо, но с непоколебимой, стальной уверенностью прямо у моего уха. — Твоих родителей не тронут. Я даю тебе слово.

Он поцеловал меня в макушку, и его губы задержались там на секунду, прохладные и безжизненные, но несущие странное утешение. Я вздохнула, закрыв глаза, и впервые за этот день позволила себе немного расслабиться, утонув в его защитной, безмолвной силе. Машина плавно тронулась, увозя меня от тихого ужаса и обратно в объятия бури.

Мы вернулись в дом Морденов, и тихая, прохладная атмосфера особняка снова обволакивала нас, как защитный кокон, отсекая внешний мир с его угрозами и тревогами. Вайш, не выпуская моей руки из своей прохладной ладони, провёл меня через молчаливые коридоры прямо на кухню. Взял со стола оставленную кем-то коробку с пиццей и две банки ледяной газировки, и мы поднялись в его комнату.

Он захлопнул дверь с тихим, но весомым щелчком, отгородив нас от всего мира, и включил ноутбук. Свет экрана осветил комнату мягким голубоватым сиянием, выхватывая из тьмы знакомые очертания. Он запустил какой-то фильм — какое-то старое фэнтези с драконами и замками, — но он служил скорее фоном, белым шумом, призванным заглушить любые другие звуки и погрузить нас в наш личный, маленький, непроницаемый мир.

Он поставил коробку с уже остывающей пиццей между нами на простынях. Я взяла кусок, откусила, чувствуя, как тёплый, эластичный сыр тянется за моими губами. Запила глотком холодной, шипящей газировки, ощущая, как пузырьки щекочут горло.

Вайш не ел. Он откинулся на груду подушек и смотрел на меня. Не на экран, не в окно — только на меня. Его взгляд был тяжёлым, тёплым, сосредоточенным, словно я была единственным объектом во вселенной, заслуживающим внимания. Его пальцы начали лениво водить по моей руке, от запястья к локтю, затем перебрались на плечо, касались шеи, ворошили пряди волос. Каждое прикосновение было лёгким, но оставляло за собой след из мурашек.

Затем его губы коснулись моей щеки. Лёгкое, нежное прикосновение, едва ощутимое. Потом он поцеловал меня в висок, его дыхание, прохладное и ровное, смешалось с запахом моих волос.

— Вкусно? — прошептал он, и его губы уже были у самого моего уха, заставляя меня вздрогнуть.

Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова, снова откусывая пиццу, но уже почти не чувствуя её вкуса. Всё моё внимание было приковано к нему, к его пальцам на моей коже, к его близости.

Он медленно, почти неспеша, наклонился и поймал мои губы своими. Поцелуй был солёным от пиццы и сладким от газировки, медленным, глубоким, исследующим. Когда мы оторвались, я была уже совсем без дыхания, грудь высоко поднималась и опускалась.

Его рука, которая перешла на моё бедро, начала двигаться. Медленно, плавно, она скользнула вверх по внутренней стороне моей ноги, подол моих шорт не был преградой. Его пальцы были прохладными, но от их прикосновения по моей коже разливалось тепло, будто он запускал какую-то химическую реакцию. Он не торопился, словно наслаждался каждым сантиметром, каждой моей реакцией — как я замирала, как учащённо дышала, как непроизвольно приоткрывала рот в следующем ожидании.

Его рука подобралась к самому краю моих шорт, и его большой палец начал медленно, едва заметно, водить по нежной коже внутренней поверхности бедра. Я отставила коробку с пиццей в сторону, уже совершенно забыв о еде. Мир сузился до его прикосновений, до его поцелуев, до его тяжёлого, ровного дыхания и мерцающего экрана ноутбука, который отбрасывал причудливые, танцующие тени на стены его комнаты.

Он убрал ноутбук на тумбочку, отодвинул коробку с пиццей на пол. Его движения были плавными, но полными твёрдого, неоспоримого намерения. Его рука скользнула к поясу моих шорт, расстегнула пуговицу, медленно стянула их вместе с трусами. Его пальцы немедленно нашли мою плоть, начали ласкать, в то время как его рот продолжал исследовать мои губы, шею, ключицы — властно, но с бесконечной, почти болезненной нежностью.

Вскоре мы были полностью обнажены. Он лег ко мне лицом на бок, и я повернулась к нему, зеркаля его позу. Он закинул мою ногу себе на бедро, открывая меня для себя. Его член, твёрдый и упругий, скользил по моим влажным складкам, вызывая мурашки предвкушения. Я застонала в его рот, а он в ответ посасывал мою нижнюю губу, словно вкушая меня, впитывая каждый мой звук, каждое движение.

Он вошёл в меня медленно, не отрывая тёмно-алого, почти чёрного в полумраке взгляда от моих глаз. Наполнив меня собой, он начал двигаться — неспешные, глубокие, до самого дна толчки. Затем его руки перевернули нас, и я оказалась под ним. Его ладони раздвинули мои ноги ещё шире, открывая меня полностью, и его взгляд, как всегда, устремился вниз, к месту, где мы были соединены, с таким интенсивным, почти гипнотическим восхищением, будто это зрелище завораживало его больше всего на свете.

Он легко перевернул нас, и теперь я оказалась наверху. Я начала двигаться, находя свой ритм, а его руки легли на мои бёдра, помогая, направляя, иногда чуть подталкивая, задавая темп. Он смотрел на меня снизу вверх, его глаза горели в полумраке, как тлеющие угли, и он медленно, с наслаждением облизнул губы.

Внезапно он приподнялся, поймав мой сосок губами. Я выгнулась навстречу ему, впиваясь пальцами в его твёрдые плечи, и застонала, когда его горячий рот замкнулся вокруг меня. А затем — острая, обжигающая боль, смешанная с невероятным, почти шокирующим удовольствием. Его клыки, острые и точные, вошли в нежную кожу моей груди.

Я вскрикнула, выгнувшись ещё сильнее, но не остановилась, продолжая двигаться на нём волнообразными, чувственными движениями. Он пил, делая глубокие, жаждущие глотки, его руки крепко держали меня за талию, прижимая к себе, не давая уйти ни на миллиметр. Стоны, дикие и неконтролируемые, рвались из моей груди, смешиваясь с его прерывистым, шипящим дыханием. Это было странно, интенсивно, почти пугающе — эта смесь физической близости, острой боли и животной жажды, которую я в нём пробуждала. Но я не хотела, чтобы это прекращалось. В этот момент я была готова отдать ему всё — свою кровь, своё дыхание, саму себя.

Он оторвался от моей груди с тихим, влажным звуком. Его язык, тёплый и шершавый, ловко провёл по ранкам, заставляя меня вздрогнуть от смеси боли и наслаждения. В следующее мгновение он уже был сверху, его тень накрыла меня целиком. Он вышел из меня, и я издала жалобный, потерянный стон, но он уже опускался ниже, его голова скользнула между моих бёдер.

Его рот нашёл мой клитор. Он начал посасывать его, то нежно, почти робко, то почти болезненно интенсивно, а кончик его языка в это время входил в меня, быстрыми, точными, не знающими промаха движениями. Ощущения были настолько сильными, что я перестала думать, перестала существовать как отдельное существо. Мир сузился до его рта, до его языка, до нарастающей, сокрушительной волны внизу живота. Я выгнулась, впиваясь пальцами в простыни, и кончила с громким, сдавленным криком, трясясь под ним, ощущая, как всё внутри сжимается и разжимается в судорожных спазмах.

Едва придя в себя, я на автомате сползла с кровати и опустилась на колени на мягкий ковёр, между его ног. Он сел на край кровати, и его взгляд, тяжёлый и тёмно-алый, следил за каждым моим движением, за каждым вздохом. Я взяла его член в руку — он был твёрдым, горячим, пульсирующим живым сердцебиением. Он выдохнул, и его рука легла мне на голову, не давя, просто направляя, владея.

Я взяла его в рот. Сначала медленно, осторожно, чувствуя его солоноватый, уникальный вкус. Он застонал, его пальцы слегка сжались в моих волосах. Я стала брать глубже, пытаясь контролировать рвотный рефлекс, и он дёрнулся, издав сдавленное, низкое рычание, исходящее из самой глубины груди.

— Побыстрее, — прошептал он, и его голос был хриплым, проржавевшим от напряжения. — Сожми губами. Сильнее.

Я послушалась, сжала губы, создавая большее давление, и ускорила движения, подчиняясь его ритму. Его стоны стали громче, прерывистее, превратились в серию коротких, хриплых выдохов. Он начал двигать бёдрами навстречу мне, теряя контроль, поддаваясь инстинкту. Его рука крепче вцепилась в мои волосы, притягивая ближе.

Я не отстранилась. Он кончил мне в рот, с тихим, сдавленным рыком, похожим на рык загнанного зверя, получившего наконец желанную добычу. Я проглотила всё, до последней капли, чувствуя, как его тело обмякает от наслаждения, как напряжение сменяется тяжёлым, глубоким расслаблением. Только тогда я отстранилась, оставаясь на коленях перед ним, смотря снизу вверх, чувствуя его вкус на своём языке.

Он откинулся на руки, опираясь на кровать позади себя. Его грудь поднималась и опускалась в непривычно быстром ритме, а глаза, ярко-красные и бездонные, смотрели на меня с таким интенсивным, всепоглощающим обожанием, что у меня снова перехватило дыхание. Этот взгляд был по-настоящему властным. Он говорил громче любых слов: он буквально владел мной. И в этот момент я не хотела ничего другого.

Он протянул руку, и его палец, всё ещё прохладный, медленно провёл по моей нижней губе, смахивая остатки его семени.

— Как всегда прекрасна, — прошептал он, и его голос был низким, бархатным, полным какого-то нового, бездонного оттенка преданности.

Я поймала его палец губами и втянула в рот, обвив его языком, очищая. Он замер, его взгляд стал ещё темнее, ещё голоднее, будто эта простая ласка возбудила его с новой силой. Он начал медленно двигать пальцем в моём рту, имитируя знакомый, интимный ритм, и по моей спине пробежала новая, сладкая дрожь истошного ожидания. Он улыбнулся — медленно, хищно, понимающе. Игла его клыка блеснула. Его улыбка была обещанием, прочитанным мной в полумраке. Прежде чем я успела что-то сказать или отстраниться, его руки, сильные и неумолимые, обхватили мои бока. Он легко подтянул меня к себе, снова к краю кровати, где он сидел. Моё тело было податливым, лишённым воли, всё ещё трепещущим от предыдущей волны.

— Снова, — прошептал он, и это не было просьбой.

Его голова склонилась к моей шее, губы коснулись ключицы в почти нежном, исследующем поцелуе. Я вздохнула, ожидая привычной ласки, но в следующее мгновение острая, жгучая боль пронзила меня. Его клыки вошли в нежную кожу над ключицей, глубоко и точно. Я вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи, но не отталкивая — а притягивая ближе. Это была другая боль, острее, уязвимее, и оттого ещё более опьяняющая. Он сделал несколько долгих, глубоких глотков, и по телу разлилась странная истома, горячая и тяжелая. Мир поплыл, окрасившись в багровые тона.

Пока я еще была в этом сладком, болезненном забытьи, его руки скользнули под мои ягодицы. Он приподнял меня, как перо, и без малейших усилий посадил на свой член, который снова был твёрдым и готовым. Я издала глухой, захлёбывающийся стон, когда он вошёл в меня до самого предела, заполняя собой всю пустоту, всё пространство.

Я сидела на нём сверху, но теперь это была не моя инициатива. Он полностью контролировал меня, моё тело, мои движения. Его руки крепко держали меня за бёдра, его взгляд, тёмный и бездонный, был прикован к моему лицу, ловя каждую гримасу, каждый вздох. Он начал поднимать и опускать меня на себе, задавая медленный, но невероятно глубокий ритм. Каждое движение заставляло меня чувствовать его всюду, каждый толчок отдавался эхом в том самом месте, где его зубы вошли в мою плоть.

— Вайш... — вырвалось у меня, больше похожее на стон, чем на имя.

Он притянул меня ближе, его губы снова нашли рану на ключице, но теперь не кусали, а ласкали шершавым языком. Его дыхание стало прерывистым, движения бёдер — более резкими, требовательными. Он терял контроль, и вид этого, осознание того, что я могу довести его до этого состояния, было мощнейшим афродизиаком.

Одна его рука отпустила моё бедро и вцепилась в волосы у затылка, откинув мою голову назад. Он смотрел на моё обнажённое горло, на искажённое наслаждением лицо, и в его глазах пылал настоящий, дикий огонь.

Он резко дёрнул мои бёдра на себя, входя в меня с такой силой, что у меня потемнело в глазах, и одновременно его зубы снова впились в ключицу, но теперь уже не пили, а просто держали, закрепляя свою власть, своё право. Это двойное проникновение, физическое и символическое, стало последней каплей. Волна оргазма накатила на меня, сокрушительная и всепоглощающая, вырывая из груди не крик, а беззвучный, надрывный стон. Я чувствовала, как он кончает внутри меня, его рычание было приглушённо плотью моей ключицы, его тело на мгновение окаменело, а затем обмякло, тяжело рухнув и увлекая за собой на простыни.

Мы лежали в тишине, слыша только собственное тяжёлое дыхание и приглушённые звуки фильма из ноутбука. Он не отпускал меня, его руки всё так же держали, его губы были прижаты к кровоточащей отметине на моей ключице. И в этой тишине, в этой полной, тотальной принадлежности ему, не было страха. Было только странное, безоговорочное спокойствие.