Алый свет Вегаса.

Три месяца.
Десять недель.
Семьдесят дней.

Каждый из них впивался в сознание зазубренной иглой беспокойства. Время, которое должно было лечить, лишь растягивало рану, превращая её в гноящуюся, болезненную язву.

Одри растворялась на глазах. Её розовые волосы, некогда бывшие вызовом всему миру, теперь висели безжизненными прядями. Но главное — её глаза. В них поселился чужой, лихорадочный блеск, за которым скрывалась леденящая пустота. Она стала резкой, её слова — отточенными лезвиями, а смех — громким, истеричным и абсолютно фальшивым. Она всегда была с ними — Греем, Дэмисом, Эрманом. Они окружали её, как стервятники тушу, а она... Она расцветала в этом внимании, словно ядовитый цветок, взирая на нас, на свою прошлую жизнь, с холодным, безразличным презрением. Она была марионеткой, и ниточки держали они. И с каждым днём эти ниточки впивались в её плоть всё глубже.

Лео... Боже, Лео. Он не просто замолчал. Он потух. Он ходил с нами, его физическая оболочка присутствовала в комнатах, но пламя, которое было его сущностью, угасло. Он стал тенью, бледным призраком с опущенной головой и потухшим взглядом. Его шутки, его заразительный, жизнеутверждающий смех — всё испарилось, оставив после себя зияющую пустоту, которая давила на всех нас. Воздух в нашей компании стал густым и тяжёлым, шутки Алана и Итена звучали натужно, пытаясь заглушить гробовую тишину, исходившую от него.

И Вайш перестал прятаться. Раньше его алые глаза были редким, спонтанным сбоем, мгновенно подавляемым. Теперь же, стоило двери его комнаты закрыться, отсекая внешний мир, маска холодного контроля спадала с него, как тяжёлые, невидимые доспехи. Я видела, как его обычные, ледяные серые глаза медленно, будто растворяясь, наполнялись той самой густой, алой, бездонной глубиной. В них не было безумия. Была лишь его истинная, древняя сущность. И в этом откровенном взгляде было всё: бездна нежности, животный голод, боль его вечности и та странная, нерушимая связь, что сплела наши жизни воедино. Он доверял мне себя. Всего. Без остатка.

Он двигался сзади, его мощные, властные толчки раскачивали меня, как маятник, заставляя терять границы собственного тела. Я отвечала на каждый его выпад, мои прерывистые стоны сливались с его тяжёлым, хриплым дыханием в приглушённый, первобытный хорал. Его руки, сильные и требовательные, впивались в мои бёдра, сжимали их, направляя каждый мой вздох, каждый вздрагивающий мускул.

Воздух в комнате был густым и сладким, пах им — карамелью, холодным ветром и нашим общим желанием. Этот запах опьянял, лишал воли, был гуще любого наркотика.

— Хлоя, прогнись глубже, — его шёпот обжёг мое ухо, был хриплым, влажным, налитым до краёв нестерпимым напряжением.

Я послушно выгнула спину ещё сильнее, подаваясь ему навстречу, открывая себя до самых сокровенных, самых уязвимых глубин. Позвонки мягко хрустнули, и я почувствовала, как он входит в меня под новым, шокирующим углом, заставляя всё моё существо содрогнуться и издать сдавленный, восторженный вопль.

— Да, вот так, умничка моя, — он застонал, и в его голосе сорвалась редкая, срывающаяся от наслаждения нотка. Его пальцы впились в мою кожу почти болезненно, его движения стали ещё более резкими, нетерпеливыми, почти яростными.

Я не могла больше сдерживаться. Волна удовольствия, копившаяся всё это время, накрыла меня с головой, смывая все мысли, все тревоги внешнего мира, оставляя только чистое, ослепляющее чувство. Я напряглась всем телом, и из моей груди вырвался долгий, прерывистый, почти рыдающий стон.

— Хлоя, ты можешь больше, — его голос прозвучал у меня за спиной низко, убедительно, гипнотически. Он не прекращал двигаться, его бёдра мерно и мощно упирались в мои, и каждое движение отзывалось глубоко внутри, уже на самой грани между болью и наслаждением.

«Могла бы, только если бы это не было в четвёртый раз подряд» — туманно пронеслось в голове. Тело было влажным, разгорячённым, но мышцы ныли от напряжения, а сознание уплывало, требуя передышки, жалости.

— Не могу, Вайш... Я без сил, — выдохнула я, и мой голос прозвучал слабо, сдавленно, на грани плача. Я попыталась опуститься на локти, но его железная хватка на моих бёдрах удерживала меня в безжалостно открытой позе, не оставляя ни малейшей возможности отступления.

— Можешь, — он не унимался, его дыхание стало тяжелее, в нём послышались хриплые, звериные нотки. — Ты сильная. Ещё немного. Поддайся мне.

Его слова были и лаской, и приказом. Он наклонился вперёд, его грудь прижалась к моей спине, а губы, прохладные и влажные, коснулись моего плеча. Я почувствовала обжигающее, точечное прикосновение его клыков.

— Я хочу почувствовать тебя ещё лучше, — прошептал он прямо в кожу, и его толчки стали ещё более интенсивными, ещё более властными. Он не просто двигался теперь — он вбивал себя в меня, с каждым движением достигая новой, шокирующей глубины, заставляя меня чувствовать каждую прожилку, каждый нерв, стирая последние границы между нами.

Я застонала — уже не от удовольствия, а от переизбытка ощущений, от гремучей смеси боли, истощения и всё ещё пробивающегося сквозь них странного, извращённого блаженства. Слёзы текли по моим щекам, смешиваясь с потом, но я не просила его остановиться. Его воля, его всепоглощающее желание были сильнее моей усталости, сильнее страха, сильнее всего.

— Вайш, правда, не могу... — мой голос сорвался на сдавленный, почти детский плач. — Мне больно, я... Остановись...

Он не остановился. Его движение лишь замедлилось на мгновение, став более глубоким, почти медитативным, выжимающим из меня последние капли чувств.

— Ещё чуть-чуть, — прошептал он ласково, его губы коснулись моего уха. В его голосе не было жестокости, только та самая древняя, ненасытная потребность, перед которой отступало всё. — Я уже близко. Дай мне всё.

Его слова обожгли сильнее любой боли. И следующий его толчок стал другим. Он почти полностью вышел, заставив меня почувствовать ледяную пустоту, а затем резко, с властной, почти грубой силой, вошёл обратно, до самого предела, выжимая из моей груди новый, сдавленный крик.

Я непроизвольно дёргалась вперёд, пытаясь бессознательно уклониться от этой невыносимой интенсивности, но его руки — железные, неумолимые — тут же тянули меня обратно, насаживая на него снова, лишая малейшей возможности отстраниться, заставляя принять его целиком.

— Господи, какая же ты просто... — его голос прервался, переходя в низкое, сдавленное рычание, полное какого-то почти религиозного благоговения и дикой, необузданной страсти. — Блять. Хлоя.

Он произнёс моё имя не как ласку, а как проклятие, как самую сокровенную молитву, как окончательный и бесповоротный приговор. В этом срывающемся, хриплом шёпоте была вся его суть — древний хищник, полностью захваченный своей добычей, и в то же время — мужчина, потерявший голову от женщины в своих объятиях.

И в этот миг, сквозь боль, сквозь слёзы, сквозь абсолютное физическое и душевное истощение, я почувствовала это с пугающей ясностью. Его одержимость. Его невозможность остановиться. Его потребность обладать, потреблять, раствориться во мне до самого конца. И это было страшно. И это было самым сильным, самым пьянящим наркотиком, который я когда-либо пробовала.

Через час.

Тело было тяжелым, приятно одеревеневшим после бури страсти. Мы сидели на просторной, светлой кухне в доме Морденов. Я, в одной из его просторных футболок, ела миску с хлопьями, залитыми молоком. Рядом, развалившись на стуле, сидел Вайш, его босые ноги были закинуты на соседний стул. Он пил что-то темное из высокого стакана — не кровь, а какой-то энергетический напиток, который он предпочитал в «обычные» дни.

За большим кухонным островом, спиной к нам, возился Алан, что-то нарезая на доске. Его белокурые волосы были растрепаны, а на лице застыла привычная, легкая ухмылка. Кайл сидел напротив меня, молча уставившись в свой ноутбук, его темные брови были сведены в сосредоточенный хмурый взгляд.

Воздух пахл кофе, свежеиспеченным печеньем, Марсела, видимо, успела с утра потрудиться и тем особым, спокойным уютом, который бывает только в местах, где живут давно и основательно.

А еще я почти стала жить с ними. Моя зубная щетка лежала в стакане рядом с его в ванной, мои джинсы висели в его гардеробной, а мои учебники вечно валялись на его письменном столе. И это не казалось странным. Это чувствовалось  правильно.

Марсела вошла на кухню, неся в руках свежую связку зелени. Она была одета в простые льняные брюки и блузку, и выглядела так элегантно и собранно, будто собиралась на деловую встречу, а не на кухню.

— Хлоя, дорогая, как хлопья? Не слишком сладкие? — спросила она, ее карие глаза тепло улыбнулись мне.

— Нет, все идеально, спасибо, — я улыбнулась в ответ.

— Альберт сказал, что видел в городе тот самый цветок, о котором ты рассказывала, орхидею, — продолжила она, ставя зелень в раковину и принимаясь мыть. — Говорит, купит тебе в подарок.

Я чувствовала легкий румянец на своих щеках. Марсела была удивительной женщиной. С ней можно было болтать часами — о книгах, о искусстве, о истории, о каких-то мелочах вроде цветов или рецептов. Она никогда не давила, не намекала на мою «человечность» или на разницу в возрасте. Она просто принимала. Была мудрой, спокойной гаванью в безумном мире, в который я окунулась.

— Он не должен был, — пробормотала я, но внутри было приятно.

— Вздор, — она махнула рукой. — Ему нравится делать подарки. А тебе нравится их получать. Все счастливы.

Она подошла к Алану, что-то тихо сказала ему на ухо, от чего он фыркнул и покачал головой. Кайл, не отрываясь от экрана, потянулся за печеньем.

Я сидела, ела свои хлопья и смотрела на них. На эту странную, древнюю, непостижимую семью, которая стала моим убежищем. Здесь, за этим столом, среди запаха кофе и печенья, под мягкий гул их тихого, непонятного мне иногда общения, вся боль, весь страх и вся тревога внешнего мира отступали. Здесь я была в безопасности. Здесь я была своей.

После завтрака мы с Вайшем поднялись обратно в его комнату. Я подошла к окну и распахнула его. В воздухе витало обещание весны — он был свежим, чуть влажным и пахл талым снегом и чем-то зеленым, едва уловимым.

— Пошли погуляем! — воскликнула я, обернувшись к нему и раскинув руки, словно пытаясь обнять весь этот новый день. — На улице уже становится теплее! Гулять, Вайш, гулять.

Он стоял посреди комнаты, сцепив руки на затылке, и смотрел на меня с ленивой, преувеличенной тоской. Его вид был воплощением «не хочу и не буду».

— Гулять? — он вздохнул театрально глубоко, будто я предложила ему восхождение на Эверест. — Мне лень, Хлой. Чую, помру скоро от одной мысли.

— Помрешь? — я подскочила к нему, подняв голову и поддевая его своим взглядом.

— Да, — кивнул он с трагическим видом, прикладывая руку ко лбу, как дама из старинного романа. — Уже старею. Вот-вот помру. Прямо на этом месте. От истощения после завтрака.

— Ну блин, — я ткнула его пальцем в грудь, — Тогда точно надо погулять! Последняя прогулка умирающего вампира. Это же романтично.

— Всё, — он безжизненно рухнул на кровать, раскинув руки. — Теперь я умираю. Сердце остановилось. Прощай, жестокий мир.

Я прыгнула на кровать рядом с ним, заставляя пружины взвизгнуть.

— У тебя и так оно почти не бьется! — воскликнула я, пытаясь сохранить серьезность, но уже чувствуя, как по губам расползается улыбка.

Он приоткрыл один глаз, и в его серой, а сейчас уже скорее игривой, глубине вспыхнула искорка.

— Вот именно! А ты хочешь добить его окончательно этой прогулкой. Жестокая девушка.

— Да-да, самая жестокая, — я наклонилась и поцеловала его в нос. — И сейчас я буду мучить тебя свежим воздухом и солнечным светом. Вставай, труп.

Он застонал, но его руки обвили мою талию и притянули меня к себе.

— Ладно, — сдался он, его голос прозвучал уже без прежней театральности, тепло и с легкой уступкой. — Но только если ты будешь меня все время держать за руку. А то, знаешь, мертвецы бывают неуклюжими.

— Договорились, — я рассмеялась, высвобождаясь из его объятий и стаскивая его за руку с кровати. — Пойдем, мой неуклюжий зомби. Покажем весне.

Мы оделись — я натянула легкую куртку, он — свое обычное черное пальто, и вышли из дома. Воздух и правда был теплее, по-весеннему бодрящим.

— Поехали на набережную, — сказала я, уже бегом направляясь к его черному Мерседесу. — Открывай!

Он лениво нажал на брелок. Я запрыгнула на пассажирское сиденье, пахнущее кожей и его карамелью. Он устроился за рулем, завел двигатель, и мы плавно выехали с территории особняка, оставив за высокими воротами весь его странный, замкнутый мир.

Мы ехали по улицам Лас-Вегаса, и я, прижавшись лбом к стеклу, наблюдала, как мелькают за окном яркие вывески и пестрые толпы людей. Он вел машину молча, одной рукой на руле, другой положив на подлокотник, и иногда его пальцы касались моего колена — быстро, почти невзначай.

Вскоре мы оказались на набережной. Он припарковался, и мы вышли. Свежий ветер с воды трепал волосы и нес с собой запах воды, еды из многочисленных кафешек и далекой свободы.

— Хочу шашлык, — заявила я, вдруг почувствовав зверский голод. — Давай купим.

— Давай купим, всё что хочешь, помидорка, — проговорил он со своим фирменным, преувеличенно-страдальческим вздохом, но в его глазах читалась теплая усмешка.

— Все что хочу? — подловила я его, лукаво подняв бровь.

— Все что хочешь, — парировал он, играя вдруг в эту игру.

— Душу твою покупаю, — выпалила я, смотря ему прямо в глаза.

Он замер на мгновение, и его взгляд стал серьезным, пронзительным. Он наклонился ко мне, и его голос прозвучал тихо, но так, что каждое слово отозвалось эхом где-то глубоко внутри:

— Я отдал ее тебе бесплатно.

Воздух перестал поступать в легкие. Его слова висели между нами — простые, страшные и самые правдивые, что я когда-либо слышала.

— Ну... — я сглотнула, пытаясь вернуть легкомысленный тон, но сердце бешено колотилось. — Тогда шашлык.

Он рассмеялся — тихо, счастливо — и взял меня за руку.

Мы зашли в небольшой, уютный ресторанчик с открытой верандой. Я заказала себе шашлык с овощами, а он — просто черный кофе. Мы сели за столик у перил, с видом на воду и на проходящих мимо людей. Я ела, болтала о всякой ерунде, а он смотрел на меня поверх своей чашки, и в его глазах было то самое выражение, из-за которого у меня перехватывало дыхание — смесь бесконечной нежности, собственничества  и той древней, вечной тоски, что всегда была частью его. Но сейчас в ней было больше света. Света от шашлыка, от весеннего ветра и от того, что его душа, оказывается, уже давно была моей. И отдал он ее действительно бесплатно.

Затем мы гуляли по набережной. Я висла на его руке, чувствуя под пальцами жесткую ткань его пальто, время от времени поднималась на цыпочки, чтобы украдкой поцеловать его в щеку или в уголок губ. Он терпел мои ласки, его обычно холодная маска сегодня была мягче, а в уголках губ таилась едва заметная улыбка. Ветер с воды играл моими волосами и его темными прядями, и на мгновение мир казался идеальным — просто я, он и бескрайняя гладь воды под весенним солнцем.

И тогда я увидела их.

Они сидели на лавочке неподалеку, встроившись в пеструю толпу гуляющих, но при этом словно находясь в своем отдельном, сгущенном пространстве. Грей полулежал, развалившись, его карие глаза с насмешкой скользили по прохожим. Дэмис, как всегда, выглядел сонно, почти отрешенно. Эрман что-то оживленно жестикулировал, рассказывая очередную историю.

И Одри.

Она сидела рядом с Греем, ее поза была неестественно расслабленной, почти вальяжной. На ее лице играла широкая, яркая улыбка, но она не достигала глаз. Ее глаза... Они были стеклянными, пустыми, будто она смотрела куда-то далеко внутрь себя или вообще никуда. Она слушала Эрмана, кивала, даже рассмеялась разок — громко, резко, и этот звук резанул слух своей фальшивостью.

Вайш почувствовал, как я замерла. Его рука напряглась под моими пальцами.

— Хлоя, — он произнес мое имя тихо, предупреждающе.

Но я уже не могла отвести взгляд. Внутри все сжалось в один тугой, болезненный комок. Это была не просто моя подруга, попавшая в дурную компанию. Это был пустой сосуд, из которого выпили душу и наполнили чем-то чужим, ядовитым. Ее розовые волосы, обычно такие яркие и живые, сейчас казались безжизненными. Ее движения были замедленными, чуть заторможенными, будто она двигалась под водой.

Она обернулась, и наш взгляд встретился.

В ее глазах не было ни злости, ни узнавания, ни даже обычного человеческого любопытства. Было лишь плоское, равнодушное отражение окружающего мира. Она посмотрела на меня, как на незнакомку, как на часть пейзажа — скамейку, дерево, фонарный столб.

И затем, медленно, как в дурном сне, ее губы растянулись в еще более широкую, совершенно неживую улыбку. Она помахала мне рукой — ленивым, расслабленным жестом, будто мы были случайными знакомыми, которые едва узнают друг друга.

От этого жеста по моей спине побежали ледяные мурашки. Это было страшнее любой ненависти, любого страха. Это было полное, абсолютное безразличие. Ее не было там. В том теле сидело что-то другое.

Я резко отвернулась, вжавшись в Вайша. Мое дыхание перехватило.

— Увези меня отсюда, — выдохнула я, и мой голос прозвучал сдавленно, почти как мольба. — Пожалуйста, прямо сейчас.

Он не стал задавать вопросов. Он просто резко развернулся, заслонив меня своим телом от их взглядов, и повел обратно к машине, его шаги были быстрыми и решительными. Его рука на моей спине была твердой и властной, и сегодня я была бесконечно благодарна за эту властность, за эту защиту, за то, что он просто увозил меня прочь от этого леденящего душу зрелища.

Вечер опустился над городом, как тяжёлое, бархатное покрывало. Комната Вайша тонула в мягком полумраке, нарушаемом лишь одиноким лучом настольной лампы, выхватывающим из тьмы клочки разбросанной одежды и серьёзные лица. Воздух был густым и спёртым, словно перед грозой.

Мы собрались здесь вшестером — я, Вайш, Лео, Алан, Кайл и Итен. Последний развалился в кресле, бесцельно листая ленту на телефоне, но по его напряжённой позе и отсутствующему взгляду было ясно — его мысли витали далеко отсюда. Кайл молча смотрел в окно на огни города, его тёмные глаза были полны безмолвной ярости. Алан, обычно неугомонный, сидел, задумчиво вертя в пальцах зажигалку.

Я не могла усидеть на месте. Внутри всё звенело, как натянутая струна, готовая лопнуть. Картина с набережной — этот пустой, стеклянный взгляд Одри, её мёртвенная, неживая улыбка — стояла перед глазами, не давая покоя, выжигая душу.

— Мы что, совсем ничего не можем сделать? — мой голос прозвучал резко, срываясь на высокой, истеричной ноте. Я вскочила с кровати и заходила по комнате, мои шаги были отрывистыми, нервными. — Просто сидим и смотрим? Хоть что-то! Ну, пожалуйста! Давайте воплотим мой план! Любой план!

Я остановилась прямо перед Лео. Он сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, его поза выражала полнейшую отрешённость. Но я видела, как сжаты его кулаки — до белизны костяшек.

— Пусть Лео... — я выдохнула, обращаясь уже ко всем, но не сводя с него глаз. — Пусть хоть кто-то из вас предложит ей это... это «качать»! Не они! Ты! — я ткнула пальцем в его направлении, голос дрожал. — Скажешь, что будешь давать ей свою кровь. Перебьёшь их влияние! Может, она очнётся, опомнится! Может, она пойдёт на это, лишь бы выбраться из их лап!

Я впилась в его лицо взглядом, пытаясь найти в этих потухших глазах хоть искру, хоть намёк на ответ. Хочет ли он ещё её вернуть? Или он уже смирился, сгорел дотла, сдался?

Лео медленно, будто через силу, поднял голову. Его глаза, обычно такие живые и насмешливые, были пустыми, как выгоревшие угли. Но глубоко в этой пепельной пустоте тлела одна-единственная, зловещая искра. Не надежды. Нет. Мести. Голода до действия. Любой ценной.

— Она не пойдёт, — его голос прозвучал хрипло, будто он долго не пользовался им. — Она уже не та. Она боится их. Боится их гнева. Боится, что они сделают с нами. Или с тобой.

— Но мы можем защитить! — воскликнула я, и в голосе моём зазвенели слёзы. — Мы же...

— Нет, — резко, как удар хлыста, перебил Вайш. Он сидел на подоконнике, его лицо было скрыто в тени, но я чувствовала на себе тяжесть его взгляда. — Мы не можем. Не здесь. Не сейчас. Они не нападут открыто. Они будут давить. Травить. Шантажировать. И она это знает. Она уже в их системе. По уши.

— Так что, просто сидеть и смотреть?! — я почти закричала, чувствуя, как ком отчаяния подкатывает к горлу. — Смотреть, как они её убивают?!

— Нет, — неожиданно твёрдо и тихо произнёс Лео. Он поднялся с пола. Весь его вид, его осанка изменились. Из сломленного, обессиленного юноши он снова превращался в того, кем был — сильного, решительного хищника. — Не смотреть. Ждать.

— Ждать? — скептически, почти с презрением фыркнул Итен, не отрываясь от экрана. — Пока они из неё всю жизнь не высосут? Пока не оставят от неё одну оболочку? Блестящий план.

— Ждать их ошибки, — продолжил Лео, игнорируя его. Его взгляд, тяжёлый и острый, как отточенная сталь, встретился с моим. В нём была та же ярость, что пылала и во мне, но не хаотичная, а холодная, выверенная, подконтрольная. — Они самоуверенны. Они уже расслабились. Думают, что победили. Рано или поздно они допустят оплошность. Проявят слабину. Вот тогда мы и нанесём удар.

— И что? Украдём её? — спросил Алан, скрестив руки на груди. Его голос был лишён обычной насмешки, лишь деловая концентрация.

— Если придётся, — безразлично пожал плечами Лео. — Но сначала... Нужно найти то, что держит её. Кроме крови. Найти крючок. Шантаж. Угрозы. Её самое слабое, самое больное место. И бить. Точно в него.

Он говорил спокойно, методично, и от этого его слова звучали в сто раз страшнее любой истерики. Это был не порыв отчаяния. Это был стратегический расчёт. Мрачный, циничный, но единственно возможный план.

Я смотрела на него, на это новое, холодное и решительное воплощение моего друга, и понимала — он не сдался. Он просто перегруппировался. Он загнал свою боль и ярость так глубоко внутрь, что они превратились в алмазную твердыню. И эта холодная, выстраданная решимость была куда страшнее и, возможно, эффективнее моего горячего, но беспомощного отчаяния.

— Я не буду ждать, — прошептала я, и голос мой дрогнул, но теперь в нём слышалась не только боль, но и вызов. Я сделала резкий шаг к двери. — Мне плевать на их правила, на их игры! Я не могу просто сидеть сложа руки, пока они...