Алый свет Вегаса.

Воздух над набережной колыхался, густой и обжигающий. Асфальт под ногами плавился, издавая сладковатый, смолистый запах. Спасительные полоски тени от редких пальм были похожи на убежища в этом пекле — узкие, обманчивые, за которые мы с Вайшем отчаянно цеплялись, как два изможденных путника в пустыне. Я шла, с наслаждением поглощая фисташковое мороженое, наслаждаясь хрустом орешков и ледяной сладостью, растягивая удовольствие. Вайш же шел рядом, и его обычно бледное, аристократичное лицо было искажено маской глубочайшего отвращения к миру, который осмелился быть столь солнечным. Он с кислым видом потягивал ледяную воду из бутылки, словно это был не напиток, а эликсир, оттягивающий его неминуемый конец.

— В этом городе сошёл с ума сам Фаэтон, — проворчал он, отпрыгивая от очередного солнечного зайчика, упавшего на его руку, будто от капли раскаленной лавы. — Это не погода, это сауна под открытым небом. За что ты меня ненавидишь? Дома есть всё: кондиционер, искусственная темнота, благословенная тишина. Рай.

— Наслаждаюсь жизнью, — проговорила я, с трудом артикулируя слова вокруг очередного кусочка вафельного стаканчика, и пытаясь поймать каплю сливочной сладости, упрямо стекающую по моим пальцам. — Мы вышли гулять. Дышать свежим воздухом. А не тлеть в четырёх стенах, как затворники. Кстати, по всем канонам жанра, ты, вампир, должен быть холодным, как... — я замялась, скривившись от осознания полной идиотичности фразы, но было поздно, — Ну, как очень холодная штука.

Он бросил на меня взгляд, который должен был испепелить, обратить в пепел и развеять по ветру. Но пафосный эффект полностью уничтожался тем, что он при этом жмурился от солнца, как самый обычный, чрезвычайно недовольный кот.

— Моя предполагаемая температура тела никак не влияет на способность моей головы исполнять роль скороварки, — отчеканил он, раздражённо цокнув языком. — Солнце. Оно не просто светит. Оно жужжит. Противно, навязчиво, прямо внутри черепной коробки. И греет мозги. В прямом смысле. Поверь, это крайне неприятное ощущение.

Я не смогла сдержать короткий, счастливый смешок.

— Проблема решается одним походом в магазин, — с напускным поучением в голосе заявила я, совершая очередной победоносный укус. — Шляпа. Кепка. В крайнем случае — парик с косичками. Смотрелся бы стильно. Запоминающе.

В ответ он лишь закатил глаза с таким драматизмом, будто играл в немом кино, и сделал ещё один театрально-длинный глоток воды. Весь его вид кричал о неподдельных страданиях и моей чудовищной бессердечности. Но в самом уголке его губ пряталась тень улыбки. А его пальцы, нашедшие мою ладонь и переплетшиеся с ней, не выказывали ни капли настоящего протеста.

Внезапно его руки обхватили мою талию, и с легкостью, от которой у меня всегда перехватывало дух, он поднял и поставил меня на невысокий каменный парапет. Теперь наши взгляды почти сравнялись. А потом, с глубоким, драматическим стоном, он опустил свою голову мне на грудь, уткнувшись лбом в тонкую ткань моего топа.

— Всё, помидор, я готов, — его голос, приглушённый моей одеждой, звучал нарочито-трагично. — Финал. Запекаюсь. Прямо сейчас. По всем правилам кулинарного искусства. Я уже прошел стадию «с легкой румяной корочкой» и перехожу на «полностью готово».

Он высвободил руку и ткнул пальцем в свое бледное предплечье.

— Видишь этот благородный загар? Это уже не красный, это цвет спелой вишни. На очереди — угли.

Я расхохоталась так, что из меня вырвалась крошечная капля мороженого, которая, описав в воздухе дугу, приземлилась ему на щёку.

— Ой, прости! — я аж прикрыла рот рукой, а затем, недолго думая, наклонилась и быстренько облизала сладкое пятнышко с его прохладной кожи.

Он вздрогнул, а потом медленно, очень медленно поднял на меня взгляд. На его губах играла та самая, редкая и потому бесценная, хищная ухмылка.

— Знаешь, если бы на небе была хоть одна звёздочка... — прошептал он хрипло, и в его алых глазах вспыхнул тот самый, знакомый и опасный огонёк. — Я бы тебя прямо на этом парапете...

— Какой же ты романтик, Вайш, — с фальшивым укором цокнула я языком, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец. — Ладно, пошли. Спасать тебя от неминуемой жаркой кончины.

— Наконец-то в твоей голове зародилась здравая мысль! — он буквально воспрял духом, и прежде чем я успела что-либо сказать, он снова подхватил меня на руки, стащив с парапета, и понес по направлению к дому, явно не собираясь отпускать до самой двери нашей прохладной, темной спасительницы.

Дверь особняка Морденов захлопнулась за нами, отсекая раскаленный ад снаружи и даруя нам прохладное, сумрачное чистилище. Тишина здесь была не пустой, а густой, бархатной, впитывающей каждый звук, словно поглощающая грехи. Воздух, пропущенный через кондиционер, был живительным нектаром после городского пекла. Вайш, не разжимая пальцев на моей руке — его хватка была одновременно и властной, и безнадежно-нуждающейся, — почти потащил меня по лестнице.

Он втолкнул нас в свою комнату, щелчок выключателя прозвучал как выстрел, и механизм загудел, выдыхая на нас струи арктического воздуха.

— Блаженство, — это был не просто выдох, а сброс тысячелетнего напряжения. Он откинул голову, подставив гордую линию шеи ледяным струям, позволяя им омывать его «смертельно разгорячённую» кожу. Его веки сомкнулись в блаженной истоме.

Я, стоя рядом, медленно, почти ритуально облизала последние следы фисташкового мороженого с пальцев. И в этот миг почувствовала на себе тяжесть его взгляда. Оборачиваюсь. Его глаза — те самые врата в иной, ночной мир — пылали. Не просто светились, а извергали алый, не скрываемый более свет. Это было наше тайное соглашение: наедине он сбрасывал маску, и его истинная природа выходила на волю.

— Хлоя, — мое имя на его устах прозвучало не как обращение, а как заклинание, низким, хриплым голосом, от которого по коже побежали мурашки. Он медленно, с наслаждением провел языком по губам, словно пробуя на вкус сам воздух, пахнущий мной и мороженым. А в следующее мгновение мир перевернулся. Не успела я понять, как его руки обвили мою талию, и я уже падала спиной на мягкий матрас его огромной кровати. Он навис надомной, заслонив собой весь свет, весь мир, оставив только себя.

— Ничего себе, — вырвалось у меня, сердце заколотилось в горле диким, радостным барабанным боем. Не страх. Предвкушение.

Он не стал тратить слова. Его поцелуй обрушился на меня, как удар стихии — жесткий, требовательный, лишенный светских нежностей. В нем была вся ярость дня, проведенного на солнцепеке, вся накопившаяся жажда, первобытная и всепоглощающая. Его пальцы впились в мои волосы, заставляя запрокинуть голову, а мои руки сами собой обвили его шею, притягивая холод его тела к своему жару, создавая тот опьяняющий контраст, от которого кружилась голова.

Он прижался к мне, и сквозь тонкие ткани наших одежд я ощутила его твердую, властную готовность. Лёгкое, едва уловимое трение заставило меня выдохнуть ему в губы. Его дыхание участилось, стало шумным, а глаза вспыхнули с такой интенсивностью, что, казалось, сейчас опалят дотла.

Он раздел меня за несколько секунд — его движения были выверенными, стремительными, лишенными всякой нерешительности. Его собственная одежда последовала за моей. Он взял меня за голени, его пальцы впились в кожу, и притянул к себе, закинув мои ноги себе на плечи, зафиксировав их своими руками.

— Не убирай, — его голос прозвучал как рык, в котором смешались приказ и отчаянная мольба.

Его рот опустился к моей икре. Сначала губы — ледяное прикосновение. Затем зубы — легкий, предупредительный укус, от которого всё тело вздрогнуло, посылая электрический разряд прямо в низ живота. Он вошел в меня одним резким, безжалостно точным движением, заполняя собой всё до предела. Я выгнулась со стоном, который сорвался с губ сам собой, непроизвольно. Он начал двигаться, и его взгляд, пылающий алым, не отрывался от моего лица, выискивая, изучая, впитывая каждую гримасу, каждую тень удовольствия.

— Громче, — прорычал он, и его низкий голос вибрировал в самой гуще нашего соединения.

Он ударил бедрами с новой, почти яростной силой, и я, выгибаясь, застонала, подчиняясь, мое тело стало инструментом в его руках. Он раздвинул мои ноги еще шире, взявшись за колени, открывая меня полностью, без остатка. Его взгляд устремился вниз, туда, где мы были соединены, и он застонал — глубоко, животно, с диким восхищением — и продолжил двигаться, не отрывая этого жадного, пожирающего взгляда.

— Потрогай себя, — прохрипел он, и слова обожгли меня сильнее любого прикосновения.

Воздух стал густым и сладким, пахнущим карамелью и грехом. Я опустила руку, коснулась себя, и начала водить пальцами под его пристальным, горящим взглядом. Он закусил свою губу, и его следующее движение было резким, яростным, выбивающим дух.

— Вайш... — простонала я, уже на грани, реальность расплывалась, оставался только он.

— Ты божественна, Хлоя, — прошептал он, и его ритм сменился, стал диким, необузданным, окончательно звериным.

Он перевернул меня на живот, его руки подняли мои бёдра, заставляя принять его снова, глубже. Он надавил ладонью на мою спину, выгибая ее дугой. Я послушно прогнулась, и тогда он положил свою другую руку мне на шею, не сдавливая, но властно прижимая к кровати, фиксируя, заземляя. Он стал вдалбливать себя в меня, и кровать с глухим стуком забила в такт его движений о стену. Его свободная рука легла на мою поясницу, нажимая, заставляя поднимать бёдра ещё выше, открываясь ему еще больше.

— Ты создана... Прямо под меня, Хлоя.

Я застонала, уже не в силах сдерживаться, и он продолжал вдалбливать — себя в меня, меня в матрас, пока комната не поплыла, и не осталось ничего, кроме этого дикого, всепоглощающего ритма, его хриплого дыхания у моего уха и густого, сладкого запаха, кружащего голову.

Он сел на кровать, прислонившись спиной к массивному деревянному изголовью, и посадил меня на себя сверху. Я осела на его член с глубоким, почти рыдающим стоном, ощущая, как он заполняет меня до самого предела, до боли. Его руки скользнули вниз, раздвинув мои ягодицы с интимной, властной нежностью, чтобы войти ещё глубже, и этот жест, столь откровенный и покровительственный, заставил меня вздрогнуть всем телом. Я вцепилась пальцами в его плечи, откинув голову назад, полностью отдаваясь ощущениям, отдавая себя.

Мы начали двигаться вместе, находя свой ритм — сначала плавный, покачивающийся, затем все более яростный, неистовый. Его губы прильнули к моему плечу, и я почувствовала острое, обжигающее жжение укуса. Он пил, делая глубокие, жаждущие глотки, а я выгибалась, предлагая ему больше, теряя себя в этом сладком симбиозе боли и наслаждения. Комната наполнилась симфонией наших тел — наши стоны, влажные шлепки кожи, его сдавленные рыки и низкий звук его глотания.

Он стал двигаться быстрее, и я ответила ему, ускоряясь, теряя контроль над мышцами, над мыслями. Его рука сжала деревянное изголовье кровати с такой силой, что раздался оглушительный треск — массивная дубовая доска не выдержала, треснув пополам.

В следующее мгновение он перевернул нас, и я снова оказалась снизу, прижатая к матрасу всем его весом. Он схватился за повреждённое изголовье, его пальцы впились в дерево, как когти. Я обвила его бёдра ногами, притягивая его к себе, заставляя войти в меня ещё глубже, до самой глубины души. Он начал входить в меня с размаху, каждый толчок заставлял кровать дёргаться и скрипеть, а треснувшее изголовье ходуном ходило под его стальной хваткой.

Я стонала, уже почти не осознавая себя, глядя на него, на это божественное чудовище надо мной. Его рот был испачкан моей кровью. Длинные клыки обнажились, сверкая в полумраке комнаты зловещим белизной. А его глаза пылали ярким, неистовым алым светом, в котором читалась вся его первобытная, неконтролируемая сущность. Он был прекрасен в своем ужасе и ужасен в своей красоте, и я была вся его, полностью, без права обратно.

Теряя связь с реальностью, я взяла его руки — те самые, что только что с такой легкостью сломали дуб, — и медленно, не отрывая взгляда от его пылающих глаз, приложила их к своей шее. Его пальцы дрогнули, но не отстранились. В них читался вопрос, последняя тень того контроля, что готов был рухнуть под натиском инстинкта.

Он застонал — низко, глубоко, с какой-то первозданной болью — и его пальцы сомкнулись вокруг моей шеи. Не сдавливая горло по-настоящему, но с такой ощутимой, обещающей силой, что дыхание перехватило от страха и возбуждения. Это было финальной чертой, последним табу, переступив которое, он окончательно сорвался с цепи. Его ритм стал еще более неистовым, почти яростным, каждый толчок был заявлением права собственности.

Тёмные пятна поплыли перед глазами, смешиваясь с блаженством, которое волнами накатывало от каждого его движения. Я закатила глаза, не в силах справиться с интенсивностью, и мир сузился до этого единственного ощущения — его руки на моей шее, его тело внутри меня, его прерывистое, хриплое дыхание у самого уха.

И тогда волна накрыла меня с головой, вырывая из груди сдавленный, бессвязный крик, в котором было только его имя. Конвульсии наслаждения прокатились по всему телу, заставляя судорожно сжиматься вокруг него, и я почувствовала, как его движение окончательно сбилось, стало хаотичным, и он, с последним глухим, торжествующим стоном, обрушился на меня, заполняя теплом и разряжая накопленное за день напряжение. Его пальцы на моей шее наконец расслабились, лишь ласково поглаживая кожу, а губы прильнули к моему плечу в немом, бесконечно нежном поцелуе.

— Безупречно, — его шёпот был густым, насыщенным только что пережитым пиком, но в его глубине уже змеилась новая, ненасытная жажда. — Но этого мало, Хлоя. Мне нужно ещё. Всё.

— Вайш, я не могу... — мои слова были прерывистыми, тело онемело и было разбито. — Дай передохнуть...

— Можешь, — он перебил меня, его губы прикоснулись к мочке уха, а затем зубы — легкий, властный укус, от которого по спине пробежали мурашки и в животе вспыхнул новый огонь. — Ты всё можешь, моя Хлоечка. Ты выдержишь всё, что я захочу.

— Ммм... — новый стон, уже не от изнеможения, а от пробуждающегося желания, сорвался с моих губ, когда он начал двигаться снова, медленно, но с непоколебимой уверенностью хищника, знающего, что его добыча никуда не денется.

— Отдай мне всё. Всё, что осталось. Свою усталость, свою волю, свою душу.

Он перевернул меня на четвереньки, уверенным движением поставив в позу, которая заставляла чувствовать себя невероятно открытой, уязвимой и полностью принадлежащей ему. Его рука сжала мою ягодицу с такой силой, что я аж вскрикнула от неожиданной, острой боли, тут же растворившейся в волне нового, еще более дикого возбуждения.

— Я сейчас добью тебя. Доведу до того, что ты потеряешь сознание от наслаждения, — пообещал он хрипло, его голос звучал прямо у моего уха, обжигая и лишая воли.

Он заломил мои руки за спину, одной своей рукой легко зафиксировав запястья, как наручниками. Его хватка была стальной, не оставляющей ни шанса на сопротивление, ни капли сомнения в том, кто здесь главный. И он начал двигаться. Глубоко. Резко. Безжалостно. Каждый толчок отзывался эхом во всём моём истощённом теле, выбивая из груди прерывистые, беспомощные стоны. Я уже не могла думать ни о чём, кроме него, кроме этого неистового ритма, который он задавал, кроме его тяжёлого дыхания и сладкого, душащего запаха карамели, что заполнял собой всё пространство, затуманивая рассудок. Мир сузился до этого — до боли, до удовольствия, до него. Только до него.

Его ритм был уже не просто яростным. Он был методичным, неумолимым, как прибой перед штормом. Каждое движение его бедер было рассчитано на то, чтобы добить, сломать последние барьеры. Он отпустил мои запястья, но это не было милостью. Его руки обхватили мои бедра, пальцы впились в плоть, помогая ему входить еще глубже, еще беспощаднее. Боль от его пальцев смешивалась с всепоглощающим удовольствием, создавая невыносимый, опьяняющий коктейль.

— Вайш... Я...  — слова терялись, превращаясь в сплошной стон. Голова кружилась, в висках стучало. Я чувствовала, как темнота по краям зрения сгущается, наступает, как прилив.

— Я знаю, — прошептал он, и в его голосе звучало какое-то дикое, торжествующее понимание. — Отпусти. Просто отпусти.

Одна его рука скользнула вперед, вниз, к тому месту, где мы были соединены. Его пальцы нашли мой клитор, и он начал водить по нему твердыми, точными кругами, в такт своим толчкам. Это было последней каплей. Давление, невыносимое и блаженное, достигло пика. Во мне всё сжалось, готовое взорваться, но он не давал, продолжая эту безжалостную стимуляцию, заставляя пик длиться, нарастать, становясь все невыносимее.

— Посмотри на меня, — приказал он, и я, с трудом повернув голову, встретилась с его алым взглядом через плечо. В его глазах пылала вся вселенная — тьма, страсть, голод и бесконечная, всепоглощающее чувства обладания, собственности. — Я хочу видеть, как ты уходишь.

И тогда это случилось. Не взрыв, а обвал. Сознание не выключилось, а попросту уступило, растворилось в этом алом свете, в его хриплом дыхании, в сладком запахе карамели и соли, в невыносимом, бесконечном наслаждении, которое разорвало меня изнутри. Последнее, что я почувствовала, — это его имя, сорвавшееся с моих губ в немом крике, и его финальный, победный рык, когда он снова заполнил, уже в полной, безмолвной темноте.

Тьма не была пустой. Она была полна им. Его запахом. Эхом его голоса. Ощущением его рук на моей коже. Я была без сознания, но я все еще была его.