28. Метка.
Мы пробирались по главному коридору университета, к буфету, как корабль сквозь штормующее море. Наша группа — я, Вайш, Алан, Лео, Итен, Кайл — была незыблемым островком в этом бурлящем, галдящем потоке студентов. Алан, с присущим ему огнем, что-то рассказывал, размахивая руками, рисуя в воздухе невидимые картины. Итен вяло ухмылялся его пылу, а Кайл лишь молча кивал, его спокойствие было полной противоположностью аланской экспансии. Вайш шел рядом со мной, его высокий, подтянутый силуэт был щитом между мной и миром. Его плечо время от времени касалось моего, легкое, мимолетное прикосновение, но после вчерашних бурь и внутренних ураганов оно действовало успокаивающе, как якорь.
И тут я увидела их.
Одри. Ее розовые волосы были ярким, неестественным пятном в полумраке коридора, у стены, где сходились тени. Но не это заставило мое сердце резко сжаться, застыть и провалиться в бездну. Рядом с ней, образуя тесное, почти интимное кольцо, стояли Грей, Дэмис и Эрман. Грей что-то говорил ей, наклонившись так близко, что его губы почти касались ее волос, а на его лице играла та самая сладковатая, ядовитая улыбка, от которой по спине бежали мурашки. Дэмис дремал, прислонившись к стене, с видом древнего, уставшего от мира идола, а Эрман смотрел на Одри с плохо скрываемым, хищным любопытством, словно рассматривал диковинную бабочку, попавшую в его сеть.
Я застыла на месте, будто вросла в каменный пол. Краем глаза я уловила, как Лео резко остановился, словно наткнувшись на невидимую стену. Все его тело напряглось, стало твердым и упругим, как сжатая пружина. Его взгляд, обычно такой живой, насмешливый и теплый, стал острым, обледеневшим, полным немой, кипящей ярости. Он смотрел на эту картину, и казалось, воздух вокруг него начинал вибрировать, закипать от сконцентрированной ненависти.
Без единой мысли, повинуясь лишь слепому, отчаянному порыву, я резко рванула вперед. Вайш инстинктивно протянул руку, чтобы остановить меня, его длинные пальцы едва коснулись моего локтя, легкое, вопросительное прикосновение.
— Хлоя... — его голос, обычно такой ровный, прозвучал тревожно.
— Отвали! — я резко, почти грубо дернула рукой, сбрасывая его прикосновение, как назойливую ветку, и продолжила идти, не оборачиваясь, чувствуя, как гнев и страх комком подкатывают к горлу.
Я подошла к ним вплотную и, не церемонясь, схватила Одри за запястье. Кожа под моими пальцами была холодной, почти ледяной.
— Одри! — прошипела я, и мой голос прозвучал резко, почти грубо, перекрывая гул толпы. Он был полон того страха, который я пыталась задавить своей яростью.
Она вздрогнула и обернулась ко мне. Ее голубые, как летнее небо, глаза были широко раскрыты, но в них не было и тени прежнего страха. Было что-то другое — растерянность, смущение, а может быть, даже досада, что ее прервали в самый интересный момент. На ее щеках играл легкий, неестественный румянец.
— Хлоя? — произнесла она, и в ее голосе слышалось неподдельное, почти раздраженное недоумение. Она попыталась мягко, но настойчиво высвободить руку, но я сжала пальцы крепче, чувствуя под ними тонкие, хрупкие косточки.
Грей медленно, с театральной неспешностью выпрямился, его карие глаза скользнули с Одри на меня, и на его губах расплылась та самая ухмылка, полная торжествующего, ядовитого злорадства. Он получил то, что хотел. Эрман фыркнул, коротко и презрительно, а Дэмис даже не пошевелился, будто все происходящее было достойно лишь его полного равнодушия.
Я стояла, держа за руку свою лучшую подругу, и смотрела в ее глаза, пытаясь найти в них того человека, с которым делилась всем всего пару дней назад. Но между нами уже висела невидимая, плотная стена, и по ту сторону ее стояли они. Трое, которые знали, как раскалывать миры, играя на самых темных струнах человеческой души.
— Ты что с ними делаешь?! — я дернула её на себя, пытаясь оттащить от этой троицы, от их ядовитого, разлагающего влияния. Мои пальцы впились в ее руку. — Ты с ума сошла?! Опомнись!
Одри резко, с силой вырвала руку. Ее лицо, обычно такое милое и открытое, исказилось гримасой раздражения и чистой, неподдельной злости. Голубые глаза, обычно такие ясные, сверкали сейчас холодным, чужим огнем.
— Что тебе вообще надо? — она бросила это сквозь сжатые зубы, смотря на меня свысока, как на назойливую, надоедливую муху. — Отстань от меня, Хлоя. Не лезь не в свое дело. Ты ничего не понимаешь.
Я замерла, словно получила удар в солнечное сплетение. Это был не просто отпор. Это было отторжение. Полное, безоговорочное и публичное. Воздух перестал поступать в легкие, в висках застучало. Это слово — «отстань» — повисло между нами, тяжелое и остроконечное, как отточенный нож, готовое пронзить насквозь.
— Одри, угомонись! Одумайся! — вырвалось у меня, голос сдавленный, прерывистый. Я все еще пыталась достучаться, вернуть ту подругу, которую знала. Это же не она. Это не могла быть она, это какой-то кошмарный сон.
Ее рука — та самая, что только что вырвалась из моей хватки — резко, с размаху взметнулась в воздухе. Быстро, точно, без тени сомнения.
Шлепок.
Громкий, звонкий, унизительный, раздавшийся в внезапно наступившей тишине.
Белая, обжигающая боль расцвела на моей щеке. Голова непроизвольно отшатнулась от силы удара. В ушах зазвенело, поплыли круги. Я стояла, онемев, не в силах пошевелиться, не в силах поверить в происходящее. Просто смотрела на нее широко раскрытыми, полными слез глазами, в которых отражалось ее разгневанное, абсолютно чужое лицо.
Одри. Моя Одри. Та, с которой я делила секреты, смеялась до слез, пряталась от дождя под одним зонтом, плакала у меня на плече. Она ударила меня. Прямо по лицу. При всех.
Позади нее Грей издал тихий, довольный звук, похожий на шипение сытой кошки. Эрман ухмыльнулся еще шире, а Дэмис, казалось, даже приоткрыл один глаз, на мгновение окинув меня безразличным, пустым взглядом.
А я все стояла, прижимая ладонь к горящей, пылающей щеке, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки от осознания того, что только что произошло. Что-то внутри оборвалось, порвалось навсегда. Что-то важное, хрупкое и безвозвратное. И в образовавшуюся пустоту хлынул только леденящий душу ужас и горькое, беспомощное, всепоглощающее недоумение.
Я стояла, прижимая ладонь к пылающей щеке. Боль была не столько физической, сколько душевной — острой, унизительной, разъедающей. Но сквозь шум в ушах и накатившие предательские слезы я смотрела на нее. На ее разгневанное, искаженное неприязнью лицо, которое казалось теперь чужим, маской, надетой неведомым актером.
— Ты... — мой голос сорвался, стал тихим, почти беззвучным шепотом, но каждое слово в нем было отточенным, как лезвие, и ядовитым, как их улыбки. — Ты отталкиваешь Лео, кричишь на него, говоришь, что он монстр, что он опасен...
Я сделала шаг вперед, не обращая уже никакого внимания на торжествующую ухмылку Грея и насмешливый, оценивающий взгляд Эрмана. Весь мир сузился до нее, до нас и до этой страшной правды.
— Ты кричишь на меня, что они — чудовища, что они врут и манипулируют, что от них надо бежать... — мой шепот стал громче, в нем зазвучали хлесткие, обвиняющие нотки, в которых плескалась вся моя боль. — Ты боялась их угроз, их взглядов, ты дрожала от одного их присутствия, говорила, что чувствуешь себя зверушкой!
Я остановилась прямо перед ней, глядя ей в глаза, пытаясь пробиться сквозь ту пелену гнева, гордыни и чего-то еще, чужеродного, что окутало ее, как паутина.
— А сейчас сама стоишь с этими тремя, — я кивнула в сторону Грея, Дэмиса и Эрмана, и мой голос дрогнул, наполнившись горьким, детским недоумением. — С теми, кто действительно опасен. Кто играет грязно, кто лжет и подставляет. Кто с самого начала хотел нас раскачать, поссорить, использовать, как пешек в своей игре. И ты... Ты позволяешь им это делать. Ты сама стала их оружием.
В моих словах не было злости. Только огромная, всепоглощающая боль и растерянность, чувство страшной потери. Я смотрела на свою лучшую подругу и не понимала, куда она подевалась. Куда делась та самая Одри, которая смеялась до слез, которая первая, не раздумывая, заступилась бы за меня перед кем угодно.
Теперь она стояла передо мной с каменным, непроницаемым лицом, но где-то в самой глубине ее глаз, сквозь завесу гнева, мелькнула тень — быстрая, как вспышка, — тень того самого, знакомого мне страха. Но она тут же погасла, задавленная новой волной упрямства, обиды и чего-то еще, какой-то внутренней слабости.
— Они не врут, — выдохнула она, но ее голос уже не был таким уверенным и твердым, каким был минуту назад. В нем слышалось сомнение, едва уловимая трещина. — Они... Они не такие, как вы.
Я просто покачала головой. Больше не было слов. Не было сил что-то доказывать, кричать, умолять. Пустота, звенящая и холодная, заполнила все внутри, выжигая остатки надежды. Я просто развернулась и пошла прочь. Спиной я чувствовала ее взгляд — гневный, растерянный, может быть, даже испуганный, — но не обернулась. Не было смысла.
Я прошла мимо своей группы, не глядя на них, сквозь строй их молчаливого шока и сочувствия. Просто двигалась вперед, к двери буфета, как автомат, запрограммированный на одно простое действие. Краем зрения заметила, как Лео сделал резкое, порывистое движение в сторону Одри, но Вайш молниеносно, с силой положил руку ему на плечо, сдерживая, удерживая на месте. Я не стала ждать, не стала разбираться. Я просто вошла в шумный, пахнущий кофе и сдобой буфет, где жизнь, казалось, текла по-прежнему.
Они вошли следом — Вайш, Алан, Кайл, Итен и Лео. Молчаливой, мрачной, сплоченной гвардией. Воздух вокруг нашей группы сгустился, стал тяжелым, густым и колючим, отталкивающим. Студенты, сидевшие за соседними столами, невольно поспешили отвести взгляды, почувствовав исходящую от нас опасную, негативную энергию.
Я на автомате подошла к стойке, взяла первое, что попалось под руку — бутылку холодной воды и какой-то безвкусный сэндвич, — и механически расплатилась. Пальцы плохо слушались, были ватными, нечувствительными.
Повернулась и села за первый свободный стол, спиной к залу, лицом к голой, безликой стене. Не хотела ни на кого смотреть, не хотела, чтобы кто-то видел мое заплаканное лицо, мое унижение. Прикоснулась пальцами к щеке — кожа все еще пылала, подушечки пальцев чувствовали жар и легкую, но явную припухлость.
Рядом послышалось движение, скрип стульев. Они молча расселись вокруг — Алан и Кайл напротив, их лица были серьезны, Итен — чуть поодаль, откинувшись на спинку стула, Лео — через стол, его взгляд был прикован к входной двери, будто он ждал, надеялся или боялся, что она сейчас войдет. Вайш сел рядом со мной, боком, заслонив меня от любопытных взглядов своей спиной, создав своим телом небольшую, но надежную зону уединения.
Он не стал ничего говорить. Не стал спрашивать «как ты». Он просто медленно, очень бережно, почти с благоговением приложил ладонь к моей пылающей щеке. Его пальцы были прохладными, почти холодными, идеальными для ожога — как физического, так и душевного.
Я зажмурилась, чувствуя, как по телу пробегает легкая, спасительная дрожь. Не от страха. От облегчения. От этого простого, безмолвного жеста глубокого понимания и безоговорочной поддержки. Он не пытался утешить словами, которые все равно были бы пустыми и ненужными. Он просто забрал часть боли, забрал жар унижения своим холодом, своим молчаливым присутствием.
Я сидела с закрытыми глазами, опираясь лбом на его твердое, надежное плечо, а он все так же молча держал ладонь у моей щеки, создавая между мной и враждебным, несправедливым миром маленький, но несокрушимый островок тишины и покоя. А вокруг кипела жизнь буфета, но до нас доносились лишь приглушенные, искаженные звуки, словно из-за толстого, звуконепроницаемого стекла.
— Они её пьют, — внезапно, резко и без всяких предисловий, бросил Итен. Он сидел чуть поодаль, откинувшись на спинку стула, и его карие глаза, обычно насмешливые, сейчас были сфокусированными, серьезными и острыми, как скальпель хирурга.
Все взгляды — мой, Вайша, Алана, Кайла, даже отвлеченный, горящий взгляд Лео — мгновенно устремились на него. Воздух за столом снова наэлектризовался, сгустился, но теперь уже по другой, гораздо более страшной причине.
— Откуда ты знаешь? — выдохнула я, чувствуя, как холодная змея страха заползает по спине. Моя собственная боль и обида мгновенно отошли на второй план, затмеваемые леденящим душу, ужасающим предположением.
Итен не сводил с меня взгляда, его лицо было маской беспристрастного аналитика. Он говорил спокойно, методично, как эксперт, констатирующий неутешительные факты.
— У неё глаза бегают. Слишком быстро, слишком нервно, не по-человечески. Это не просто волнение, это эффект. Шея чуть припухла, едва заметно. Видно, если смотреть с правой стороны. — Он сделал небольшую, тягучую паузу, давая нам осознать весь ужас сказанного. — Когда она ударила тебя, то волосы её отшатнулись, и я успел рассмотреть. Два прокола. Свежих. Аккуратных, почти стерильных.
Он произнес это последнее слово с легким, почти профессиональным, одобрением, и от этого стало еще страшнее, мерзостнее.
Я застыла, пытаясь переварить эту чудовищную информацию. Картинка, как пазл, сложилась в голове сама собой — ее неестественная раздражительность, ее холодность, ее внезапная, необъяснимая близость с Греем и его бандой... И эти проколы. На ее шее. Знак собственности, клеймо.
— Они её только пьют? — прошептала я, боясь услышать ответ.
— Качают, — безжалостно, не смягчая, сказал Итен. Он скрестил руки на груди, его поза была закрытой, окончательной. — Медленно. По чуть-чуть. Цель — не превратить, нет. Цель — подсадить. Сделать зависимой от самих ощущений, от их присутствия, от их крови. Чтобы она сама бежала к ним, просила, умоляла. Умная тактика. Грязная, отвратительная, но чертовски умная.
Лео издал низкий, сдавленный звук, похожий на рычание раненого зверя. Его кулаки сжались на столешнице так, что кости затрещали. Он смотрел в пустоту перед собой, но все его существо, каждая мышца были напряжены до предела, готовые в любой миг взорваться слепой, разрушительной яростью.
Вайш, все еще державший ладонь у моей щеки, медленно опустил руку. Его лицо стало абсолютно каменным, бесстрастной маской, но в его серых, глубоких как океан глазах зажегся тот самый холодный, смертоносный огонь, который я видела лишь несколько раз — огонь настоящей, неприкрытой ярости древнего хищника, проснувшегося от сна.
Теперь это была уже не просто ссора подруг. Это была война. И они перешли черту, о которую нельзя было переступать.
— То есть как это «качают»? — прошептала я, чувствуя, как желудок сжимается в тугой, болезненный узел от дурного предчувствия. Это слово звучало так мерзко, технично и бесчеловечно, как будто речь шла о машине, о механизме, а не о моей живой, лучшей подруге.
— Выпивают ее кровь и подливают взамен свою, — тихо, без единой эмоции, ответил Вайш. Его глаза были прикованы к столу, но он видел всю картину целиком, со всеми ее ужасающими последствиями. — Всего чуть-чуть. Эффект... он дает чувство расслабления, эйфории, наполненности, силы. Наверное, как сильный наркотик или алкоголь, только в разы лучше, приятнее, сильнее. Зависимость формируется быстро, почти мгновенно, и держится железно.
— И она теперь... Она теперь как наркоманка?! — вырвалось у меня громким, полным ужаса и отвращения шепотом. Я с отчаянием представила Одри, мою веселую, своенравную, сильную Одри, зависящую от этой троицы, от их укусов, от их ядовитой, разлагающей крови. Раба своих ощущений.
— По какому-то принципу да, — кивнул Вайш, и в его голосе впервые за все это время прозвучала тяжесть, почти человеческая жалость. — Они привязали ее к себе на физиологическом уровне, на уровне самой ее сути. Но и нет, Хлоя. Это не только химия. Это и страх, и манипуляции, и игра на ее слабостях... Они опутали ее со всех сторон.
— Не верю... Не верю, что она могла добровольно, осознанно на это пойти, — прошептала я, отчаянно цепляясь за эту последнюю соломинку. Моя Одри не могла быть настолько слабой, настолько глупой. Не могла.
— Скорее всего, ей пригрозили, принудили, — спокойно, но с железной уверенностью добавил Алан. Он смотрел на меня, и в его обычно насмешливых, беззаботных голубых глазах читалась редкая, суровая серьезность. — Может, насчёт ее родителей. Или тебя. Они знают, куда бить, чтобы добиться своего. Они эксперты в поиске слабых мест.
В этот момент раздался тихий, но зловещий, отчетливый хруст. Мы все обернулись, как по команде.
Лео сидел, уставившись в стол. Его лицо было бледным, почти прозрачным, как мрамор, а губы сжаты в тонкую, белую, безжизненную линию. Но самое страшное были его руки. Он вцепился длинными, сильными пальцами в край прочной деревянной столешницы, и под немыслимым давлением его хватки массивное дерево начало трескаться, крошиться. Тонкие, но отчетливые трещины расходились от его пальцев, как паутина, как молнии на небе перед бурей. Он не издавал ни звука, не двигался, но все его тело было напряжено до предела, словно готовая лопнуть, снести все вокруг струна. В нем клокотала такая тихая, сконцентрированная, всесжигающая ярость, что воздух вокруг него казался густым, раскаленным и опасным для дыхания.
Он не смотрел ни на кого. Он смотрел сквозь стол, сквозь пол, в какую-то свою личную бездну, где были только он, Одри и те, кто посмел к ней прикоснуться, осквернить ее, сломать. И в этой молчаливой, взрывной ярости было больше настоящей угрозы, чем в любых криках и угрозах.
— И что делать? — прошептала я, чувствуя, как безысходность и отчаяние сжимают горло стальным обручем. — Пусть они сдохнут! Все трое! — я резко, со всей силы хлопнула ладонью по столу и вскочила, а затем, осознав, где нахожусь и что делаю, в ужасе и смущении плюхнулась обратно на стул, чувствуя, как по лицу разливается горячая, стыдливая краска.
— Хлоя-хлоя, успокойся, — тихо, беззлобно, почти по-отечески посмеялся Кайл, качая головой. — Гнев — плохой советчик.
— Извините, — пробормотала я, уставившись в узоры на столешнице, чувствуя себя полной дурой.
— Придумаем что-нибудь, — голос Вайша был спокоен, ровен и холоден, как арктический лед. В нем не было ни капли сомнения. — Есть только два исхода. Либо Одри станет одной из нас, точнее, вампиром, если они решат ее превратить. Либо... Она станет трупом.
— Заткнись, — прошипел Лео, и его пальцы снова с разрушительной силой впились в столешницу, углубляя трещины. — Она не станет трупом. Никогда. Я убью этого Грея, этого Дэмиса и Эрмана. Всех до одного. Я их просто убью.
— Еще бы и убить их было бы так просто, — с долей усталой, горькой иронии заметил Алан, проводя рукой по своим идеально уложенным волосам. — Это не школьная драка, Лео.
Отчаяние, жажда действий, необходимость что-то делать, а не сидеть сложа руки, заставили меня выпалить первое, что пришло в голову. Безумный, отчаянный план.
— А если... — я запнулась, но потом слова полились сами, подгоняемые адреналином и болью. — Если Лео предложит ей свою кровь? Ну, чтоб он её будет «качать»! — поспешно, почти испуганно добавила я, видя, как темнеют и вытягиваются их лица. — Ну, то есть, он только скажет, что будет её качать, но на самом деле — нет! Мы же её... Мы её запрём. У вас дома. Мы ее выходим, вылечим от этой... Зависимости!
Они все синхронно выгнули брови, смотря на меня с немым, почти комичным вопросом «ты в своем уме, девочка?». Но в их глазах не было насмешки, скорее — удивление и попытка просчитать этот безумный ход.
— А если её шантажировали родителями, — продолжала я, не сбавляя темпа, пытаясь предвосхитить их возражения, — То вы просто будете следить за её домом, охранять их! Днем и ночью! — я перевела взгляд с одного на другого, пытаясь заразить их своей отчаянной, почти истеричной решимостью. — Я с вами буду. На всех постах. Всю ночь напролет. Что угодно буду делать! Мы не можем просто так ее бросить!
— Хлоя, — голос Вайша прозвучал мягко, но с отчетливым, железным предостережением. Он снова положил руку мне на запястье, стараясь успокоить, но я резко выдернула руку.
— Вайш, это моя подруга! — мои глаза снова наполнились слезами, но я сглотнула ком в горле, пытаясь быть сильной. — Моя самая лучшая подруга! Мне плевать на опасность! Я буду с вами на этих постах, с оружием, с чем угодно! Или буду сидеть с ней, если вы запрёте её у себя. Я буду кормить её супом и смотреть с ней наши глупые сериалы, как раньше, будто ничего и не случилось! Я не дам им её забрать! Ни за что!
Я замолчала, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится в груди, как птица, бьющаяся о клетку. Мои слова повисли в воздухе — наивные, отчаянные, полные детской, трогательной веры в то, что всё можно исправить теплом, заботой, супом и сериалами. Но за ними стояла такая искренняя, готовая на любые жертвы готовность, такая сила преданности.
Лео смотрел на меня с новым, незнакомым выражением — в его взгляде была не только прежняя ярость, но и капля той самой хрупкой, слабой надежды, которую зажгла во мне моя безумная, невыполнимая идея. Он видел, что я готова бороться за Одри до конца. Так же, как и он. Не из чувства вины или долга, а потому что любила ее. И в этой любви была сила, которую не могли просчитать никакие вампирские тактики.