Алый свет Вегаса.

Всё оказалось невыносимо сложным. Та простая, ясная ярость, что рвалась наружу в буфете, уперлась в непробиваемую стену реальности. Чёртов университет с его расписанием, людьми, правилами и вездесущими глазами стал нашей тюрьмой, позолоченной клеткой, в которой мы были вынуждены наблюдать за тем, как Одри медленно, но неотвратимо угасает, превращаясь в чужую, искаженную версию самой себя. До конца учебного года — этой условной, мучительной черты, за которой маячила призрачная возможность действовать, — оставалось пять долгих, мучительных месяцев. Пять месяцев, в течение которых мы могли лишь смотреть, стиснув зубы до хруста, как они методично калечат её душу и тело, а мы бессильно наблюдаем с другого берега пропасти.

С того разговора в буфете, где впервые прозвучало страшное слово «качают», прошёл месяц. И мы видели, как меняется Одри. Необратимо и пугающе. Её резкость, всегда бывшая частью её характера, стала ядовитой, колючей, направленной против нас. Её смех — громким, истеричным, неестественным, он резал слух и заставлял сжиматься сердце. А в её когда-то ясных голубых глазах поселился лихорадочный, нездоровый блеск, будто кто-то подменил её внутренний огонь на дешёвый электрический разряд. Она ускользала от нас с каждым днём, и это бессилие, эта невозможность протянуть руку и вытащить её, съедало изнутри, оставляя после себя лишь выжженную пустыню отчаяния.

Я сидела с Вайшем в его комнате, укутавшись в мягкий, тёплый плед, который пах им — карамелью, холодным ветром и чем-то неуловимо древним. На проекторе мерцали кадры очередного ужастика — кто-то кричал, скрипели половицы, нарастала тревожная, давящая музыка. Но для меня это был лишь белый шум, фон для моего внутреннего ада. Я смотрела в одну точку на стене, погружённая в пучину собственных мыслей, вновь и вновь прокручивая бесплодные, ведущие в тупик попытки найти выход, лазейку, хоть какую-то надежду.

Вайш сидел рядом, откинувшись на груду мягких, темных подушек. Он не смотрел на экран. Его взгляд, тяжёлый, пристальный и всевидящий, был прикован ко мне. Он видел моё напряжение в сведенных плечах, читал в моих глазах немое отчаяние и чувствовал мелкую дрожь в моих пальцах, сжимавших край пледа.

Когда на экране раздался особенно оглушительный, пронзительный визг, я вздрогнула, но не от фильма — от собственных тревог, вырвавшихся, наконец, наружу сквозь тонкую плёнку самоконтроля.

Вайш молча, с одной плавной, точным движением, протянул руку и выключил проектор. Комната погрузилась в гулкую, плотную тишину, нарушаемую лишь громким, предательским биением моего сердца.

— Хватит, — его голос прозвучал тихо, но с той властной интонацией, что не терпела возражений. — Тебя здесь нет. Твои мысли, твоя боль — они там, в коридорах, возле неё. Они съедают тебя заживо, Хлоя. А мне нужна ты тут. Сейчас. Со мной.

Я обернулась к нему, и моё лицо, должно быть, было искажено всей накопленной за месяц болью, беспомощностью и немой яростью.

— Я не знаю, что делать, Вайш, — выдохнула я, и голос мой предательски дрогнул, срываясь на шепот. — Я каждый день смотрю на неё и вижу, как тает, как исчезает та Одри, которую я знала. Та, с которой мы смеялись до слёз. И мы... Мы просто сидим и смотрим? Ждём, пока они её полностью уничтожат, превратят в свою марионетку? Я не могу больше этого выносить.

Он не стал предлагать пустых, сладких утешений. Не стал в сотый раз перебирать наши безумные, невыполнимые планы. Он просто распахнул объятия. Я придвинулась к нему, как тонущий к спасительному берегу, и уткнулась лицом в его плечо, вдыхая знакомый, успокаивающий запах, который был моим личным наркотиком. Его руки обвили меня, а длинные, прохладные пальцы принялись медленно, гипнотизирующе водить по моей спине, растворяя узлы напряжения, разминая застывшие мышцы.

— Мы не просто ждём, — тихо, но очень чётко проговорил он, его губы коснулись моего виска, и это прикосновение было прохладным и живительным. — Мы наблюдаем. Мы ищем слабину в их броне. Их ошибку. Малейшую оплошность, недосмотр. Они самоуверенны, они играют с ней, как кошки с мышкой. Рано или поздно они допустят промах. И мы будем там, чтобы его использовать.

— А если нет? — прошептала я, прижимаясь к нему ещё сильнее, словно пытаясь найти в его твёрдом, надежном теле опору для своего разбитого мира. — Если они идеальны в своей грязи? Если мы не успеем?

— Тогда мы действуем в последнюю ночь. Когда последний студент разъедется, и кампус опустеет. Когда не будет лишних глаз и свидетелей. — Его голос был холоден, твёрд и неумолим, как закалённая сталь. В нём не было сомнений. — Но мы действуем. Я обещаю тебе это. Мы заберём её. Любой ценой.

Он не сказал «всё будет хорошо». Он дал мне нечто большее — свою непоколебимую, древнюю уверность и готовность идти до конца, до самого края. И в тишине его комнаты, в безопасности его объятий, моя паника, клокотавшая внутри, начала медленно отступать, сменяясь усталой, но выкованной из стали решимостью.

Я подняла голову и нашла его губы своими. Сначала это был робкий, ищущий поцелуй, попытка найти забвение, укрыться от боли в его прикосновении. Но затем что-то внутри перещелкнулось. Всё накопленное за месяц отчаяние, страх, ярость и горечь вырвались наружу единым вихрем, превратившись в жгучую, ненасытную потребность чувствовать, а не думать, жить, а не выживать.

Мой поцелуй стал жадным, почти яростным. Я впивалась в него, чувствуя, как он на мгновение замирает от неожиданности, но затем его ответ становится таким же диким, властным и всепоглощающим. В нём была та же тёмная, клокочущая энергия, что бушевала и во мне.

Я сбросила с себя плед. Прохладный воздух комнаты обжёг кожу, но внутри меня пылал огонь, требовавший выхода. Мои руки скользнули под его мягкую футболку, ладони прижались к прохладной, гладкой коже его спины, ощущая под пальцами игру мощных, живых мышц. Я рванула ткань вверх, и она бесшумно соскользнула на пол, как тень.

Я исследовала его тело руками, с жадностью вслепую, впитывая каждую линию, каждый рельефный изгиб, пытаясь через это прикосновение убедиться в его реальности, в том, что мы здесь, вместе, живые и настоящие, вопреки всему хаосу и тьме, бушующим за стенами этой комнаты.

Его дыхание стало глубже, и его собственные руки пришли в движение, срывая с меня одежду, стирая последние преграды между нами. В этом полумраке не было вампиров и людей, не было угроз и неминуемых потерь. Была только эта первобытная жажда, это животное, искреннее стремление слиться воедино, забыться, ощутить жизнь на самом её пике, доказать себе, что мы ещё живы.

Он скинул с меня всё, затем освободился сам. Мы не пошли на кровать. Мы остались на полу, на мягком пледе, в хаосе сброшенной одежды. Он лёг на спину, притянув меня к себе. Его руки скользнули по моим бокам, властные и в то же время невероятно бережные.

— Я хочу видеть тебя над собой, Хлоя, — проговорил он, и его голос был низким, хриплым от сдерживаемого желания. В нём звучала не просьба, а сокровенное, интимное повеление. — Хочу видеть твоё лицо. Хочу видеть, как ты меня хочешь.

Я послушно осела на него, с тихим, сдавленным стоном ощущая, как он медленно, неумолимо, до самого предела, заполняет меня, стирая все мысли, кроме одной — он. Его руки легли на мои бёдра, большие пальцы провели по нежной, чувствительной коже с внутренней стороны, заставляя меня вздрогнуть и выгнуться. Затем его ладони скользнули выше, к талии, обхватывая её, чувствуя каждое моё движение, каждый вздох.

Он смотрел на моё тело, на грудь, вздымающуюся в такт учащённому, сбившемуся дыханию, на напряжённый, податливый живот. Его взгляд был тяжёлым, физическим, почти осязаемым, словно прикосновение. Он медленно, почти лениво облизал губы — чисто животный, инстинктивный жест голода — и поднял глаза на меня. И тогда я увидела.

Его глаза. Они снова налились тем самым алым светом, тёмным и глубоким, как раскалённые угли на дне древней пещеры. Но сейчас это не пугало. Это завораживало, гипнотизировало. Это была сама суть его, та дикая, необузданная сила, что всегда пряталась под маской холодного спокойствия и интеллекта. Запах карамели стал гуще, слаще, опьяняюще-пряным, витая в воздухе между нами, как плотное, дурманящее облако, окутывающее нас обоих.

Я начала двигаться. Сначала медленно, неуверенно, привыкая к новому углу, к новой, шокирующей глубине, в которой тонуло всё моё существо. Но скоро тело само нашло свой, первобытный ритм, и я задвигалась быстрее, чувствуя, как волны нарастающего удовольствия разливаются тёплой, густой лавой по жилам. Я выгнулась, запрокинув голову, и из моих губ вырвался глубокий, прерывистый, ни на что не похожий стон.

Его руки перешли на мои ягодицы, крепко, почти болезненно сжали их, помогая мне двигаться, направляя мои толчки, задавая новый, более интенсивный темп. И тогда он сам начал встречать их мощными, точными, отточенными движениями бёдер. Наши ритмы слились в один — яростный, неистовый, идеально синхронный танец двух тел, ставших одним целым.

Я застонала громче, уже не в силах и не желая сдерживаться, и посмотрела на него сверху вниз. Он не отводил взгляда. Его алые, пылающие глаза были прикованы к моему лицу, ловя каждую гримасу наслаждения, каждую тень удовольствия, каждую эмоцию, что проносилась в моём взгляде. В этом взгляде была не просто страсть. В нём была полная, всепоглощающая концентрация, как будто в этот миг для него не существовало во всей вселенной ничего, кроме меня — моего тела, моего дыхания, моего экстаза. И это осознание заставляло кровь пульсировать в висках, а удовольствие становиться почти болезненным, невыносимо острым.

Его ноги упёрлись в пол, давая ему мощный, несокрушимый упор. Он замер на мгновение, полностью зафиксировав меня в своём властном захвате, а затем начал двигаться сам. Глубокие, мощные, уверенные толчки снизу вверх, заставляя меня опускаться навстречу каждому его движению, проникающему в самую мою суть. Наши тела встретились в идеальном, яростном, разрушающем все преграды ритме.

— Вот так, Хлоя. Двигайся вот так, — его шёпот прозвучал низко, хрипло, полный тёмного одобрения и не скрываемого, животного наслаждения.

Я послушалась, полностью отдавшись его руководству, его силе. Теперь мы двигались как единый, слаженный механизм, сотканный из плоти, страсти и того самого тёмного, необъяснимого влечения, что навеки связывало наши судьбы. Он прижимал меня к себе так сильно, будто пытался впитать в себя, стереть любые границы между нами, растворить меня в себе.

— Блять. Я хочу чувствовать всю тебя, — его голос сорвался на рычание, глухое и властное. Он прижал меня ещё ближе, почти пригвоздив к себе, стирая последние крохи воздуха между нашими телами. — Всю. До последней клеточки. До самой глубины души.

Я легла грудью на его грудь, чувствуя под щекой ровный, неспешный, но невероятно мощный стук его сердца — сердца, что билось в такт моему. Он не прекращал двигаться, его толчки становились всё глубже, всё властнее, отзываясь эхом в каждой частичке моего существа, в каждой запутанной мысли.

— Мне мало, — прохрипел он вдруг, и в его голосе зазвучала та самая древняя, ненасытная жажда, что была частью его природы. В одно мгновение он перевернул нас, оказавшись сверху, нависая надо мной своей тенью, своей силой, своей первобытной красотой.

Его рука скользнула вниз, подняла мою ногу и закинула ему на плечо, открывая меня ещё больше, делая беззащитной и податливой. Вторую ногу он отвёл в сторону, полностью завладев моим телом, контролируя каждый его сантиметр, каждое движение. Поза была безжалостной, доминирующей, но в ней не было жестокости — только чистейшая, животная интенсивность и желание проникнуть в самую суть.

И он снова вошёл в меня. Уже под новым, шокирующим углом, с новой, почти невыносимой глубиной. Я вскрикнула, но это был крик не боли, а потрясения от этой всепоглощающей полноты, от этого ощущения, что он проникает не только в мое тело, но и в душу. Он начал двигаться — неистово, яростно, безудержно, как стихия.

Я застонала, запрокинув голову, впиваясь пальцами в мягкий плед подо мной. Весь мир сузился до этих ослепляющих ощущений его тела внутри меня, его алого, пылающего взгляда, прикованного к моему лицу, и его тяжёлого, прерывистого дыхания. Он смотрел на меня, как на долгожданную добычу и как на божество одновременно, и в этом двойственном взгляде была вся суть его — и древнего вампира, и мужчины, который выбрал меня среди всех.

Я видела, как его губы приоткрылись в беззвучном, но оттого не менее грозном рыке. И тогда я увидела их. Впервые так близко, так явно, без тени сокрытия. Его клыки. Два острых, идеальных, смертельно-красивых клыка, выступающих из-под верхней губы. Они казались почти фарфорово-белыми в полумраке комнаты, и вид их вызвал странную, двойственную реакцию — леденящий душу, первобытный страх и дикую, запретную, всепоглощающую волну возбуждения, ударившую прямо в низ живота, заставившую всё внутри сжаться в сладком предвкушении.

— Вайш, — мои слова были больше похожи на стон, когда он вошёл в меня особенно глубоко и властно, задевая какую-то потаённую, неведомую до сих пор струну. — Ты хочешь пить?

— Да, — это было не признание, а сдавленное, животное рычание, полное такой голодной, ненасытной жажды, что по моей коже побежали ледяные мурашки, смешиваясь с жаром желания.

Я не раздумывала. Не было места страху или сомнениям. Был только он, я и эта всепоглощающая, иррациональная потребность отдать ему всё. Всё, что у меня есть. Всё, что я есть. Стать частью его не только в страсти, но и в этой тёмной, запретной стороне его сущности.

Я наклонила голову, подставляя ему шею, открывая самое уязвимое место, где под тонкой кожей пульсировала живая, горячая кровь. Этот жест был высшим актом доверия, полного принятия и кульминацией нашего слияния.

— Я разрешаю, — выдохнула я, и мои слова прозвучали тихо, но абсолютно чётко, как самая главная клятва в моей жизни.

Он не заставил себя ждать. Он наклонился, его губы коснулись моей кожи — сначала почти нежно, исследуя, влажный кончик языка провёл по тому месту, где под кожей билась жизнь, заставляя меня содрогнуться от щекочущего, сладкого предвкушения. А затем...

Острая, пронзительная, молниеносная боль. Быстрая, как укол раскалённой иглы, но гораздо глубже, до самых костей. Я вздрогнула всем телом, непроизвольный крик застрял в горле. Его клыки вошли в мою плоть с хирургической точностью и нечеловеческой, неумолимой силой.

Но боль почти мгновенно сменилась странным, быстро распространяющимся теплом. Он не прекращал двигаться, его ритм стал ещё более неистовым, почти яростным, синхронизируясь с глубокими, мерными, убаюкивающими глотками. Я чувствовала, как что-то уходит из меня, жизнь, энергия, но вместе с тем что-то другое, тёмное, сладкое и опьяняющее, разливается по венам, наполняя меня изнутри новой, незнакомой силой.

Это было жутко. Это было прекрасно. Это было полное, тотальное слияние. Боль и наслаждение, страх и экстаз, жизнь и не-жизнь — всё смешалось в один ослепляющий, оглушительный вихрь, уносящий прочь все границы и сомнения. И я, запрокинув голову, отдалась ему полностью, с тихим, сдавленным стоном, который был и болью, и согласием, и мольбой, и благодарностью.

Я кончила, и моё тело взорвалось спазмами невыразимого, всесокрушающего наслаждения, волны которого смыли все мысли, все страхи, оставив лишь чистое, ослепительное ощущение бытия. Почти сразу же, с низким, сдавленным, победным стоном, закончил он, его тело на мгновение застыло в наивысшем напряжении, а затем обмякло на мне, тяжелое и удовлетворенное.

Он осторожно, с нежностью убрал клыки из моей шеи, и боль тут же сменилась приятным, пульсирующим теплом. Его язык, мягкий и влажный, тщательно, почти ласково облизал ранки, запечатывая их, а затем он нежно, с какой-то почтительной нежностью поцеловал то место, оставив лёгкое, прохладное прикосновение.

— Моя помидорка, — прошептал он, его голос был хриплым от недавнего напряжения и переполнявших его глубочайших эмоций.

— Твоя, — я слабо улыбнулась, чувствуя, как по телу разливается блаженная, сладкая истома, а мир плывёт в лёгком, приятном тумане. — Всегда твоя.

Но покой длился недолго. В его глазах, всё ещё светящихся алым, как закатное небо после бури, вспыхнула новая, тёмная искра — голодного, собственнического инстинкта, желание, граничащее с одержимостью, пометить, присвоить, сделать своей навсегда.

— Я хочу покусать тебя везде, — прошептал он хрипло, и в его голосе звучала не просьба, а простая, неоспоримая констатация факта. Он хотел этого. Он жаждал этого. И он это сделает.

Я просто кивнула, не в силах и не желая сопротивляться. В этот момент его дикое, первобытное желание было и моим собственным. Я хотела принадлежать ему полностью, без остатка.

И тогда укусы посыпались один за другим. Он не спешил, каждый раз находя новое, нетронутое, особенное место. Его губы касались кожи, язык проводил по ней, подготавливая, а затем острые, точные клыки вонзались, делая быстрый, короткий, но насыщенный глоток. Шея, плечи, ключицы... Каждый укус был похож на укол раскалённой иглы, мгновенно сменяющийся волной тепла и странной, сладкой, расслабляющей слабости. Грудь... Я вскрикнула, когда его зубы сомкнулись на нежной, чувствительной коже, но это был крик не только боли, но и невероятного, обострённого до предела возбуждения, заставившего всё тело содрогнуться.

Он переместился ниже. Запястье. Он облизал его, как бы пробуя на вкус, изучая рисунок вен, а затем впился с тихим, удовлетворённым вздохом. Его губы скользнули по моему животу, язык оставил влажную, горящую дорожку, от которой я выгнулась, издав сдавленный, прерывистый стон.

И тогда его лицо оказалось между моих ног. Он положил мою ногу себе на плечо, открывая меня полностью, делая беззащитной и невероятно возбужденной. Его алые, пылающие глаза поднялись на меня, полные того самого древнего голода и, странным образом, безграничного обожания. И затем он вонзился клыками в нежную, трепетную кожу внутренней стороны бедра.

Я застонала — долго, громко, почти рыдая, вцепляясь пальцами в его волосы. Боль была острой, пронзительной и живой, но смешанной с таким мощным, пульсирующим зарядом чистого наслаждения, что я почувствовала, как новая, ещё более сильная, сокрушительная волна экстаза накрывает меня с головой. Он пил, и каждый его глоток отзывался во мне огненной волной, стирая последние границы между болью и экстазом, между мной и им, между жизнью и чем-то большим. Я была его. Полностью. Без остатка. И в этом не было ничего, кроме пьянящего, всепоглощающего, абсолютного блаженства и чувства дома.

Он приподнялся, отрываясь от моей кожи. Его алые глаза были тяжёлыми, наполненными той самой древней, дикой нежностью, что одновременно пугала и манила, как бездна. Он провёл языком по своим губам, смахивая последнюю капельку моей крови, а затем, не отводя от меня своего пламенеющего взгляда, приложил острие своего клыка к собственной нижней губе.

Лёгкое, почти невесомое движение. На его губе выступила крошечная, идеальной формы капля крови. Не алая, как моя, а тёмная, почти чёрная в тусклом свете комнаты, густая, тягучая и медлительная.

Он наклонился ко мне и поцеловал меня. Это был не просто поцелуй. Это было ритуальное действие, акт величайшей близости и доверия. Его губы, солёные от моей крови, прижались к моим, и я почувствовала тёплый, металлический, но сладковатый вкус его сущности на своём языке.

— Выпей чуть-чуть, — прошептал он, не отрываясь от моих губ, его слова были влажными, гулкими и невероятно интимными. — Слабость уйдёт. Ты почувствуешь себя сильнее.

Я послушалась, движимая инстинктом и полным, безоговорочным доверием к нему. Я приоткрыла рот, всасывая его кровь. Её вкус был не таким, как я ожидала. Он не был отталкивающим или просто железным. Он был... сладким. Холодным, обволакивающе-сладким, с явным, доминирующим, узнаваемым привкусом карамели. Та самая карамель, что всегда витала вокруг него незримым шлейфом, теперь была на моём языке, внутри меня, вливалась в меня густой, прохладной, живительной волной.

И он был прав. Слабость, лёгкое головокружение и приятная истома, последовавшие за потерей крови, стали быстро отступать, словно смытые этим странным, эликсироподобным нектаром. Их сменила новая, странная энергия — острая, ясная, слегка пьянящая, обостряющая все чувства. По телу разлилось приятное, согревающее тепло, смешанное с освежающим холодком, а мир вокруг заиграл новыми, невероятно яркими и чёткими красками. Я чувствовала всё сильнее, острее — каждое движение воздуха на коже, каждый отдалённый звук за окном. И самое главное — я чувствовала его. Его присутствие, его сущность внутри себя, как прочную, неразрывную нить. Это было пугающе, необъяснимо и невероятно интимно.

Он застонал, низко и глубоко, когда я сделала ещё один, чуть более жадный, исследовательский глоток. Звук был похож на смесь острой боли и высшего наслаждения, словно я касалась самой сокровенной, уязвимой сути его существа. Затем он мягко, но твёрдо отстранился, разрывая поцелуй. На его губе всё ещё виднелась крошечная ранка, но она уже затягивалась с поразительной, сверхъестественной скоростью.

— Слишком много тоже не пей, — прошептал он, его голос был хриплым от пережитых эмоций, а в алых глазах плескалась тень искренней тревоги, смешанной с тёмной, удовлетворённой страстью. — Это цепляет. Сильнее любого наркотика. Станешь зависимой, как Одри. Я не хочу этого для тебя. Никогда.

— Хорошо, — сразу же, без колебаний кивнула я, понимая всю серьёзность его предупреждения. От одной лишь мысли стать такой же, как она сейчас — потерянной, чужой, управляемой, по спине пробежал леденящий холодок. Я прикоснулась к его щеке, ощущая под пальцами прохладу его кожи. — Я люблю тебя. Знаешь?

— Знаю, — он улыбнулся, и это выражение было таким мягким, таким глубоко человечным и любящим, что моё сердце сжалось от переполнявшей его нежности. Его пальцы нежно, почти с благоговением провели по моим спутанным волосам. — И я тебя люблю, моя хорошая. Моя храбрая, моя единственная.

Затем мой взгляд упал на его глаза. Они всё ещё светились ровным, мягким алым светом, как тлеющие угли в камине долгой зимней ночью.

— А скажи мне, — начала я осторожно, боясь нарушить хрупкость момента, но желая понять его до конца. — Ты контролируешь свои глаза? Этот свет? Или это само происходит, помимо твоей воли?

— Контролирую, — ответил он просто, без тени высокомерия. — Почти всегда. Это как дыхание. Можно задержать, можно ускорить, можно дышать ровно. Можно позволить природе взять верх, когда сила или эмоции слишком сильны. Но контроль есть. Всегда.

Я задумалась на секунду, прежде чем высказать своё, возможно, самое сокровенное и странное желание, рождённое в глубине этого невероятного вечера.

— Можешь их не контролировать? — попросила я тихо, почти шёпотом. — Когда мы вдвоём. Вот так. Я хочу видеть... Тебя настоящего. Всего. Без масок. Без этой плёнки контроля. Даже вот эти, — я легонько, с нежностью коснулась пальцем его века, чувствуя подушечкой шелковистость кожи и исходящее от глаза лёгкое тепло.

Он замер, изучая моё лицо с невероятной интенсивностью. В его взгляде читалось лёгкое, искреннее удивление, смешанное с чем-то глубоким, невыразимым — может быть, надеждой, может быть, страхом.

— Ты уверена? — его голос прозвучал ещё тише, почти беззвучно. — Это не всегда красиво, Хлоя. Это не романтичное свечение. Это голод. Это тьма. Это та самая древняя сущность, то, что я есть на самом деле, без прикрас и условностей.

— Я уверена, — выдохнула я, глядя прямо в его уже горящие глаза. — Я хочу всего тебя. И свет, и тьму. Особенно тьму. Потому что это тоже ты. И я люблю всё это в тебе.

Он медленно, почти торжественно кивнул, и тогда я увидела, как это происходит. Это было не резкое, пугающее изменение. Это было как медленное растворение, схождение покровов. Та маска спокойствия, контроля и человечности, что обычно скрывала его истинную, дикую природу, медленно, но верно сползла, растаяла в воздухе. Его глаза... Они не просто засветились ярче. Они стали глубже. Темнее, бездоннее. Алый цвет в них стал более интенсивным, почти кровавым, живым, а зрачки сузились, стали больше похожи на зрачки настоящего хищника, высматривающего добычу в кромешной тьме. В них не осталось ничего от того парня, с которым я встречалась. Только древняя, бесконечная глубина, первобытный голод и та самая неукротимая, пугающая сила, что пугала и притягивала одновременно.

И это был он. Настоящий. Весь. Без прикрас и защитных слоёв. И в этот миг я не чувствовала ни капли страха. Только безмерное благоговение, щемящую нежность и странное, всепоглощающее чувство близости, которого никогда раньше не испытывала. Он доверил мне себя. Всего. Без остатка.

Я прикоснулась к его лицу, и он прикрыл глаза, прижавшись щекой к моей ладони.

Мой Вайш. Настоящий. И навсегда мой.