Алый свет Вегаса.

Лето подбиралось к городу. Воздух в университетских коридорах, еще недавно звонкий и прохладный, стал густым, тяжелым, налитым пылью, раскаленным дыханием пластика от компьютеров и тревожным, сладковатым потом предэкзаменационного стресса.

Скоро каникулы.

Это слово, когда-то вызывавшее щемящий восторг, теперь висело в пространстве пустым звуком, обещанием не свободы, а лишь зияющей, ничем не заполненной пустоты.

С того дня, с того ледяного, окончательного «пьеса окончена», прозвучавшего в гулкой пустоте аудитории, минуло две недели. Четырнадцать дней, которые растянулись в бесконечную, монотонную череду, где утро не отличалось от вечера, а один серый час плавно перетекал в другой.

Я скучала по нему. Не так, как скучают по привычке или по приятному воспоминанию. Это была физиологическая тоска, настоящая, почти осязаемая боль. Она жила под самыми ребрами, тупым, ноющим грузом, сжимала горло судорожным комом каждое утро и не давала заснуть ночами, наливая тело свинцовой тяжестью. Я ловила себя на рефлекторных движениях: взгляд сам искал в толпе его высокую, узнаваемую издали фигуру, слух выхватывал и анализировал ритм шагов, похожий на его твердую, размеренную поступь. Но его не было. Он исчез. Исчез тот Вайш, который был моим — даже если эта принадлежность, как он утверждал, была всего лишь химерой, игрой света на стене.

Со мной по-прежнему здоровались Алан, Кайл и Итен. Но это были уже другие приветствия. Алан — с коротким, вежливым, почти официальным кивком; его обычно насмешливый, оценивающий взгляд теперь стал отстраненным, сдержанным, словно он смотрел на экспонат в музее, который больше не вызывал живого интереса. Кайл — молча, лишь встречаясь со мной глазами и слегка склоняя голову; его молчаливая поддержка ощущалась как присутствие крепкой, надежной стены где-то на периферии моего сознания, но стены, за которую мне уже не было хода. Итен... Итен пытался шутить как прежде, но его остроты срывались на полуслове, становясь неестественными, вымученными. Он видел мои неумело замаскированные заплаканные глаза и тут же отводил взгляд, бормоча что-то невнятное под нос. Они все вместе составляли вежливый, но абсолютно непреодолимый барьер, живое ограждение, отделявшее меня от него.

Лео и Одри я не видела с того самого дня. Не знала, что с ними. Слухи, словно испуганные птицы, порхали по коридорам: Лео забрал ее из университета. Шептались, что они уехали куда-то далеко за город, в одно из их родовых имений. Я не спрашивала. Боялась услышать ответ. Боялась, что их история, такая же хрупкая и странная, как и моя, оказалась столь же безнадежно разрушенной.

И он... Вайш. Он не смотрел на меня.

Наши пути иногда пересекались в общих пространствах. Он проходил мимо, и его взгляд скользил по мне, как скользят по стене, по оконному стеклу, по пустому пространству. В нем не было ни неприязни, ни досады, ни тени сожаления. Лишь абсолютное, тотальное, завершенное безразличие. И это было в тысячу раз хуже любого гнева. Оно кричало громче любых слов: «Ты стерта. Ты больше не существуешь в моей реальности».

И от этого безразличия душа покрывалась инеем. Снаружи наступало лето, солнце палило мостовые, но внутри меня стояла лютая, беспросветная, полярная зима.

Сдала последний экзамен. В сумке лежала зачетка с аккуратным, финальным штампом — второй курс был официально позади. По всем законам жанра, я должна была чувствовать облегчение, легкомысленную радость, даже гордость. А чувствовала лишь тяжесть, будто в грудную клетку мне положили увесистый, холодный булыжник. Просто еще один день. Просто еще одна дверь, захлопнувшаяся навсегда.

Коридоры были почти пусты. Гулко отдавались мои одинокие шаги по отполированному кафелю. Жара плыла за окнами, воздух в помещении был спертым, напоенным сладковато-горьким запахом уходящего года — пылью со старых книг, выцветшей бумагой, призраками чужих духов.

Грей со своей свитой не появлялись. Пока. Эта мысль сидела где-то сзади, под левой лопаткой, холодным и цепким комком. Это было не облегчение, нет. Скорее, зловещее затишье. Как перед ударом стихии, которую ждешь почти с тоскливым нетерпением — лишь бы что-то случилось, лишь бы этот давящий, унылый покой наконец разорвался от хоть какого-нибудь звука.

«Закончила второй курс».

Слова были пустыми, высохшими скорлупками, лишенными всякого смысла. Не с кем было обменяться глупой, счастливой улыбкой. Не с кем сказать: «Ну что, поехали?» Не с кем купить ту самую, отвратительно-сладкую газировку из автомата и чокнуться липкими банками прямо здесь, в этом пустом коридоре, смеясь над абсурдностью всего.

Луиза улетела неделю назад. Прислала яркий смайлик и сообщение: «Отмечаем как-нибудь!». Оно висело в телефоне мертвым цифровым грузом. Ее «как-нибудь» обитало в другой, параллельной вселенной, где лето было синонимом свободы, а не липкого ужаса и экзистенциальной пустоты.

Я была одна. Не в философском смысле «у меня есть я», а в самом примитивном, бытовом: просто одна. Как этот бесконечный коридор. Как последний звонок, прозвеневший в опустевшей аудитории. Просто тишина. И конец.

Дверь моей комнаты захлопнулась с глухим, финальным стуком, будто отсекая последний мостик, связывающий меня с внешним миром. Внутри было тихо. Слишком тихо. Даже собственное дыхание казалось оглушительно громким, почти неприличным.

Я сбросила сумку с плеча. Она с тяжелым стуком приземлилась на пол, и из нее выскользнула, вывернувшись, зачетка. Я не стала ее поднимать. Пусть лежит. На автомате, движением запрограммированного манекена, я подошла к столу. Руки сами нашли ноутбук, открыли его. Экран загорелся, осветив лицо мертвенным, синеватым светом.

Я запустила «Отчаянных домохозяек». Знакомые заставки, нарочито бодрая, жизнеутверждающая музыка. Они там, в своем идеальном, вымышленном пригороде, все такие занятые, такие поглощенные своими микроскопическими драмами, своими дурацкими тайнами, своей кипучей, насыщенной жизнью.

Я плюхнулась на кровать, подобрав под себя ноги и обхватив колени руками. Ноутбук грел колени приятным, живым теплом. Героини на экране орали, спорили, закатывали глаза, строили козни. А я просто смотрела. Смотрела и не видела. Слова долетали как белый шум, бессмысленный и убаюкивающий, отдаваясь пустым эхом в вымершей зале моего сознания.

Слез не было. Они, казалось, окончательно иссякли, высохли до дна. Осталась только эта тяжелая, ватная, апатичная пустота, заполнившая все внутреннее пространство. Я уставилась в экран, но видела не его. Я видела его холодные, серые, абсолютно прозрачные глаза. Слышала его ровный, лишенный каких-либо вибраций голос:

«Пьеса окончена,Хлоя».

На экране кто-то рыдал в подушку. Кто-то выяснял отношения на кухне. Кто-то страстно целовался в залитой солнцем гостиной. А я просто сидела. Сидела в своей тихой, душной комнате, на пороге каникул, в финале второго курса, и пыталась понять, как можно чувствовать себя настолько абсолютно, тотально, окончательно... Одинокой.

Пальцы, жившие своей собственной жизнью, потянулись к телефону. Я уставилась в экран, и они сами, помимо моей воли, набрали сообщение Одри. Глупая, наивная надежда теплилась где-то в самом низу, слабым, колеблющимся огоньком свечи на сквозняке.

Я: Привет. Как ты?

Отправила и замерла, впившись взглядом в чат, словно от этого зависела вся моя дальнейшая жизнь. Секунды тянулись, густые и тяжкие, как патока. Я уже мысленно собиралась отложить телефон, смирившись с очередной порцией молчания, но...

Телефон вибрировал в руке.

Одри: Хлоя, привет! Да в порядке, вроде.

Сердце сделало в груди один болезненный, неуверенный скачок. Она отвечает. Она жива. Она в порядке.

Я: А как... твоя зависимость?

Одри: Лео помогает. Уже почти прошла. Держусь.

Слово «помогает» резануло по живому, острой, холодной бритвой. У кого-то все же все иначе. Кто-то не остался один на один со своей болью. Я быстро, почти с отчаянием, напечатала:

Я: Передавай ему привет. И... что я рада за вас.

Одри: Тебе тоже привет. И ещё спасибо. И от него, и от меня. За то, что не отвернулась тогда.

Горло сжалось в тугой, болезненный узел. «Не за что» — хотелось ответить что-то простое, но пальцы вывели другое. Ту самую, невыносимую правду.

Я: Надеюсь, что мы скоро увидимся.

Она почуяла что-то. Ее следующее сообщение пришло почти мгновенно.

Одри: Хлоя, что-то случилось?

И все. Последняя плотина рухнула. Слезы, которые, казалось, уже иссякли, снова хлынули горячим, соленым потоком, подступая к глазам. Я уже не могла и не хотела сдерживаться.

Я: Да. Вайш. Я не могу. Мне так плохо.

Печатала дальше, почти не глядя на экран, повинуясь лишь одному порыву:

Я: Ты можешь разговаривать по звонку?

Одри: Да.

Я: Сейчас наберу.

Палец дрожал, с трудом попадая по иконке вызова. Я прижала телефон к уху, слушая длинные, монотонные гудки. Каждый — как отсчет последних секунд перед казнью. Я молилась, чтобы она взяла трубку. Чтобы хоть один живой голос прозвучал на том конце провода. Чтобы у меня наконец-то появилась возможность выговорить эту боль, перестать чувствовать себя запертой в собственном аду одиночества.

Трубку подняли почти сразу.

— Хлоя? — ее голос прозвучал знакомо, тепло, по-домашнему, и от одного этого в горле встал новый, свежий ком.

Я открыла рот, чтобы сказать «привет», но вместо этого из горла вырвался сдавленный, надтреснутый звук, нечто среднее между стоном и всхлипом. И все. Все, что я держала в себе эти две бесконечные недели — вся накопленная агония, отчаяние, леденящая пустота — выплеснулось наружу с такой сокрушительной силой, что я сама испугалась этого потока.

— Он... Он просто взял и... — я задыхалась между рыданиями, слова рвались, путались, тонули в слезах. — Сказал, что все это была игра... Что ничего настоящего не было... Что я сама все придумала, сама себя обманула...

Я не могла говорить связно. Это был хаотичный, бессвязный поток обрывков фраз, всхлипов, горьких, прерывистых признаний.

— Я по нему скучаю так, что физически больно, Одри... А он... Он смотрит сквозь меня... Как будто я стекло... Как будто меня и не было никогда... — я чувствовала, как слезы текут по лицу ручьями, соленые и горячие, они капали на колени, на футболку, но мне было все равно. — А я... Я до сих пор помню, как он говорил... Что вечности со мной будет мало... Как он пах... А теперь... Теперь ничего не осталось... Просто выжженная земля...

Я плакала ей в трубку, не стесняясь, не пытаясь взять себя в руки или казаться сильной. Это была настоящая, безудержная истерика. Я вываливала на нее все. Про его ледяные, отточенные как кинжалы слова в пустой аудитории. Про то, как он физически отстранился, и этот жест был страшнее любого крика. Про невыносимую боль от ежедневного созерцания его, живого и настоящего, и осознания, что для тебя он мертв. Про одиночество, которое разъедало меня изнутри, как кислота.

— Я не знаю, что с этим делать... — всхлипывала я, и голос мой стал совсем детским, потерянным, беспомощным. — Мне так больно... Я не могу так больше... Просто не могу...

Я слышала на том конце ровное, спокойное дыхание. Одри не перебивала. Она не пыталась утешить пустыми словами. Она просто слушала. И в этой ее молчаливой, безоценочной поддержке было что-то, что заставляло меня выговариваться до самого дна, выплескивать всю горечь, всю отраву, что копилась все эти дни.

И когда я наконец замолчала, полностью опустошенная, выжатая досуха, ее голос прозвучал тихо, но с такой стальной, неумолимой четкостью, что показалось, будто в комнате похолодало.

— Глупая. Я же тебе говорила, что он законченный мудак и эгоист. Ничего другого от него ждать не стоило.

Что-то во мне — та самая наивная, цепляющаяся за прошлое часть — екнуло и застыла. Нет. Это было слишком просто. Слишком примитивно. Как будто все наши сложные, запутанные, мучительные и прекрасные чувства можно было свести к этой грубой, примитивной формуле.

— Это... Это не то, что я хотела сейчас услышать, — мой голос прозвучал тише, но в нем появилась странная, хрупкая твердость. Слезы отступили, уступив место холодному, цепкому ощущению неправды. — Он лжет. Он точно лжет. Я не верю.

Я вцепилась в эту мыслю, как утопающий в единственную соломинку. Принять его холодность за чистую монету, поверить, что все это было ложью — это было невыносимо. Гораздо легче было поверить в скрытый замысел.

— У него какой-то план, — продолжила я, и слова понеслись быстрее, подпитываемые новой, отчаянной надеждой. — Что-то задумано. Какая-то новая, безумная интрига. Узнай у Лео. Узнай, пожалуйста. Он должен знать. Они же всегда знают друг о друге все, что происходит.

На том конце провода повисло долгое, тяжелое молчание. Я слышала лишь мерный звук ее дыхания. Она обдумывала. И я боялась, что она откажет, что назовет меня безнадежной фантазеркой, что ее терпение лопнет и она просто повесит трубку.

— Хорошо, — наконец произнесла Одри. Ее голос был спокоен, но в нем чувствовалась непоколебимая, стальная решимость. — Я спрошу. Как только узнаю что-то внятное — напишу.

Волна облегчения, острая и почти болезненная, хлынула на меня, смывая на мгновение всю боль. Я закрыла глаза, чувствуя, как дрожь в руках и в голосе наконец-то начинает утихать.

— Пока, — добавила она, и линия оборвалась, не оставив даже эха.

Я еще несколько секунд сидела с прижатым к уху телефоном, слушая короткие, безразличные гудки, а потом медленно опустила его на колени.

— Спасибо, — прошептала я в гробовую тишину комнаты, хотя меня уже никто не слышал.

Теперь оставалось только ждать. И эта мысль была одновременно и пугающей, и странно умиротворяющей. Потому что любое ожидание, любая, даже самая призрачная надежда, были не в пример лучше той абсолютной, беспросветной пустоты, что царила внутри до этого звонка.

Сериал на ноутбуке продолжал бессмысленно играть. Яркие, глянцевые картинки мелькали на экране, голоса сливались в монотонный, убаюкивающий гул. Я уже почти не различала сюжета — слова и образы проплывали мимо сознания, не задерживаясь в нем, как вода сквозь решето.

Глаза нестерпимо слипались, веки наливались свинцовой тяжестью. Голова клонилась к клавиатуре, я с трудом заставляла себя ее поднимать. Пора. Просто пора.

Сонным, почти неосознанным движением я прикрыла ноутбук, оставив его на столе, и перевалилась на кровать. Одеяло было холодным и немного чужим на ощупь. Я натянула его до подбородка, свернувшись калачиком в самой середине матраса.

Тишина в комнате стала абсолютной, давящей, почти осязаемой. Лишь прерывистое собственное дыхание и мерный, одинокий стук сердца в ушах. Мысли о Вайше, о его словах, о призрачной надежде, которую подарила Одри, медленно кружились в голове, как осенние листья в луже, постепенно успокаиваясь, теряя свои острые, режущие края.

Сон пришел не сразу. Он подкрадывался крадущимися шагами, нехотя, но в итоге накрыл меня тяжелой, безразличной волной. Без сновидений, без кошмаров, без образов. Просто темная, густая, безвоздушная пустота, в которой не было ни боли, ни вопросов, ни его ледяного, пронзительного взгляда. Лишь временное, желанное забытье.

Утро пришло серым и недобрым. Я кое-как заставила себя встать с постели, чувствуя, как голова раскалывается на части, будто налитая тяжелым, вязким свинцом. Глаза, опухшие и покрасневшие после вчерашнего потока слез, с трудом фокусировались. Солнце уже вовсю било в окно, заливая комнату ярким, почти агрессивным светом, но внутри, в самой глубине, по-прежнему стоял непроглядный, промозглый туман.

На автомате, движением запрограммированного манекена, я собралась, натянула первые попавшиеся потертые шорты и старую, безликую футболку. Мама, заглянув в комнату, попросила купить молока. Я лишь кивнула, даже не повернув головы в ее сторону, и выскользнула из дома.

Дорога до магазина промелькнула, как в густом тумане. Я шла, уставившись в трещины на асфальте, не замечая ни ярких красок летнего дня, ни прохожих, ни щебета птиц. Весь мой внутренний мир сузился до одной, навязчивой, как заевшая пластинка, мысли: «Напишет ли Одри? Узнала ли что-то? Узнала ли?»

В магазине было прохладно и безлюдно, пахло хлоркой и остывшим бетоном. Я взяла пластиковую корзину и побрела между стеллажами. Руки сами, по давно заложенной программе, нашли складские печенья — те самые, с крупной, сладкой шоколадной крошкой. Потом я подошла к рядам холодильников, взяла пакет молока. Все действия были выверенными, механическими, лишенными какого-либо смысла или эмоциональной окраски, словно моим телом управлял кто-то другой, очень далекий и совершенно равнодушный.

Подошла к кассе. Продавец, уставшая женщина с добрыми, умудренными жизнью глазами, пробила покупки.

— Всё? — спросила она, упаковывая печенье в тонкий пластиковый пакет.

— Всё, — беззвучно прошептала я, доставая из кармана кошелек.

Расплатилась, взяла пакет и вышла на улицу. Солнце ударило в глаза, заставив их слезиться и щуриться. Я постояла несколько мгновений на месте, чувствуя, как тепло разливается по коже, но внутри, в грудной клетке, все равно оставалось холодно, пусто и неуютно.

Пакет с покупками внезапно показался неподъемной, абсурдной тяжестью. Я побрела домой, с каждым шагом ощущая, как та самая хрупкая надежда на ответ Одри тает, испаряется, словно утренний иней на раскаленном асфальте.

И тут ноги сами, будто против моей воли, развернулись и понесли меня обратно. Дверь магазина снова звякнула. Та же уставшая продавщица подняла на меня вопрошающий, слегка удивленный взгляд.

— Вино, — выдавила я, не глядя на полки, тыча пальцем в случайную, ничем не примечательную бутылку с красным где-то в среднем ценовом сегменте. Выбирать было некогда, да и незачем.

Она пробила покупку молча, ее взгляд скользнул по моему лицу, по опухшим глазам, но она ничего не спросила. Возможно, за годы работы за кассой она научилась видеть то состояние, когда вопросы не только бесполезны, но и жестоки. Я сунула ей деньги, схватила бутылку и вышла, даже не дожидаясь сдачи.

Дом. Прихожая. Запах еды с кухни — мама что-то тушила. Я прошмыгнула мимо.

— Молоко, — бросила я через плечо, ставя пакет на край стола рядом с ней, даже не замедляя шаг.

— Спасибо, доча... Хлоя, ты как, все в порядке? — ее голос прозвучал с оттенком привычного, материнского беспокойства, но я уже шла по лестнице наверх, вжав бутылку в грудь, как единственную спутницу и утешительницу, как последнюю гранату в окопе.

Дверь в мою комнату захлопнулась с таким звуком, будто хоронила что-то навсегда. Тишина. Лишь прерывистое, неровное дыхание. Я прислонилась спиной к холодной деревянной поверхности, зажмурилась.

Потом резко выпрямилась. Пальцы предательски дрожали, когда я сдирала с бутылки целлофановую пленку, с силой, почти с яростью, вкручивала штопор. Пробка поддалась с глухим, удовлетворяющим хлопком.

Я отпила прямо из горлышка, большим, жадным глотком. Кисло-сладкая, терпкая жидкость обожгла горло, заставила скривиться и сглотнуть. Сделала еще один глоток. И еще. Пока во рту не перестало быть вкусно, пока язык не онемел, и не осталось только легкое, нарастающее головокружение и тепло, лениво разливающееся по животу.

Я опустилась на пол, прислонившись спиной к кровати. Бутылка стояла между согнутых колен, как языческий идол. Я смотрела в окно на ослепительно яркий, по-летнему беззаботный день, который казался теперь таким бесконечно чужим, ненужным и даже враждебным. Сделала очередной, уже более спокойный глоток. Вино не делало боль меньше. Оно не исцеляло и не давало ответов. Оно просто делало ее грани размытыми, не тами острыми и режущими. Оно разбавляло концентрированный яд одиночества дешевым, фруктовым спиртом. И на тот конкретный момент, в той конкретной точке бытия, это было единственным доступным спасением. Лучше, чем ничего. Не в пример лучше.