Алый свет Вегаса.

Июньское солнце палило мостовые Лас-Вегаса, выжигая последние следы прохлады. Оно слепило в глаза, безжалостно отражаясь от хромированных поверхностей лимузинов и слезных витрин бутиков. Воздух дрожал над асфальтом, густой и раскаленный, пахнущий гарью, пережаренным маслом и приторной сладостью коктейлей из уличных баров. Город гудел, как гигантский перегревшийся механизм — навязчивый, безостановочный гул машин, музыки и чужих голосов, сливавшихся в один сплошной шум праздника, которому я была не участницей, а лишь посторонним, забредшим зрителем. Я шла, не разбирая дороги, просто чтобы ноги двигались, чтобы хоть как-то оправдать свое существование в этом водовороте чужого веселья.

Из-за угла, из-под тени навеса, появился он. Парень. Загорелый, улыбчивый, с пустым, беззаботным взглядом выдоенного молоком серфера. Его белоснежная улыбка казалась неестественной, как у рекламного дауна.

— Эй, красотка! Заблудилась в раю? Не хочешь составить компанию? — он ловко шагнул вперед, блокируя тротуар, его тело излучало наглую, дешевую уверенность.

Я открыла рот, чтобы прошипеть что-то вроде «пошел к черту» или «отвали», но слова, застрявшие в горле комом горечи и апатии, так и не сорвались. Ответ пришел со стороны, низкий, твердый и безразличный, как скрежет камня по камню.

— Она не хочет.

Я резко обернулась, сердце на мгновение замерло в груди. Кайл. Он стоял в паре шагов, его массивная фигура заслоняла собой ослепительное солнце, отбрасывая на меня спасительную тень. Его обычно невозмутимое, словно высеченное из гранита лицо, было напряженно.

— Пацан, — повторил Кайл, не повышая голоса, но каждое слово падало с весом гири. — Проваливай. Быстро.

Улыбка с лица «серфера» сползла мгновенно, словно ее стерли влажной тряпкой. В его глазах мелькнул испуг, животный, неосознанный страх перед чем-то более крупным и опасным. Он пробормотал невнятное:

— Ясно, чувак, нет проблем,— и буквально растворился в толпе, отступая задом, как от дикого зверя.

Кайл медленно перевел свой тяжелый взгляд на меня. В его глубине не было ни укора, ни удивления.

— Хлоя, — произнес он мое имя. — Надо поговорить.

Во рту пересохло. Я просто кивнула, слишком ошеломленная его внезапным материализацией из солнечного марева. Он развернулся и пошел, не оглядываясь, с той неспешной, хищной уверенностью, которая не допускала даже мысли о неподчинении. И, как запрограммированная, я поплелась следом, мои ноги сами несли меня за этим молчаливым парнем.

Мы свернули в небольшой, почти пустынный скверик, зажатый между двумя казино. Здесь было тише, пахло пыльной листвой и остывающим асфальтом. Мы остановились в тени раскидистой акации, и прохлада под ее кроной показалась неестественной, почти ледяной после уличного пекла.

Он повернулся ко мне, его лицо было серьезным.

— Помоги, — начал он без каких-либо предисловий, его голос был глуховатым, будто доносящимся из-под земли.

Внутри всё сжалось в один знакомый, холодный и тяжелый комок. Я знала. Черт возьми, я знала, о чем он сейчас заговорит.

— С чем? — выдохнула я, пытаясь придать голосу безразличие, но получился лишь усталый, надтреснутый звук.

— Вайш, — твёрдо и четко произнес Кайл. Никаких уловок, никаких полутонов. Просто факт.

Лёд в груди мгновенно раскалился докрасна, превратившись в кипящую лаву обиды и злости.

— Нет, — моё слово прозвучало резко, как хлопок, и эхом отозвалось в тишине сквера. Я заставила себя держать его взгляд. — Ой, нет, нет и ещё раз блять нет. Ты сейчас серьёзно? Помочь? Ему? Тому, кто взял и... — я сглотнула ком в горле, — Объяснил  мне, что всё, что было между нами, было хуёвой театральной постановкой, а я — идиотка, которая повелась?

— Хлоя, я прошу тебя, — он понизил голос до тихого, почти интимного шёпота, и в этом внезапном изменении регистра было нечто настолько шокирующее, что по моей спине побежали против воли мурашки.

Он меня пытается гипнотизировать?!

— Почему, блять, я должна ему помогать? — голос мой сорвался, выдавая всю накопленную горечь. — А? Объясни мне это, а? Он меня бросил. Вышвырнул. Отшвырнул, как надоевшую хуевую куклу, когда наигрался! А теперь я должна бежать к нему на помощь по первому твоему щелчку? Иди к чёрту, Кайл. Серьёзно. Иди к чёрту вместе с ним.

Кайл тяжело вздохнул, его мощные плечи, казалось, вобрали в себя всю тяжесть мира. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было злости, лишь усталое, глубинное понимание.

— Да потому что он боялся.

Эти слова повисли в воздухе между нами, перечеркивая всё, что я только что наговорила. Все мои возражения, вся ярость и обида застряли в горле единым, невысказанным комом. Я уставилась на него, не веря своим ушам.

— Боялся? — прошептала я, и мой голос прозвучал так тихо, что его едва ли было слышно. — Боялся чего? Белых простыней? Призраков под кроватью?

Взгляд Кайла стал хитрым, на его обычно неподвижных губах дрогнула тень чего-то, отдаленно напоминающего улыбку. В его глазах вспыхнула искра.

— Вот поможешь — и я расскажу. Всё.

— Хитрый засранец, — цокнула я языком, но почувствовала, как гнев во мне начал таять, вытесняемый жгучим, нестерпимым, проклятым любопытством. Он играл на самой моей слабой струне. На потребности понять. — Ладно, чёрт с тобой. В чём, собственно, заключается моя миссия милосердия?

— Нужно зайти к нему в комнату. Он не выходит оттуда. Совсем. С самого конца учебного года.

Я фыркнула, скрестив руки на груди.

— Охренеть. А вы, его верные псы, сами что, не справляетесь? Он же ваш бог и император, ваш великий и ужасный Вайш. Ломайте дверь, в конце концов.

— Не пускает, — пожал плечами Кайл, и в этом простом жесте впервые сквозь его каменное спокойствие пробилась беспомощность. Настоящая. — Дверь заперта. Он никого не впускает. Ни Итена, ни Алана, ни меня. Он превратится там в изюм.

Последняя фраза заставила меня вздрогнуть.

— В смысле «в изюм»? — я почувствовала, как холодная струйка страха пробежала по спине, несмотря на жару.

— Он не пьёт, Хлоя, — Кайл сказал это прямо, без прикрас. — Ни крови, ничего. Не выходит на солнце. Не питается. Просто лежит. Он истощается. Физически. До костей. Конечно, он не умрёт, не в этом дело... — он снова поискал слова, его лицо исказилось гримасой досады, — Он перестанет быть собой. Он превратится в тень. В сухую, пустую шелуху. В то, во что превращаются наши старики, когда теряют волю. Он перестанет быть Вайшем.

Я замерла, пытаясь представить эту картину. Вайш. Его стальная осанка, его властные жесты... Превращенная в слабую, иссохшуюся, беспомощную оболочку. От этой мысли стало физически дурно, в глазах потемнело. Ненависть и обида вдруг показались такими мелкими и незначительными перед лицом этого уничтожения.

— А если... — я сглотнула, заставляя себя выговорить свой самый главный, самый первобытный страх. — Если он... Нападет на меня? Если он там, без крови, сойдет с ума и просто... Разорвет меня?

Кайл посмотрел на меня так, будто я только что заявила, что луна сделана из сыра.

— Не убьёт, — произнес он с такой непоколебимой, абсолютной уверенностью, что это прозвучало как аксиома, не требующая доказательств. — Это Вайш. А не какой-нибудь одичавший новичок. Он узнает тебя. Всегда.

И в этой его вере, в этой странной, иррациональной уверенности, было что-то, что заставило отступить мой страх. Его сменило что-то другое — щемящая, старая привязанность, чувство ответственности за того, кто когда-то был твоим всем, и просто человеческая, глупая жалость.

Я закрыла глаза, пытаясь отогнать прочь и образ его истощенного тела, и воспоминание о его ледяных словах. Потом открыла их и кивнула, чувствуя, как внутри всё обрывается.

— Ладно, — выдохнула я, смиряясь с судьбой. — Пошли, пока я не передумала.

Мы вошли в дом Морденов, и дверь захлопнулась за нами, отсекая оглушительный шум и палящий зной Лас-Вегаса. Внутри царила иная реальность. Воздух был прохладным, неподвижным и густым, словно выдержанным в столетии молчания.

В гостиной, в высоком кожаном кресле у камина, в котором даже в июне тлели дрова, сидела Марсела. Её чёрные волосы были уложены в безупречные, будто выточенные из угля локоны, а в длинных, изящных пальцах она держала раскрытый том в старинном переплете. Она была воплощением невозмутимого, отточенного совершенства — картина, вышедшая из рамы.

— Хлоя, какая неожиданность! — её голос прозвучал ярко и гостеприимно, но её глаза, тёмные и бездонные, как ночное небо, изучали меня с холодным, аналитическим интересом, словно я был редким, но не особо ценным экспонатом.

— Здравствуйте, — я натянуто улыбнулась, чувствуя, как под этим взглядом я превращаюсь в неуклюжего, лишнего подростка на пороге мира взрослых.

— Наверх, — бросил Кайл, не удостоив Марселу ни взглядом, ни кивком. Его внимание было направлено куда-то внутрь себя. — Знаешь, где его комната.

Я обернулась к нему, удивлённая и немного уязвлённая этой внезапной брошенностью.

— Даже не проводишь до места? Не проинструктируешь, что делать, если он начнёт... Ну, ты знаешь? — в моём голосе прозвучала ирония, призванная скрыть нарастающую панику.

— Нет, — ответил он коротко, и в его тоне не осталось ни капли тех интимных ноток, что звучали в сквере. Он был снова гранитным монолитом.

Я сглотнула, сжала пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони, и пошла по знакомой лестнице на второй этаж. Сердце колотилось где-то в основании горла, а каждый мой шаг поглощался зловещей, давящей тишиной особняка.

Вот и его дверь. Я замерла перед ней, как перед входом в склеп. Паника, холодная и тошная, подступила к горлу. Стучать? Войти без спроса? А если он в состоянии агонии, если его инстинкты взяли верх, и он... Что, чёрт возьми, я вообще здесь делаю? Кайл и его намёки, эта дурацкая надежда...

Адреналин, горький и знакомый, заставил мою руку подняться. Я постучала костяшками пальцев — робко, неуверенно, словно вор.

— Вайш? — прошептала я, и мой голос, тихий и надтреснутый, был тут же поглощен тишиной.

В ответ — ни звука. Гробовая, абсолютная тишина, более пугающая, чем любой крик. Я набрала воздуха в лёгкие, собрала всю свою волю и постучала сильнее, уже почти отчаявшись получить ответ.

— Вайш! — его имя прозвучало громче, сорвавшись с губ.

Снова ничего. Тишина стала зловещей, живой, она давила на уши, на разум. Безрассудство, рождённое страхом и отчаянием, заставило меня дёрнуться. Я пнула дверь снизу, отчаянным, нервным движением, не ожидая результата.

И она, оказалось, не была заперта.

Дверь с тихим, скрипучим вздохом подалась, приоткрывшись на несколько сантиметров. Из щели на меня пахнуло — запахом пыли, застоявшегося, мёртвого воздуха и чем-то ещё... Сладковатым, приторным и тяжёлым. Запахом увядания. Запахом его карамели, но испорченной.

Моё сердце замерло. Он был там.

Я толкнула дверь сильнее и зашла. Она закрылась за мной с тихим, но окончательным щелчком, погрузив всё в абсолютную, густую, почти осязаемую темноту. На несколько секунд я ослепла. Я стояла, прижавшись спиной к дереву, слушая бешеный стук своего сердца и пытаясь не дышать слишком громко. Постепенно глаза начали привыкать. И на кровати — тёмная, неподвижная громада. Он.

Откуда у меня взялась эта смелость? Не знаю. Может, отчаяние. Может, та самая, неистребимая, самоубийственная тяга, что всегда влекла меня к нему, к этой пропасти. Я сделала шаг. Потом другой. Ковер беззвучно поглощал мои шаги.

Я села на край кровати. Пружины слегка подались под моим весом. Под тёмным, грубым одеялом угадывались очертания его тела, но он был накрыт с головой, как саван, как последний бастион, отгороженный от всего мира.

— Вайш, это я, — прошептала я, и мой шёпот прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине.

Ни звука в ответ. Только моё собственное, предательски громкое дыхание.

Я легла на кровать рядом с ним, на спину, чувствуя, как матрас прогибается под нашим весом. Запахло пылью, затхлостью и той самой карамелью. Сладковатой, но теперь болезненной, как запах гниющего цветка. От этого знакомого, но изменившегося аромата сжалось сердце.

— Темно тут, — снова зашептала я, уставившись в потолок, который едва угадывался в темноте. — И пахнет... Карамелью. Но какой-то другой. Как будто что-то родное, но умирающее.

Я повернулась на бок, лицом к его закутанной фигуре.

— Мягкая кровать, вставать совершенно не хочется, да? — продолжила я, и голос мой стал чуть твёрже, находя опору в самом звуке. — Я бы тоже так лежала. После всего этого... После университета, после нас. Лежала бы в темноте, в глуши. Смотрела бы дурацкие сериалы и пыталась забыть, как дышать без тебя.

Тишина в ответ была оглушительной. Но я чувствовала его. Не движение, а само его присутствие, то напряжение, что исходило от этого свёртка под одеялом, как излучение от раскалённого металла.

— Я знаю, ты меня слышишь, — прошептала я ещё тише, почти выдыхая слова. — Твой слух слишком хорош, чтобы пропустить это. Ответь мне что-то. Скажи «уйди» — и я уйду. Даю слово.

И тогда он пошевелился. Совсем чуть-чуть. Едва уловимое смещение ткани под одеялом. Но в этой гробовой тишине это было равноценно крику.

— Вайш, — прошептала я снова, уже почти беззвучно, зная, что он уловит каждый слог.

Я ждала. Затаив дыхание.

— Кайл сказал, чтобы я тебя привела в чувства, — тихо проговорила я, и в тишине комнаты мой голос прозвучал неестественно отчётливо. — Хотя я до сих пор не понимаю, почему он решил, что именно я обладаю таким умением. Я, которую ты так мастерски вычеркнул из своего повествования. — Я тихо, нервно фыркнула, но звук застрял в горле. — Он сказал, что ты станешь изюмом, если не перестанешь тут лежать. Высохнешь.

Я осторожно, почти с благоговением, положила ладонь на то место, где под одеялом должна была быть его рука. Ткань была грубой и холодной. Но под ней — что-то дрогнуло. Маленькое, едва уловимое движение, словно мышца, давно не использовавшаяся, непроизвольно среагировала на тепло. Ободрённая, я начала медленно гладить его сквозь одеяло, бессмысленные, успокаивающие круги.

— Твоё красивое лицо станет изюмом, Вайш, — прошептала я, и голос сорвался, выдавая страх. — Пожалуйста, не дай этому случиться.

Моя рука поползла выше, к краю одеяла, натянутому у него над головой. Пальцы наткнулись на грубую ткань.

— Вайш, пожалуйста.

Собрав всю свою волю, я медленно, очень медленно, словно снимая покров с древней реликвии, стянула одеяло с его головы.

Воздух застрял у меня в горле. Мои глаза, привыкшие к темноте, различали каждую чудовищную деталь. Его кожа... Она всегда была безупречной. Теперь же она выглядела сухой, безжизненной, местами покрытой сеткой мельчайших трещинок, словно старый, пересушенный пергамент. В уголках глаз и губ залегла глубокая, неестественная тень, а сами черты лица, обычно такие чёткие и совершенные, казались слегка запавшими, будто каркас, теряющий свою форму. Он угасал. На моих глазах.

— Ты уже почти изюм, — прошептала я, и голос мой дрогнул от внезапной, всесокрушающей жалости и ужаса. — Я всё ещё помидор.

Я не смогла сдержаться. Я подняла руку и осторожно, кончиками пальцев, погладила его щеку. Кожа под пальцами была шершавой и холодной, как камень, пролежавший век в тени.

— Не губи себя, — выдохнула я, и слёзы, наконец, выступили на глаза, горячие и солёные. Они текли по моим вискам и впитывались в подушку. — Пожалуйста, не делай этого. Я не вынесу, если ты исчезнешь вот так, без борьбы.

Его веки медленно, с трудом, словно веся тонну каждое, приподнялись. И в полумраке комнаты загорелись два тусклых, почти угасших угля. Не тот яркий, пронзительный алый, что прожигал меня насквозь, а приглушённый, выцветший красный, словно кто-то подмешал в них пепла. Он смотрел на меня. Его взгляд был пустым и усталым, но в нём было осознание. Узнавание.

— Вайш, — снова прошептала я, не прекращая гладить его шершавую щеку.

Он молча изучал моё лицо, словно читая по нему историю наших последних недель — мою боль, его отчуждение. А потом случилось то, чего я никак не ожидала. Он медленно, с видимым трудом, будто каждое движение причиняло боль, повернулся на бок и обнял меня.

Его руки обвили мою спину, прижимая к себе с такой силой, будто я была единственным якорем в бушующем море его отчаяния. Его голова уткнулась мне в грудь. Он глубоко, сдавленно вздохнул, и всё его тело содрогнулось в немом, долгом спазме. И тогда, прямо в ткань моей футболки, он прошептал хрипло, почти неслышно, но с такой пронзительной искренностью, что у меня оборвалось сердце:

— Прости меня.

Слёзы снова хлынули из моих глаз. Я обняла его крепче, запустила пальцы в его волосы. Они стали жёсткими, грубыми, как солома, потеряв свой былой шелк.

— За что? — тихо спросила я, уже догадываясь, но жаждая услышать это от него.

— За всё. За ту ложь, что я изрёк тебе тогда. — его шёпот был поломанным, прерывистым, слова выходили с трудом. — Ты была права. Я ужас как наврал. Каждое слово было отравленной стрелой, и я целился в самое сердце. Я... Я пытался убить это в зародыше. Потому что боялся.

— Чего ты боялся? — прошептала я, гладя его по голове, пытаясь успокоить дрожь, что пробегала по его спине.

Он замолчал на мгновение, а потом слова полились из него, тихие и горькие, как будто он вытаскивал их клещами из самой глубины своей раненой души.

— Не людей. Не Грея. Не смерти. Я боялся зависимости. Той, что сильнее любой крови. Что если я позволю себе привязаться... По-настоящему... То потеря станет невыносимой. Я строил стены века, Хлоя. Я выстраивал свою вечность на фундаменте изо льда и одиночества, потому что это — единственный способ её пережить. А потом появилась ты. Со своим дурацким упрямством, со своими слезами, со своей теплотой. Ты вползла в щели между камнями. Сначала я думал, что смогу контролировать это. Что это — просто новая игра, интересный эксперимент. А потом я осознал, что уже не могу. Что я привязался. До жути. До боли. И эта мысль... Она парализовала меня.

Я прижала его к себе ещё сильнее, чувствуя, как что-то острое и тяжёлое вонзается мне в грудь. Не за себя. За него. За этого древнего, могущественного ребёнка, который так боялся боли, что готов был уничтожить источник счастья.

— Я — вечный, а ты — миг, — его шёпот стал ещё тише, почти призрачным, полным древней, неиссякаемой тоски. — Ты расцветёшь, состаришься, умрёшь... И я останусь. Один. С памятью о том, каково это — быть живым. Быть любимым. Это пытка хуже любой пытки, которую только можно придумать.

В этих словах была такая бездонная, тысячелетняя скорбь, что у меня перехватило дыхание.

— Я останусь один. Снова. Навечно, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала та самая, первобытная боль, которую он так отчаянно пытался загнать в самые тёмные уголки своего существа. — Я оттолкнул тебя, чтобы оградить. И от Грея, и от нашего мира... И от самого себя. Чтобы ты жила свою короткую, яркую жизнь, не обременённая тяжестью моей вечности. Но стоило мне это сделать... Стоило мне увидеть твоё лицо в тот день... Как я понял, что совершил непоправимое. Я не оградил тебя. Я уничтожил нас обоих. И стал умирать сам. Не физически. Там, внутри. Там, где ты успела что-то оживить.

И в тот момент я поняла всё. Его холодность, его жестокость, его попытка выжечь наши чувства калёным железом — всё это был всего лишь панический, неумелый крик. Крик существа, которое слишком боится любить, потому что знает, что однажды обязательно потеряет, и эта потеря будет длиться вечность.

— Ты меня прощаешь? — его голос прозвучал хрипло, почти беззвучно, словно он боялся услышать ответ, который разобьёт его окончательно.

— Да, — я кивнула, чувствуя, как что-то тяжёлое и колючее отпускает мою грудь, уступая место странному, щемящему покою. — Ты не пил. Все эти недели.

— Нет, — прошептал он, и в его голосе послышалась тень былой, всепоглощающей усталости. — Недели две, а может, больше. Я не считал дни. Время потеряло смысл.

Я медленно подняла его голову, ощущая под пальцами непривычную, пугающую шершавость его кожи, и мягко приложила к своей шее. К месту, где под тонкой кожей пульсировала живая, горячая, кратковременная человеческая жизнь.

— Пей, — сказала я твёрдо, закрывая глаза, отдавая ему то, что он так боялся принять.

Он не заставил себя ждать. Острота его клыков обожгла кожу, пронзила плоть — быстрый, точный, почти хирургический удар. Я вскрикнула от неожиданной, острой боли, но не отстранилась. Затем боль сменилась странным, почти болезненным тепло́м, разливающимся по всему телу, волна за волной. Я чувствовала, как жизнь, сила, сама суть моей мимолётности медленно покидает меня, уходя в него, насыщая его иссохшую, жаждущую плоть, наполняя те трещины, что появились на его коже. Его руки обвили меня крепче, прижимая к себе, а губы прильнули к ране, и тихий, жадный, первобытный звук его глотков наполнил тишину комнаты, став единственным свидетельством того, что жизнь возвращается.

— Если я продолжу, то ты умрёшь, — его голос прозвучал прямо у моей кожи, сдавленный и полный мучительной внутренней борьбы. Его губы всё ещё были прижаты к моей шее, но движение замедлилось; я чувствовала напряжённый трепет в его теле, битву между инстинктом и чем-то большим.

— Пей, — повторила я, и голос мой прозвучал тише, но так же неумолимо. Я провела рукой по его волосам, которые уже начинали смягчаться, теряя ту ужасную, соломенную жёсткость. — Всё нормально. Я не боюсь.

Он не заставил себя упрашивать. С тихим, почти животным стоном облегчения и капитуляции он снова погрузился в процесс. Я чувствовала, как странная, приятная слабость разливается по моим конечностям, но вместе с ней приходило и странное, почти эйфорическое спокойствие, чувство глубокой, экзистенциальной правоты. А под моими пальцами его волосы становились всё мягче, шелковистее, снова обретая свой знакомый, живой блеск. Его хватка на моей спине из слабой и дрожащей снова стала уверенной, сильной, но теперь в ней не было отчаяния — лишь глубокая, почти невыносимая благодарность и возвращающаяся мощь.

Я заснула, побеждённая слабостью и этим всепоглощающим чувством завершённости. А когда проснулась, то открыв глаза, я увидела, что комната уже была не той. Её не просто прибрали — она снова дышала. Воздух был чистым, свежим, наполненным знакомым, сладковатым и живым ароматом карамели и силы. Пыль исчезла, затхлость ушла. Всё было на своих местах, будто и не было этих недель запустения, будто кошмар рассеялся.

Вайш лежал рядом на животе, подперев голову рукой, и смотрел на меня. Его глаза снова были яркими, алыми, без намёка на тусклость, в них горел знакомый огонь — острый, насмешливый, живой. Кожа — гладкой и безупречной, как отполированный мрамор, без единой трещинки или морщинки. Он снова был самим собой — не просто восстановившимся, а обретшим новую силу, молодым, прекрасным, полным той скрытой мощи, что исходила от него волнами.

— Ты проснулась, — он улыбнулся, и в его улыбке была не просто нежность, а та самая, редкая и потому бесценная, смесь облегчения, признательности и возродившейся связи.

Я медленно села, ощущая лёгкую, приятную слабость в теле, но в целом чувствуя себя удивительно спокойно и цело.

— Это... Это от меня так тебя вернуло в прежний облик? — спросила я, смотря на его идеальную кожу, с трудом веря превращению.

Он покачал головой, его алые глаза сверкнули знакомой, лёгкой усмешкой.

— Нет. Я выпил у тебя много, — его взгляд на мгновение стал серьёзным, почти виноватым, — Опасно много. Но чтобы вернуть эту оболочку в её идеальное состояние, мне потребовались бы ресурсы... Куда большего объёма. Чтобы восстановить плоть, нужна плоть. Я взял из запасов. — Он сделал лёгкий, почти небрежный жест рукой в сторону небольшого, почти незаметного антикварного шкафа, встроенного в стену, который я раньше никогда не замечала.

Понятие «запасы» заставило меня слегка вздрогнуть, по спине пробежал холодок, но я прогнала неприятные мысли. Он был жив. Он был здоров. Он снова был здесь, со мной. И в этот момент это было единственное, что имело значение. Он не стал скрывать, не стал лгать. Это был новый уровень откровенности.

Он протянул руку и провёл пальцами по моей щеке, его прикосновение было тёплым, почти живым, полным возвращённой силы.

— Спасибо, — прошептал он, и в этом одном слове была целая вселенная — благодарность за кровь, за возвращение, но главное — за то, что я пришла, что не испугалась, что простила. — Ты спасла меня. Не только тем, что дала. А тем, что пришла. Тем, что осталась.

Я не смогла сдержать улыбки. Она расползлась по моему лицу сама собой, широкая, глупая и беззаботная, какой не была очень давно.

— Мы можем... Быть снова... Вместе?— его шёпот был полон неуверенности и надежды, словно он всё ещё боялся, что его оттолкнут. — Я буду иным. Я постараюсь.

— Да, — я кивнула, не раздумывая ни секунды. Глаза снова наполнились предательской влагой, но на этот раз это были слёзы очищения, слёзы конца долгой бури. — Мне не нужно, чтобы ты был иным. Мне нужен ты. Просто не делай мне снова так больно. И перестань бояться. Мы справимся. Со всем. Даже с вечностью.

Он не стал ничего говорить. Слова были бы лишними. Он просто потянулся ко мне и обнял — крепко, но бережно, будто боялся повредить хрупкое счастье. Его объятия были прохладными, но уже не ледяными, и от них веяло жизнью, силой и той самой карамелью, что теперь пахла на всю комнату не прогорелой сладостью, а ароматом дома.

— Помидор, — прошептал он мне в волосы, и в его голосе снова зазвучала знакомая, любящая насмешливость.

Я фыркнула, уткнувшись носом в его плечо, вдыхая этот знакомый, вернувшийся запах.

— Безнадёжный.

— Я играл за тебя в Симс, — внезапно признался он, и его грудь слегка вздрогнула от сдерживаемого смеха.

Я отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо, в его сияющие, весёлые глаза.

— Серьёзно? — я не поверила своим ушам, и из груди вырвался сдавленный, хриплый смешок, который тут же перерос в настоящий, искренний, исцеляющий хохот. Я смеялась так, что слёзы снова потекли по щекам, и живот свело от напряжения.

— Да, — он ухмыльнулся, его алые глаза сверкали озорством и жизнью. — Там уже дети есть. Двое. И собака. Ты почти добилась своей карьеры.

Это было так нелепо, так абсурдно, так трогательно, что я снова залилась смехом, обнимая его за шею и чувствуя, как последние осколки льда в моей груди тают без остатка.

— Ты невозможный, — прошептала я, когда смех наконец пошёл на убыль, и я просто смотрела на него, на этого прекрасного, сложного, вернувшегося ко мне человека. Вампира.

— До одури невозможный, — поправил он тихо и серьёзно, и в его глазах не осталось и тени былой холодности или страха — только тёплое, живое, беззащитное и оттого настоящее чувство, которое на этот раз было лишено всяких масок. — И весь твой. Если ты ещё раз рискнёшь.

— Рискну.