Алый свет Вегаса.

На следующий день я шагнула в университет, и его гулкие своды поглотили меня, как воды безразличного океана. Каждый звук — смех, скрип двери, отдаленные шаги — отдавался в висках навязчивым, тревожным эхом. Я была призраком в этом мире показной нормальности, движимая одной-единственной, отчаянной целью — найти Вайша.

После вчерашнего визита Дэмиса, после тех леденящих душу слов, что повисли в моей комнате ядовитым туманом, мне нужно было его увидеть. Не для упреков, не для выяснения отношений. Мне нужно было убедиться, что он — реален. Что его холодная, незыблемая твердь все еще существует в этом рушащемся мире, что он — моя единственная точка опоры в водовороте безумия, мой единственный якорь, удерживающий от полного распада.

Ноги сами понесли меня на четвертый этаж. Сердце отчаянно колотилось в груди, выбивая на внутренних стенах черепа примитивный, панический ритм. Я сама не знала, что скажу ему, когда он предстанет передо мной.

Подойдя к тяжелой, темной дубовой двери лекционной, я на мгновение замерла, прислушиваясь. Из-за нее не доносилось ни звука — шел перерыв между парами. Глубокая, звенящая тишина, казалось, исходила из самой сердцевины камня. Сделав вдох, в котором смешались решимость и последние крупицы отчаянной надежды, я толкнула дверь.

Воздух в аудитории был неподвижным и прохладным, словно в склепе. Высокие арочные окна пропускали столпы слепящего утреннего света, в которых медленно и величаво кружились мириады пылинок, словно золотая пыль, поднятая со дна времени. Помещение было почти пустым, и это пустое пространство, залитое светом, казалось гигантским заброшенным храмом.

И он был там.

Вайш. Сидел один в самом дальнем углу, у окна, отгороженный от всего мира несколькими рядами пустых, темных стульев. Он склонился над своим телефоном, и холодный голубоватый свет экрана выхватывал из полумрака резкие, отточенные линии его профиля, подчеркивал бледность кожи. Его пальцы быстро и почти беззвучно скользили по стеклу, совершая точные, выверенные движения. Он казался абсолютно отстраненным, островком ледяного, безмятежного спокойствия в этой залитой солнцем пустоте. Икона безразличия.

Он не заметил моего появления. Я стояла на пороге, не решаясь нарушить эту картину, эту иллюзию гармонии. В его позе, в опущенных темных ресницах, отбрасывающих тени на скулы, в легком, почти незаметном желобке между бровей была какая-то непривычная, обманчивая уязвимость. Та самая, которую он так тщательно скрывал ото всех, включая, как мне казалось, самого себя.

Собрав в кулак все свое мужество, я сделала шаг вперед. Потом еще один. Деревянные половицы под моими подошвами издали оглушительно громкий скрип, разорвавший звенящую тишину, как нож — шелковую ткань.

Вайш поднял голову. Его светло-серые глаза, холодные и ясные, встретились с моими. В них не было ни удивления, ни раздражения, ни радости. Лишь привычная, всепоглощающая пустота и легкий, почти незаметный вопрос, который он даже не потрудился озвучить.

Он не сказал ни слова. Просто смотрел, ожидая. Всегда ожидая, пока я первая нарушу тишину, пока обнажу свою боль, свою потребность.

Я сделала последние шаги, отделявшие меня от него, и остановилась прямо перед его стулом. Расстояние в пару метров ощущалось как непреодолимая пропасть. В горле стоял тугой, горячий ком, а в груди было так больно, так физически невыносимо, что казалось, ребра вот-вот треснут под этим напором. Эта боль была острее и обиднее любого страха перед Греем или Дэмисом. Она была тихой, глухой и совершенно человеческой.

— Вайш, — имя сорвалось с моих губ едва слышным, сдавленным шепотом. Звук затерялся в огромном, пустом пространстве аудитории.

Его глаза были все такими же бездонными и спокойными. В них не было ни намека на беспокойство, ни вопроса о том, что со мной, ни тени вчерашней ссоры или ночного кошмара. Была лишь все та же непробиваемая, отполированная до зеркального блеска стена.

Это молчание, эта ледяная отстраненность ранили больнее любых слов, любых упреков. После всего... После его добровольного исчезновения, после того визита Дэмиса, после тех леденящих душу слов... Он просто сидел здесь, в лучах утреннего солнца, и смотрел в телефон. Как будто ничего и не было. Как будто наша общая история была лишь пылью, которую можно было стряхнуть с плеча.

— Ты не рад меня видеть? — выдохнула я, и голос мой предательски дрогнул, выдав всю накопленную боль, обиду и этот животный, унизительный страх потерять его.

Вайш замер на секунду. Казалось, какой-то отзвук моего отчаяния все же достиг его, как далекая вибрация сквозь толщу льда. Его пальцы перестали двигаться по экрану. Он медленно, с почти церемониальной точностью, отложил телефон на полированную поверхность стола и, наконец, посмотрел на меня по-настоящему, полностью сосредоточив на мне все свое внимание. Но в его взгляде по-прежнему не было ни капли тепла. Лишь тяжесть ожидания и легкая, почти неуловимая усталость.

— Хлоя, — произнес он наконец, и его голос прозвучал низко и ровно, без единой эмоциональной вибрации. — Не надо вот этого.

«Вот этого».

Моих слез. Моих вопросов. Моей человеческой, слабой, нуждающейся в нем боли. Всего того, что делало меня живой, уязвимой и настоящей. Все это было для него лишь досадным шумом, помехой, которую следовало устранить.

— Почему? — прошептала я, и голос мой сорвался, стал тонким и надтреснутым, словно стеклышко, готовое рассыпаться у меня в горле. — Что я сделала не так?

Слезы, которые я тщетно пыталась сдержать, предательски выступили на глазах, застилая его неподвижную, прекрасную и такую чужую фигуру легкой, дрожащей дымкой. Я чувствовала, как начинаю дрожать — сначала мелкой, предательской дрожью где-то глубоко внутри, а затем и снаружи, будто от внезапного, пронизывающего холода, исходящего от него.

— Ты разлюбил меня?

Эти слова, хрупкие и беззащитные, повисли в солнечном воздухе аудитории, казалось, задевая за живое саму тишину. Я видела, как его взгляд, прежде отстраненный, на мгновение сфокусировался на мне, и в глубине его серых глаз дрогнуло — не тепло, не нежность, а скорее что-то похожее на глухую досаду. На усталое, вековое раздражение от необходимости вновь и вновь разбираться с этими бурями в стакане воды, с этими непостоянными человеческими эмоциями.

— Чисто из-за вчерашнего? — продолжила я, уже не в силах остановить поток слов, поднимающийся из самой глубины души. Дрожь становилась сильнее, и я скрестила руки на груди, бессильно пытаясь унять ее, собрать себя воедино. — Из-за того, что я, находясь на пике злости и отчаяния, послала всех в задницу? Это перечеркивает все?

Я сделала шаг к нему, молясь про себя, чтобы он хоть как-то отреагировал. Хоть мускул дрогнул бы на его лице. Хоть искра чего-то знакомого мелькнула бы в его глазах.

— Ты просто взял и вычеркнул из памяти все, что между нами было? Все те моменты, все те ночи, все те... — я запнулась, глотнув воздух, в котором не хватало кислорода, — Взгляды? На ту тишину, что была нашей, а не вот этой, ледяной? На то, как ты сам, своими устами, называл меня своей?

Мое дыхание стало прерывистым, в груди кололо, словно осколками стекла. Я стояла перед ним, вся в слезах и дрожи, жалкая и разбитая, а он все так же смотрел на меня своим непостижимым, отстраненным взглядом, и в его молчании читался самый страшный из всех возможных ответов.

Он медленно поднялся со стула. Его движение было плавным, бесшумным, лишенным всякой суеты, и от этого становилось еще страшнее. Он не приблизился, не попытался обнять, не протянул руку. Он просто встал, возвышаясь надо мной, и его тень, удлинившись, накрыла меня целиком, поглотив солнечный свет.

— Хлоя, — его голос прозвучал тихо, но с такой стальной, неумолимой холодностью, что моя дрожь усилилась, превратившись в мелкую ознобную дрожь. — Ты ничего не сделала. И дело не в вчерашнем дне. Вчерашний день — лишь симптом. Следствие.

Он сделал небольшую, выверенную паузу, его взгляд скользнул по моему лицу, по мокрым слезам на щеках, и в его глазах не было ни капли жалости или участия. Было лишь утомление. Бесконечное, глубинное утомление от всего этого.

— Ты просто устала, — произнес он, и это прозвучало как окончательный приговор, как беспристрастный диагноз, вынесенный врачом безнадежно больному. — И я устал. От твоих вечных вопросов, на которые нет ответов. От твоих слез, которые ничего не меняют. От этой... Постоянной, изматывающей необходимости что-то объяснять, что-то доказывать, что-то чувствовать понарошку.

Он отвернулся и посмотрел в окно, в залитый солнцем мир, словно ища там того понимания и простоты, которых не было в наших запутанных, болезненных отношениях.

— То, что было между нами... — он слегка, почти незаметно, покачал головой, — Было иллюзией. Красивой, интенсивной, но иллюзией. Сейчас она рассеялась. И пытаться вернуть ее — все равно что пытаться вдохнуть жизнь в остывший пепел. Бесполезно и... Неэстетично.

Я застыла на месте, не в силах пошевельнуться, не в силах даже дышать. Его слова падали на меня, как удары хлыста, каждый — точный, безжалостный и обжигающе холодный.

— Я не закрыл глаза, Хлоя, — он повернулся ко мне снова, и его лицо было отполированной каменной маской, в которой не читалось ничего, кроме ледяного спокойствия. — Я просто их открыл. Шире, чем когда-либо. И увидел, что это бессмысленно. Ты ищешь любви, которой я не могу тебе дать, потому что ее не существует в той парадигме, в которой я существую. Ты жаждешь слов и клятв, которых я не могу произнести, не солгав. Ты живешь в мире чувств, а я... — он резко, почти отрывисто, выдохнул, и в этом выдохе прозвучало что-то древнее и бесконечно уставшее, — Я существую в мире фактов, причин и следствий. И факт заключается в том, что наша пьеса сыграна. Занавес опустился. Это конец.

Он не сказал «я разлюбил тебя». Он сказал нечто гораздо более страшное. Он сказал, что этой любви, которую я так отчаянно цепляла, за которую готова была бороться, возможно, и не было никогда. Что все это — вся наша близость, все эти ночи, все эти взгляды и шепот — было лишь игрой, иллюзией, моим собственным вымыслом, в котором он по каким-то своим, неведомым мне причинам, согласился поучаствовать.

И в этот момент дрожь во мне прекратилась. Ее сменила ледяная, абсолютная пустота. Пустота, которая была гораздо страшнее и глубже любой боли. Она была беззвучной, безвоздушной и всепоглощающей. Я инстинктивно шагнула вперед и схватила его за руку, вцепилась пальцами в его прохладную, твердую кожу, пытаясь через это единственное прикосновение достучаться до него, вернуть того Вайша, который был таким близким, таким своим, который смотрел на меня как на единственную во всей вселенной.

— Вайш, но ты же... — голос мой сорвался на хриплый, надтреснутый шепот, полный отчаянной мольбы. — Ты же говорил, что не можешь без меня. — я замотала головой, отчаянно отрицая все, что он только что сказал, пытаясь отгородиться от этой чудовищной реальности, которую он воздвиг между нами. Слезы текли по лицу, но я уже почти не чувствовала их, лишь ледяное онемение. — Ты врешь. Сейчас ты врешь. Я видела. Я чувствовала.

Я сжала его руку сильнее, словно боялась, что он вот-вот растворится в воздухе, как мираж, как кошмар, от которого вот-вот предстоит проснуться. Что он вот-вот высвободит ее и возведет между нами ту окончательную, непроницаемую стену.

— Пожалуйста, Вайш, — прохрипела я, и в горле першило от слез и этого удушья отчаяния. — Ты любишь меня... Я знаю. Я чувствовала это каждой клеткой. Ты умеешь любить. Я видела это в твоих глазах. Что с тобой случилось? Что произошло? Скажи мне, я все пойму, я все приму, я...

Он не отстранился. Не вырвал руку с отвращением. Он просто смотрел на мои пальцы, впившиеся в его запястье, с тем же ледяным, аналитическим безразличием, с каким, должно быть, смотрел на все в этом мире — на древние манускрипты, на ход звезд, на боль и страдания смертных.

— Хлоя, — его голос прозвучал тихо, но с невероятной, режущей слух четкостью, перебивая мое сбивчивое, истеричное бормотание. — То, что ты по своей воле или по незнанию принимала за любовь, было... Интересом. Любопытством к новому, незнакомому феномену. Желанием обладать, изучить, понять. Но не любовью. Я не умею любить в том смысле, в котором это слово существует для тебя. Я никогда не умел. И, полагаю, не научусь.

Он медленно, но неуклонно, с непреодолимой силой, высвободил свою руку из моей ослабевшей хватки. Его пальцы разомкнули мои с такой же легкостью, с какой взрослый разжимает кулак ребенка.

— Со мной все в порядке, — он произнес это с легкой, почти что призрачной насмешливой интонацией, которая врезалась в самое сердце, в самую душу, острее любого ножа. — Это ты решила увидеть в моих действиях и словах то, чего так отчаянно жаждала. Я никогда тебя не обманывал напрямую. Ты обманывала себя сама, возводя воздушные замки на зыбком песке моей снисходительности.

Он сделал шаг назад, окончательно увеличивая расстояние между нами. Дистанцию, которая теперь казалась бесконечной и непреодолимой. Стена была возведена. Она была высотой в вечность и толщиной в лед.

— Пьеса окончена, Хлоя. Пора покинуть театр и окунуться в суровый свет реальности.

Я смотрела на него, и мир вокруг медленно расплывался, теряя очертания, цвета и смыслы. Оставался только он — холодный, отстраненный, абсолютно чужой. И его слова, которые теперь казались не просто ложью или предательством, а самым жестоким актом вандализма, разрушившим весь мой внутренний мир.

— Ты... Ты говорил мне, что любишь меня... — мои губы едва шевелились, выдавая лишь сдавленный, разбитый шепот, последний лепет утопающего. В памяти всплывали его слова, произнесенные тихо, в полумраке его комнаты, только для меня. Они были такими правдивыми, такими жгучими, такими... единственными. — Ты говорил, что тебе меня мало... Что даже вечность со мной будет слишком короткой... Что ты...

Я вспомнила тот вечер. Его комнату, залитую лунным светом. Его руки на моей коже, его дыхание на моей шее. Его голос, низкий и сдавленный, каким он бывал только в самые сокровенные, обнаженные моменты, когда все маски были сброшены и оставалась лишь голая, жуткая, прекрасная истина.

— Ты сказал это. Я не придумала. Я не выдумала эти слова! Я не обманывала себя!

Голос мой сорвался на крик, полный непереносимой боли, предательства и полного непонимания, как можно так просто перечеркнуть то, что было дано как клятва.

— Ты смотрел на меня тогда так... Так, будто я единственная, кто имеет значение во всей этой бесконечной, холодной вселенной... — я задыхалась, пытаясь вытащить из себя слова, вытащить эту застрявшую в горле колющую, разрывающую боль. — Как ты можешь сейчас говорить, что это была ложь? Как ты можешь так просто... Так просто это выбросить, как мусор?

Я ждала. Ждала, что он хоть как-то дрогнет. Что тень сомнения, боли, раскаяния, хоть что-то человеческое, хоть намек на ту боль, что разрывает меня изнутри, мелькнет в его ледяных, бездонных глазах. Но он лишь смотрел на меня с тем же невозмутимым, усталым безразличием, словно наблюдал за природным явлением — интересным, но не затрагивающим его лично.

— Слова, Хлоя, — произнес он наконец, и его голос был гладким и холодным, как отполированный вековым льдом айсберг. — Всего лишь колебания воздуха. Набор звуков, которыми люди пытаются обозначить то, что не поддается обозначению. Ты хотела их услышать — я их произнес. Это не делает их правдой. Это делает их уместными в тот конкретный момент.

Он сделал легкий, почти незаметный жест рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. От меня. От нашей общей истории. От всех тех клятв, что теперь оказались лишь «колебаниями воздуха».

— Ты приняла театральную постановку за подлинную жизнь. Моя вина, возможно, лишь в том, что я был недостаточно убедителен в своей роли и позволил тебе поверить в реальность декораций. Но спектакль закончен. Декорации разобраны. Актеры разошлись.

Боль, которую я чувствовала, была уже не острой, а тупой, всесокрушающей. Она была тяжелой и беззвучной. Я резко развернулась, больше не в силах выносить этот взгляд, эту ледяную пустоту, и, почти не видя ничего перед собой из-за застилавшего глаза водоворота слез, бросилась к выходу. Дверь казалась такой далекой, плывущей в мутной, соленой пелене. Я шла, спотыкаясь о пустые стулья, словно через развалины собственного счастья.

Я не заметила их, пока не врезалась во что-то твердое и упругое, потеряв равновесие. Сильные, цепкие руки схватили меня за плечи, не давая упасть, удержали с той же легкостью, с какой удерживали бы падающий лист.

— Аккуратнее, Хлой, — послышался знакомый, насмешливый голос Итена, но на этот раз в его бархатных тонах слышалась не привычная издевка, а легкая, настороженная озабоченность. — Куда это ты, словно угараешь от счастья?

Я подняла голову, смахивая с лица предательские слезы тыльной стороной ладони. Передо мной, словно возникшие из самого воздуха, замерли Итен и Кайл. Их привычные, слегка наглые ухмылки и маска бесшабашности мгновенно испарились, сменившись настороженным, изучающим недоумением. Они увидели мое заплаканное, искаженное болью и отчаянием лицо, мои дрожащие губы и глаза, полные такого горя, которое невозможно было скрыть.

— Хлоя? — Итен выгнул одну из своих идеальных бровей, его насмешливый взгляд стал пристальным, почти диагноста. Кайл ткнул его локтем в бок, беззвучно призывая заткнуться, но и его тяжелый, пронизывающий взгляд был прикован ко мне, оценивая, анализируя, видя все.

Я вырвалась из рук Итена, отшатнулась назад, чувствуя, как по щекам вновь текут предательские слезы. Слова вырвались сами, тихие, сдавленные, полные горького, запоздалого раскаяния за все, что уже не имело ни малейшего значения, но что жгло изнутри:

— Мне жаль... Мне жаль, что я сказала тебе тогда... Чтобы ты умер.

Итен замер, его глаза на мгновение расширились от искреннего, неподдельного удивления. Даже Кайл, казалось, слегка отклонился назад, и в его каменном, невыразительном лице что-то дрогнуло — тень какого-то древнего, забытого чувства.

Не дожидаясь их реакции, не в силах вынести их взглядов, я проскользнула между ними, толкнула тяжелую дубовую дверь и вывалилась в яркий, шумный, полный жизни коридор. Их ошеломленные, тяжелые взгляды жгли мне спину, но это уже не имело никакого значения. Ровно как и ничего другое.

Я шла по коридору, не видя ничего перед собой. Слезы застилали глаза, превращая мир в размытое водянистое пятно из чужих лиц, сливающихся цветов и оглушающего гула. Я не слышала обрывков разговоров, не замечала студентов, расступающихся у меня на пути. Все внутри было пусто, онемело и мертво. Я была просто оболочкой, медленно плывущей по течению в ледяном океане безысходности.

И тут мое заплаканное лицо с размаху уперлось во что-то твердое и неподвижное, как скала. Я попыталась обойти, машинально извиняясь, но меня мягко, но настойчиво окружили, замкнув кольцо.

— Хлоя, а ты чего это так расцвела? — раздался сладкий, ядовитый, до боли знакомый голос прямо над моим ухом. В его тоне была притворная забота, за которой сквозила злорадная, хищная усмешка. — Вайш что ли решил, что поиграл достаточно и бросил обратно в песочницу?

Я с силой вытерла лицо рукавом свитера, пытаясь собрать остатки достоинства, которого уже не осталось, и подняла голову. Передо мной, как три мрачные, неотступные тени, стояли Грей, Эрман и Дэмис. Грей смотрел на меня с тем притворным, оскорбительным сочувствием, за которым явственно читалось наслаждение от моего унижения.

— А я тебе говорил, что они все такие, — продолжил он, делая ударение на каждом слове, вкладывая в них всю свою ядовитую правду. — Говорил, а ты, глупышка, не поверила. Предпочла сладкую ложь горькой правде.

В его тоне была такая наглая, самодовольная уверенность, такая откровенная радость от моего падения, что это больно обожгло сильнее любой насмешки. Он наслаждался моментом, видя мою уничтоженность, мое полное поражение. Я вытерла последнюю слезу с подбородка, пытаясь выпрямиться, собрать в кулак последние крупицы самоуважения.

— Чем ты лучше их? — прохрипела я, глядя прямо на него, в его насмешливые, алчные глаза. Мой голос звучал хрипло и сломанно, но в нем все же тлела искра вызова.

Ухмылка на лице Грея стала только шире, обнажив идеальные, острые зубы. В ней не было ни капли веселья — лишь холодное, хищное удовольствие.

— Всем, — прошипел он так тихо, что это было слышно только мне, но это слово прозвучало как удар хлыста. Его глаза вспыхнули алым, кровавым огнем на долю секунды, и в них отразилось обещание чего-то настоящего, пусть и ужасного. — Я могу дать тебе то, чего они дать не в состоянии, потому что сами этим не обладают. Силу. Не иллюзорную, а настоящую. Правду, какой бы горькой она ни была. И возможность... — он сделал театральную паузу, — Возможность отомстить. Мы не играем в любовь и преданность, Хлоя. Мы не носим масок. Мы берем то, что хотим. Всегда. И любой ценой.

Его слова висели в воздухе между нами, тяжёлые, соблазнительные и отравленные, как старый, выдержанный яд. Они предлагали то, о чём в другой жизни, в другом состоянии духа, я могла бы хотя бы на секунду задуматься — способ заглушить эту всепоглощающую, унизительную боль, превратить её во что-то иное. В гнев. В ярость. В разрушительную, но такую сладкую месть.

Но сейчас, в эту секунду, всё, что я чувствовала, — это бесконечная, вселенская усталость. Усталость от этой вечной войны, от этих интриг, от этой необходимости выбирать между разными видами яда. Усталость от самой себя.

— Мне это не нужно, — тихо, но с остатками былой твердости сказала я, отступая на шаг, чувствуя за спиной холодную стену.

Грей не отставал. Он сделал шаг вперед, и его лицо снова стало серьезным, почти строгим, лишенным насмешки. В его глазах горел холодный, неумолимый огонь фанатика.

— Ошибаешься, Хлоя, — его голос приобрёл металлический, пророческий оттенок, не терпящий возражений. — Тебе это нужно больше, чем ты можешь себе представить. Потому что когда они — твой холодный принц и его свита — окончательно решат, что играть с тобой больше неинтересно, что ты исчерпала свою полезность... — он сделал паузу, давая этим чудовищным словам просочиться в самое сознание, как кислота, — Тебе понадобится кто-то, кто знает, как выживать в той тьме, в которую они тебя столкнут. И я буду единственным, кто предложит тебе руку. Не из любви или жалости. А потому что я ненавижу их всеми фибрами своей древней души больше, чем ты способна вообще что-либо ненавидеть.

Он отступил, его взгляд скользнул по моему лицу в последний раз, полный безраздельной уверенности в своей правоте и мрачного предвкушения.

— Подумай об этом. Пока еще не стало слишком поздно.

И он развернулся, чтобы уйти. Эрман бросил на меня последний, откровенно насмешливый взгляд, полный ожидания зрелища, а Дэмис, стоявший чуть поодаль, казалось, вообще не заметил моего присутствия, его взгляд был устремлен куда-то вглубь себя, в свои собственные, непостижимые бездны. Они растворились в толпе, как тени, оставив меня стоять одну посреди шумного, безразличного коридора. Оставив меня с тяжёлым, ядовитым обещанием, висящим в воздухе, и с той ледяной, всепоглощающей пустотой внутри, которая теперь, после их ухода, казалась ещё больше, ещё бездоннее и страшнее.