Алый свет Вегаса.

Университет встретил нас гулким, безразличным эхом. Мы вошли, но наша группа была похожа на потрепанный штормом корабль — без двух самых важных мачт. Лео и Одри остались в особняке, и их отсутствие висело в воздухе тяжелее свинца. Все мы носили в себе невысказанное, ужасное знание: Одри сходила с ума. Ее тело, ее душа — все кричало о единственном яде, который мог и убить, и спасти. О крови. А Лео стал ее тюремщиком и защитником в одном лице. Он держал ее в заточении, сражаясь не только с ее ломкой, но и с собственной болью, пытаясь силой воли и древней мощью разорвать эти адские цепи зависимости.

Я сидела на парах, но слова профессора доносились до меня как сквозь толстое стекло — искаженные, лишенные смысла. Они превращались в монотонный гул, который заглушался лишь навязчивым стуком моего собственного сердца. Как только раздавался звонок, я срывалась с места и почти бежала к нашему импровизированному убежищу — укромному уголку у массивных арочных окон в главном холле.

Они уже были там. Вайш, Алан, Кайл и Итен. Стояли, словно мрачные изваяния, окутанные облаком молчаливого напряжения. Воздух вокруг них был густым и колким. Я, не говоря ни слова, подошла к Вайшу, обвила его шею руками и прижалась лбом к его прохладной коже, ища в его непоколебимой твердости хоть каплю утешения. Его рука медленно, почти ритуально, легла мне на спину, и в этом простом жесте была целая вселенная — молчаливая поддержка, немой укор и бездонное облегчение, что я здесь, в относительной безопасности.

Я попыталась ответить ему слабой, вымученной улыбкой, но она застряла где-то на полпути.

Тогда мы увидели их. Они шли по коридору, не просто пробираясь сквозь толпу, а рассекая ее, как стая акул. Грей, Эрман и Дэмис. От Грея исходила почти осязаемая аура ярости.

— Мордены! — его голос, низкий и хриплый, прорезал гул голосов, заставив нескольких студентов инстинктивно отпрянуть. Он подошел вплотную, и его лицо, обычно скрытое маской слащавой насмешки, было искажено гримасой чистой, неподдельной ненависти. — Вы совсем с катушек слетели? — прошипел он, и его глаза, казалось, метали черные молнии.

Вайш отреагировал мгновенно. Он развернулся, став между мной и угрозой, живым щитом. Его поза из расслабленной превратилась в агрессивно-защитную, каждый мускул был напружинен.

— У тебя есть пять секунд, чтобы объяснить, что тебе нужно, Грей, — голос Вайша был холоден и ровен, как поверхность ледяного озера, но я чувствовала, как под этой гладью клокочет вулкан.

— Одри, — имя вырвалось у Грея с таким усилием, словно он выплевывал яд. Его лицо передернулось от судороги. Он выглядел обезумевшим. — Ее забрали. Где она? Я знаю, что она у вас.

— Нет. — Я не выдержала. Шагнула из-за спины Вайша, мой собственный страх и гнев внезапно прорвались наружу. — Ты не получишь ее обратно. Никогда. Слышишь?

Все взгляды — и наших, и их — устремились на меня, словно прожекторы. Грей медленно, очень медленно перевел на меня свой взгляд. Его карие глаза, обычно игривые, теперь были полны такой бездонной ненависти, что по моей спине пробежали ледяные мурашки.

— Что ты сказала? — он сделал шаг ко мне, но Вайш тут же преградил ему путь, его собственная аура зашипела от сдерживаемой мощи.

И тогда слова, отточенные страхом и яростью, вырвались у меня сами, сорвавшись с губ на гребне отчаяния:

— Сдохни, Грей. Сдохни и не дыши. Просто умри.

Тишина, которая воцарилась вслед за этим, была оглушительной. Даже вечно ерничающий Эрман замер, уставившись на меня с внезапным, животным интересом. Дэмис, стоявший чуть поодаль, медленно, как бы нехотя, приоткрыл один глаз.

Грей застыл. Его ярость, казалось, схлынула, уступив место чему-то гораздо более страшному — ледяному, безжизненному спокойствию. Он смотрел на меня так, будто видел впервые, будто изучал новый, неожиданно опасный вид насекомого. Потом его губы медленно, беззвучно растянулись в улыбке, в которой не было ни капли тепла.

— Мило, — прошипел он, и его голос был тонок, как лезвие бритвы. — Очень мило с твоей стороны. Обязательно передай это Лео. И будь добра... Буддь готова к последствиям, куколка.

Он развернулся на пятках и, не сказав больше ни слова, пошел прочь. Эрман бросил на нас последний насмешливый взгляд, полный предвкушения, и поплелся за ним. Дэмис просто растворился в толпе, будто его и не было.

Мы остались стоять в звенящей тишине. И только теперь до меня начало доходить, что я сделала. Я не просто налила масла в огонь. Я вылила в тлеющие угли канистру бензина.

— Хлоя... — Вайш тяжело вздохнул. Он не обернулся ко мне, но в этом одном слове, в этом усталом выдохе, звучала не злость, а глубокая, почти отеческая досада. И это прозвучало как окончательный приговор.

И этот тон, это молчаливое осуждение стали последней каплей. Вся моя накопленная беспомощность, страх за Одри и Лео, обида — все это вырвалось наружу в истеричном, неконтролируемом потоке.

— Не говорите мне, что я что-то испортила! — мой голос взвизгнул, сорвавшись на хрип. — Он живет, черт возьми, сто лет, наверное! Он слышал и не такое! Я ведь и Итену то же самое говорила! — я резко ткнула пальцем в сторону виновника, который лишь глупо поднял брови, изображая на лице комичную виноватость. — Итен жив! Вот он, стоит, целый и невредимый!

Я задыхалась, моя ярость была иррациональной, отчаянной, рожденной из осознания собственной слабости перед лицом их древних, непостижимых законов. Они все смотрели на меня — Вайш с каменным лицом, Алан с напряженным, Кайл с невозмутимым, Итен с растерянным. Их молчание, их сплоченность давили на меня сильнее любых слов. Они были крепостью, а я — сумасшедшей с тараном у ворот.

Стыд и горечь подступили к горлу. Я нахмурилась, чувствуя, как предательские слезы жгут глаза, и резко, почти грубо, отвернулась.

— Идите вы все, — прошептала я так тихо, что это было скорее движением губ, но в тишине слова прозвучали на удивление четко. — В жопу, блять, вас всех.

И я пошла прочь. Не побежала, а пошла — выпрямив спину, сжимая ремень сумки так, что костяшки побелели, пытаясь сохранить остатки достоинства, которых уже не осталось. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустом коридоре и в моей собственной груди. Где-то в глубине души я ждала, дала, что кто-то окликнет, что Вайш догонит, схватит за руку, заставит остановиться...

Но позади стояла лишь гробовая тишина. Они не пошли за мной. Они остались там, в своем замкнутом кругу, со своей логикой, своими вечными правилами.

А я была одна. Снова одна.

Остаток дня прошел в тумане. Я отсидела все пары, не восприняв ни единого слова. Лекции были белым шумом, фоном для какофонии моих собственных мыслей. Последний звонок прозвучал как похоронный колокол. Я не стала дожидаться никого. Просто собрала вещи и вышла, растворившись в толпе студентов.

Я пошла не к нему. Не в особняк Морденов, который за последние недели стал казаться единственным убежищем. Единственным домом. Я пошла к себе. Домой. К призраку нормальной жизни, которая вдруг показалась такой далекой и такой желанной.

Дорога заняла не больше двадцати минут. Я шла, уткнувшись взглядом в трещины на асфальте, пытаясь загнать подальше образы — искаженное яростью лицо Грея, молчаливое осуждение Вайша, пустые.

Вот и мой дом. Аккуратный, пастельный, утопающий в зелени. Идиллия. Мама возилась в палисаднике с секатором в руках, что-то напевая. Она обернулась на скрип калитки, и ее лицо озарилось теплой, солнечной улыбкой.

— Хлоя, дорогая! Раненько сегодня. Как учеба?

Я не ответила. Я просто прошла мимо, потупив взгляд, и толкнула входную дверь.

— Хлоя? — в голосе мамы послышалась легкая, привычная тревога. — Все в порядке, золотко?

Я не обернулась. Прошла в прихожую, сбросила кроссовки, не ставя их аккуратно, как учили с детства, и прошла на кухню. Пахло ванилью и чем-то домашним — папа, видимо, уже начал готовить что-то.

Я села на стул, уставившись в стеклянную поверхность стола, и ощутила, как по щекам катятся тихие, горькие слезы. Здесь было тихо. Безопасно. Нормально. Но эта нормальность вдруг показалась такой хрупкой, таким тонким слоем лака на страшной реальности, в которой я теперь жила.

Резко встала и просто ушла, проигнорировав приглашение к ужину, пробормотав что-то невнятное про «не голодна» и «мигрень». Мама посмотрела на меня с безмолвным беспокойством, но не стала настаивать — списала все на стресс и переутомление.

Я поднялась по лестнице в свою комнату, захлопнула дверь и, наконец, осталась наедине с собой. Знакомые обои, плакаты, книжные полки — все это вдруг показалось чужим, как декорации из пьесы, в которой я больше не играла. Я плюхнулась на кровать, и всё, что копилось внутри все эти часы — обида, злость, страх, беспомощность — вырвалось наружу. Тихие всхлипывания быстро переросли в настоящие, надрывные рыдания. Я разревелась, как в детстве, не пытаясь сдерживаться. Слезы текли ручьями, горячие и соленые, заливая лицо, впитываясь в ткань покрывала.

И тогда пришла ярость. Слепая, бессильная, разрушительная ярость.

— Придурок! — я завизжала так громко, что голос сорвался на хрип, и принялась колотить кулаками по своей подушке. — Придурок Вайш!

Каждый удар сопровождался сдавленным криком, вырывающимся из самой глубины души.

— Самый! Страшный! Бессердечный! Ублюдок! На! Свете!

Подушка беззвучно принимала на себя удары, сминаясь и принимая причудливые формы. Я била ее, представляя его каменное, невозмутимое лицо, его холодные глаза, его молчаливое осуждение. Я била, пока пальцы не заныли, а в груди не начало колоть от напряжения.

Потом силы внезапно оставили меня. Я рухнула на измятую подушку, вся вздрагивая от рыданий, и просто лежала, уставившись в потолок мокрыми, опухшими глазами. Гнев ушел, оставив после себя лишь горькую, щемящую пустоту и осознание того, что он, возможно, и прав. И от этой мысли стало еще больнее.

Я проснулась от того, что замерзла. Не просто озябла — костяной, пронизывающий холод сковал тело, будто я провалилась в ледяную прорубь. Одеяло сползло на пол, сброшенное неведомой силой, и по коже бегали мурашки. Сердце, еще не вернувшееся из царства снов, вдруг нырнуло в пятки, отозвавшись глухим, тревожным стуком в висках.

Сквозняк.

Сознание прояснилось мгновенно, до крика. Окно. Оно было распахнуто настежь. Белые занавески, невинные и легкие днем, теперь метались в судорожном припадке, хлеща по подоконнику и раме, словно призрачные саваны в пасти урагана. Ночь вливалась в комнату — тяжелая, густая, пахшая остывшим асфальтом, влажной листвой и чем-то чужим. Металлическим. Электрическим. Как после грозы, в которой не было ни грома, ни молний.

Знакомый, едкий гнев закипел у меня в груди, смывая остатки сна.

— Вайш. Если это опять его дурацкие театральные выходки...

Я грубо сбросила ноги с кровати, и холод пола обжег ступни. Сделала тяжелый шаг к окну, уже занося руку, чтобы с силой, от которой дрогнули бы стены, захлопнуть створки и навсегда отсечь этот проклятый мир от своего. Но рука замерла в воздухе, будто наткнувшись на невидимую стену.

Потому что в комнате была не я одна.

— Хлоя.

Голос. Он прозвучал сзади. Не из-за двери, не с улицы. Он возник из самой гущи теней, с угла, где тьма была особенно плотной. Низкий, монотонный, абсолютно плоский. В нем не было ни угрозы, ни насмешки, ни любопытства. Только пустота. Звенящая, мертвенная пустота.

Это был не голос Вайша.

Ледяная волна страха, настолько реального, что я почувствовала его вкус — медный, как кровь, и горький, как полынь, — прокатилась от копчика до затылка. Волосы на руках зашевелились. Я медленно, с трудом, будто поворачивая голову в застывшем цементе, обернулась.

В центре моей комнаты, всего в паре шагов от края кровати, стоял Дэмис.

Он не прятался. Не притворялся. Он просто был. Его поза казалась расслабленной, почти небрежной, но теперь в ней угадывалась неестественная, зловещая собранность. Тишина, исходившая от него, была тяжелой и плотной, как свинец, давящей на барабанные перепонки. Он стоял неподвижно, но в этой неподвижности чувствовалась готовность. Готовность пружины, вот-вот сорвавшейся с защелки.

И его глаза... Они были широко открыты. И они горели. Не просто светились тусклым отсветом. Нет. Они пылали. Ярким, кроваво-алым светом, как две раскаленные докрасна звезды, вспыхнувшие в самом сердце ночи. Этот адский, немигающий свет был направлен прямо на меня. Он был физически тяжелым, парализующим. Казалось, он прожигает кожу, выжигает душу, обращает в пестeль самые потаенные, самые уязвимые уголки моего существа.

Он не двигался. Не улыбался. Не произносил угроз. Он просто стоял и смотрел. Смотрел на меня своим бездонным, алым взглядом, в котором не было ничего человеческого. И в этой тишине, под этот немой, испепеляющий взгляд, моя собственная злость и бравада мгновенно испарились, сгорели дотла, оставив после себя только леденящий, животный ужас. Ужас, от которого стыла кровь в жилах и перехватывало дыхание.

— Что... — мой голос сорвался, превратившись в едва слышный, предательский шепот. Он звучал так жалко и слабо в звенящей тишине. — Что ты здесь делаешь?

Дэмис не ответил сразу. Он стоял недвижимо, как изваяние, пришедшее из кошмара. Только его глаза — два раскаленных угля в полумраке — пылали на меня немигающим, нечеловеческим взглядом. Воздух вокруг него казался густым и ледяным, его грудь не дышала.

— Передать привет, — наконец прозвучало. Его губы едва шевельнулись, но слова прозвучали с пугающей четкостью, падая в тишину, как капли ледяной воды. — От Грея.

Он сделал едва уловимый шаг вперед. Не шаг — скорее, смещение тени. Я инстинктивно вжалась в стену, чувствуя, как шершавые обои впиваются в спину сквозь тонкую ткань футболки. Холод стены проникал внутрь, смешиваясь с внутренним леденим страхом. Сердце колотилось где-то в горле, бешеным, аритмичным барабанным боем, готовое выпрыгнуть.

— Ты позволила себе слишком много, — продолжил он, и его голос по-прежнему был лишен эмоций, что делало его еще страшнее. Каждое слово было гвоздем, вбиваемым в крышку моего гроба. Оно не звучало — висло в воздухе, отравляя его. — Сказав, чтобы он умер.

Повисла пауза, тягучая и невыносимая. В его алых глазах, казалось, заплясали какие-то темные, насмешливые искры, словно он видел нечто, недоступное моему пониманию. Нечто ужасное и неотвратимое.

— Ему понравилось.

И прежде чем я успела что-либо понять, обработать весь сконцентрированный ужас, заключенный в этих словах, его фигура дрогнула. Он не развернулся, не приготовился к прыжку. Он просто оттолкнулся от пола с немыслимой, противоестественной легкостью.

Его тело, казалось, не полетело, а растворилось в потоке ночного воздуха, хлынувшего в окно. Лишь черный силуэт на мгновение пересёк квадрат лунного света, изогнувшись в немой, стремительной дуге, и затем — абсолютная, оглушительная тишина. Не было звука приземления, ни крика, ни даже шороха на земле внизу. Только хлопающие на ветру занавески, да моё собственное, затаившееся, перекошенное страхом дыхание.

Я стояла, парализованная, вжавшись в стену, уставившись в черную, бездонную пустоту за окном. Но пустота эта была обманчива. Она была полна. Полна тяжестью его пылающего взгляда, который, казалось, все еще висел в воздухе, и леденящим душу отзвуком его слов.

«Ему понравилось».

Слова повисли в комнате, ядовитые и неумолимые, как приговор. Они впитывались в стены, в ткань одежды, в самое нутро. Они были не просто угрозой. Они были обещанием. И ночь вокруг внезапно стала живой, чужой и враждебной, и в каждой тени теперь таилось отражение этих алых, немигающих глаз.