Глава 58 Адам
Сознание возвращалось медленно, утопая в теплой, ленивой вате выходного утра. Первое, что я осознал — это тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем часов где-то в комнате. Второе — это глубокое, блаженное ощущение покоя.
Я потянулся рукой через простыню, ожидая нащупать знакомое очертания, тепло кожи, шелковистую прядь волос... Но под ладонью была лишь прохладная, пустая ткань.
Я приоткрыл один глаз. Ее сторона кровати действительно была пуста. Но внутри не кольнула тревога или разочарование. Напротив, на губах сама собой поползла улыбка. Моя бабочка никогда не могла усидеть на месте, даже в день полного ничегонеделания, кроме тех дней, когда Ванесса на грани нервного срыва.
Повалявшись еще пару минут, наслаждаясь редкой возможностью просто лежать, я сбросил одеяло и спустился по узкой лестнице вниз, в небольшую гостиную-кухню нашей квартиры.
И там она была. Моя реальность, мой якорь и мое самое красивое беспокойство.
Ванесса стояла спиной ко мне у панорамного окна, залитая мягким утренним солнцем. Она была в моей старой футболке, которая смотрелась на ней лучше дизайнерского платья. В руках она держала дымящуюся кружку, а взгляд ее был устремлен куда-то за стекло, на просыпающийся город. Свет играл в ее темных волосах и отбрасывал блики на идеальный профиль. Она была вся — картина безмятежности, которою хотелось хранить вечно.
Я прислонился к стене, просто наблюдая за ней, давая этой сцене наполнить меня до краев. В такие моменты все сложности отступали, оставляя только это — чистый, простой момент бытия. Наше бытие.
Заметив мое движение в отражении окна или просто почувствовав взгляд, она обернулась. И все ее лицо озарилось улыбкой, от которой у меня до сих пор перехватывало дыхание. Ее лазурные глаза, такие ясные и глубокие, встретились с моими.
— Ну наконец-то, соня, — ее голос, еще немного хриплый от сна, растворился в солнечном свете. — Я уже думала, будить тебя ароматом подгоревших тостов или оставить в спячке до вечера.
Я не ответил словами. Просто подошел, взял ее лицо в ладони и прикоснулся губами к ее губам. Медленно, нежно, давая этому утреннему поцелую растопиться, как первый снег на теплой коже. Она ответила без суеты, положив ладони мне на грудь, и в этом простом прикосновении был весь наш мир.
— Выбор не богатый, — наконец сказал я, отрываясь на сантиметр и касаясь ее носа своим. — Но я выбираю пригоревшие тосты. С тобой.
Она рассмеялась, и в этот звук наполнил кухню жизнью. Мы легко и привычно распределили обязанности, даже не договариваясь. Она потянулась к холодильнику за яйцами и зеленью, я включил плиту и достал сковородку. Наши движения были синхронным танцем, отточенным за наше короткое, совместное проживание таких утренних ритуалов, и которые продолжатся до старости, которую мы встретим вместе.
Я разбил яйца в миску, а она в это время, стоя за моей спиной, обняла меня за талию, прижавшись щекой к лопатке.
— Соль, перец, — пробормотала она, будто во сне, протягивая руку к полке, до которой не могла дотянуться, не отпуская меня.
Я передал ей баночки. Чувствуя, как ее тепло проникает через тонкую ткань футболки. В этот момент я готов был сделать все что угодно. Отказаться от денег отца, бросить школу, уехать на край света. Лишь бы это чувство — ее дыхание у меня за спиной, ее руки, сцепленные на моем животе — длилось вечно. Лишь бы всегда просыпаться и знать, что она где-то рядом, в моем пространстве, наполняя его своим смехом, своими тихими вздохами, своим неповторимым запахом.
Она отошла, чтобы нарезать помидоры, и я ловил ее взгляд через стол. Каждый раз, когда наши взгляды встречались, она улыбалась — не широко, а уголками губ, и в ее лазурны глазах вспыхивали крошечные искорки, которые были предназначены только мне. В них я читал все: и спокойную нежность этого утра, и огонь наших страстей, и ту глубокую, безоговорочную любовь, которая заставлял мое сердце биться чаще даже после стольких месяцев вместе.
— Держи, — она протянула мне тарелку с нарезанными овощами, и наши пальцы соприкоснулись. Простая бытовая деталь, но от этого прикосновения по моей коже пробежали мурашки.
Я поймал ее руку, не давая убрать, и поднес к губам, поцеловав в костяшки пальцев. Она замерла, и в ее взгляде потемнело, наполнившись теплой, вязкой медлительностью, которая всегда предшествовала тому, чтобы все кулинарные планы были немедленно забыты.
— Я... я думаю, тосты могут подождать, — прошептала она, и ее голос звучал низко, чуть хрипло.
Я был готов бросить все унести ее обратно в постель, и растянуть это утро до самого вечера. Но потом она моргнула, улыбка вернулась на ее лицо, игривая и озорная.
— Но тогда мы останемся без завтрака. А я голодна. — Она выскользнула из моей легкой хватки и ткнула ложкой в сторону сковороды. — Лучше жарь яичницу, гурман. А я сделаю то, что у меня получается лучше всего. — Ванесса повернулась к тостеру с видом великого кулинара, берущегося за шедевр.
Я рассмеялся, чувствуя, как любовь к ней распирает меня изнутри, становится почти физической, теплой и тяжелой. Я смотрел, как она сосредоточенно изучает настройки тестера, как ее тонкие пальчики берут хлеб, и думал, что нет на свете ничего прекраснее этой простой сцены. Никакие драки в «Яме», никакие дипломы, никакие деньги не стоил и капли этого чувства — абсолютной, безусловной принадлежности друг другу.
— Знаешь что? — Сказал я, переворачивая яичницу.
— Что? — Она не обернулась, внимательно следя, чтобы тосты не подгорели.
— Я самый счастливый человек на свете. Прямо сейчас.
Она обернулась. И в ее лазурных глазах не было ни капли сомнения или шутки. Только читая, тихая уверенность и ответное чувство, такое же огромное, как мое.
— Я знаю, — просто ответила Ванесса. — Я тоже.
И в этот момент. Под потрескивание яичницы и запах подрумянивающегося хлеба, под ее лазурным взглядом, полным любви. Я понял — это и есть та самая вечность, к которой стоит стремиться. Не грандиозная и далекая, а вот такая, простая, теплая и настоящая.
— Готово! — провозгласила она, выкладывая тосты на тарелку с таким видом, будто это были золотые слитки.
— И здесь готово, — я выложил рядом пушистую, слегка румяную яичницу.
Мы сели за барный стол друг напротив друга, и наши ноги сразу же встретились под столом. Ее холодная стопа потеплела на моей. Это был наш молчаливый ритуал — поддерживать тактильный контакт, даже когда руки были заняты.
Она отломила кусочек тоста, зачерпнула им яичницу и, не отрывая от меня глаз, отправила в рот. Пожала плечами.
— Нормально. Не пригорело.
— Высшая похвала, — усмехнулся я, наливая ей свежего сока.
Мы завтракали в тишине, но это была не неловкая тишина. Это было комфортное, насыщенное молчание двух людей, которым не нужно заполнять звуками каждую секунду, чтобы чувствовать связь. Я смотрел, как она ест — тщательно, с какой-то детской серьезностью, как будто это самое важное дело на свете. Смотрел, как она откидывает волосы за ухо, как ее ресницы отбрасывают тень н щеки, как ее губы касаются края стакана.
И снова эта мысль накрыла меня волной6 я сделаю все. Всё, что в моих силах. Я построю для нас крепость из этого чувства. Я защищу этот мир, этот запах кофе и, этот свет в ее глазах. Никто и ничто не отнимет это у нас. Ни прошлое с его призраками, ни будущее с его неопределенностью.
— О чем задумался? — Ее голос вернул меня в реальность. Она подперла щеку кулаком, изучая мое лицо.
— О том, какая ты красивая, — ответил я честно, не отведя взгляда. — Особенно сейчас. С крошкой тоста в уголке рта.
Она фыркнула и смахнула крошку тыльной стороной ладони.
— Романтик, — пробормотала она, и на ее щеках расцвел легкий румянец.
— Только с тобой, — парировал, ловя ее руку и целуя уже не костяшки, а мягкую кожу на внутренней стороне запястья, где бился ее пульс. Ровный, спокойный. Мой пульс.
Когда завтрак был окончен, мы вместе вымыли посуду. Она мыла, я вытирал. Опять же, не договариваясь. Ее спина была прижата к моей груди, мои руки обнимали ее, пока ее руки были в воде. Я целовал ее в шею, в макушку, вдыхая запах ее шампуня, смешанный теперь с запахом еды.
— Тебе пора, — наконец сказала она тихо, вытирая руки. — Эдгар ждет.
— Отец может подождать еще пять минут, — пробормотал я, прижимаясь губами к ее плечу.
— Адам, — в ее голосе прозвучала мягкая, но твердая нота, напоминающая мне маму, которая такой интонацией заставляла отца делать все, что та хотела. Ванесса повернулась в моих объятиях. — Иди. Быстро разберись и возвращайся. Чем дольше ты тянешь, тем дольше на не будет здесь. Вместе.
Ванесса была права. Всегда права. Я вздохнул и с неохотой отпустил ее.
— Ты точно будешь ждать?
— Куда я денусь? — Она улыбнулась, проводя ладонью по моей щеке. — У меня тут очень важный план по бездельничанью на диване. Так что давай, лети.
Этот простой жест, ее прикосновение и слова, разогнали последние тени сожаления. Это была не разлука, а лишь короткая пауза. Предвкушение возращения.
— И поцелуй за меня Хлою, — как бы невзначай пробормотала бабочка.
— Я уверен, у тебя будет возможность самой это сделать, — сказал я, видя, как глаза Ванессы расширяются от осознания.
Я быстро оделся, и последнее, что я видел, выходя с квартиры, была Ванесса. Она стояла на том же месте у окна, обняв себя за плечи, и смотрела мне вслед. И снова улыбалась. И в ее лазурных глазах, таких ясных даже на расстоянии, по-прежнему горела та самая любовь, ради которой стоило идти даже на самый короткий и ненужный разговор с кем угодно.
Дверь мягко щелкнула за мной. В кармане гудел телефон. Я взглянул на экран: «Папа». Значит, он уже ждет. Я сбросил вызов, быстро спустился к машине. Дорога до родительского дома пролетела под приятную музыку. Я припарковался рядом с внедорожником Майкла. Войдя в холл, я не услышал привычных запахов готовки. Вместо этого царила тишина, нарушаемая лишь приглушенными голосами из гостиной.
Пройдя дальше, я остановился на пороге гостиной.
Майкл сидел на огромном диване, а на коленях у него, уткнувшись в планшет с мультиками, сидела Хлоя. Брат одной рукой осторожно держал над ней тарелку с нарезанными яблоками и печеньем, а другой пытался поднести кусочек к ее полуоткрытому от увлеченности ротику. Он ловил момент, когда она на секунду отрывалась от экрана, чтобы сунуть ей еду. Выглядело это одновременно комично и трогательно.
А напротив, за низким стеклянным столом, сидела мама. Перед ней были разложены папки, документы и ноутбук. Она, в очках для чтения, сосредоточенно изучала какую-то бумагу, изредка делая пометки. На столе рядом стояла забытая чашка с чаем. Это был ее фонд — благотворительный проект по поддержке детей из неблагополучных семей дело, в которое она вкладывала душу и все свое свободное время.
Первым меня заметил Майкл. Он поднял взгляд, и на его лице расплылась улыбка облегчения.
— О, посмотрите кто пришел! — прогорланил Майкл, что его услышали, наверное, в километре от сюда. — Хлоя, твой дядя соизволил навестить нас, только благодаря твоему деду, после звонка которого этот негодник вспомнил о нас.
Хлоя оторвалась от планшета, устремила на меня свои голубенькие глазки, отсканировала вдоль и поперек, и хмыкнула, приподняв подбородок. Ее бусины-глаза устремились за мою спину выискивая свою любимицу, но ничего не найдя, нахмурила свои бровки.
— Не хмурься, — развеселился с лица племянницы, сказал я. — Если твой отец разрешит, я заберу тебя к твоему рыцарю, сразу после разговора с твоим дедушкой.
На лице Хлои сразу появилась улыбка до ушей, а после она повернулась к Майклу, устремляя на него свой щенячий, умоляющий взгляд от которого Майкл только и мог, что вздохнуть и кивнуть на просьбу своей любимой дочери. Просияв, девочка вернулась к мультикам, открыв ротик для очередного кусочка яблока. Майкл не преминул этим воспользоваться.
Мама же, оторвавшись от документов, сняла очки, и все ее лицо, мгновение назад серьезное и сосредоточенное, озарилось такой теплой, сияющей радостью, что у меня на душе сразу стало светло.
— Дорогой, — воскликнула она, поднимаясь и стремительно пересекая комнату, чтобы обнять меня. Она пахла дорогими духами, бумагой и домашним теплом. Ее объятия были крепкими, беззаветными. — Наконец-то! Я уже начала волноваться. Как ты? Как Ванесса? —Она отстранилась, держа меня за плечи, а ее проницательные серые глаза, так похожие на мои, изучали мое лицо, выискивая малейшие признаки усталости или беспокойства.
Я рассмеялся, целуя ее в щеку.
— И тебе привет, мама. С Ванессой все в порядке.
— О, слава богу, — мама выдохнула и с искренним облегчением, проводя рукой по моей щеке. — Передай ей мою любовь и самые теплые объятия. Скажи, что я скоро позвоню, чтобы просто поболтать. А теперь иди к отцу, не задерживай его. Он в кабинете.
— Он не один? — Поинтересовался я.
— Нет, нет, один. Просто что-то по клубу срочное, — мама махнула рукой, но в ее глазах мелькнуло понимание. Она знала, о каком «клубе» и о каких «срочных» делах может идти речь, и ее молчаливая поддержка всегда была с нами. С отцом. И нами, ее сыновьями, даже если в глубине души она не согласна с такими рисками. — А мы тут... — она оглянулась на Хлою и разложенные бумаги, — пытаемся совместить приятное с полезным. Мир документации и мир четырехлетней непоседы.
— Удачи, — усмехнулся я, помахал Майклу, который снова вступил в схватку с планшетом за внимание дочери, и направился в кабинет отца.
Кабинет здесь, дома, был островком спокойствия. Отец сидел за столом, но выглядел более расслабленно, чем в офисе. На столе, рядом с ноутбуком, стояла фотография нашей семьи.
— Сынок, — он отложил очки. — Садись. Кофе?
— Привет, папа. Не хочу, — я сел в кресло напротив, кивнув на фотографию. — Там в гостиной, кипят страсти. Майкл ведет битву за питание Хлои, а мама штурмует финансовые отчеты своего фонда.
Отец усмехнулся.
— Стандартное воскресенье. Твоя мама сегодн с утра разобрала три сложнх кейса и утвердила бюджет на новый проект. Она у нас — настоящий генерал в мире благотворительности. — В его голосе звучала неподдельная гордость. — Ну что, как дела? Ванесса?
— Спасибо, все хорошо. Мы справляемся, — ответил я, и отец кивнул понимающе.
— Отлично. Тогда давай перейдем к делу, чтобы ты мог поскорее вернуться. — Он развернул ноутбук. — Новое оборудование для «Ямы». Посмотри схемы, как человек, который там бывает.
Мы погрузились в обсуждение технических деталей: слепые зоны камер, недостатки освещения, уязвимость точки. Мы закончили разговор, вышел из кабинета. В гостиной мало что изменилось: Хлоя теперь уже завтракала йогуртом, размазывая его по щекам, а мама, убрав часть документов, сидела рядом и показывала ей картинки в одной из папок, наверное, пытаясь в игровой форме объяснить, чем бабушка занимается.
— Ну что, маленькая проказница, — сказал я, подходя к дивану. — Готова отправится к своему рыцарю?
Хлоя вскинула на меня свой взгляд, вся заляпанная йогуртом. В ее огромных глазах вспыхнула такая лихорадочная радость, что она тут же забыла про планшет и йогурт. Она шмыгнула с колен Майкла, чуть не опрокинув тарелку, и устремилась ко мне, поднимая ручки.
— Поехали! Поехали к моему рыцарю! Сейчас же! — тупая своими ножками в нетерпении.
Мама улыбнулась, глядя на этот внезапный всплеск энергии.
— Только вытри ей лицо, ради всего святого, — попросила она, протягивая мне влажную салфетку. — Нельзя же являться в таком виде.
Я ловко поймал вертлявый комочек счастья и начал вытирать ей щеки и руки. Хлоя терпела, но вся подрагивала от нетерпения, не сводя с меня глаз, как бы спрашивая: «Ну скоро?»
— Разрешаешь? — переспросил я у Майкла, уже зная ответ.
Брат вздохнул с преувеличенной обреченностью.
— Ну кто ж я такой, чтобы запрещать Его Величеству посетить своего рыцаря, — в глазах моего брата светилась теплая усмешка. — Только чтобы к ужину была дома. И чтобы Ванесса ее не учила каким-нибудь боевым приемам. Последний раз она вернулась и полчаса показывала мне «стойку, как у моего рыцаря».
— Обещаю, только мультики, печенье и мирные переговоры, — пообещал я, подхватывая на руки чисто умытую и сияющую Хлою. Она тут же обвила меня руками за шею и прижалась щекой.
Мы попрощались. Мама сунула мне в карман пачку свежего печенья «для девочек», а Майкл — любимую игрушку, на всякий случай.
Дорога домой была совсем иной с таким пассажиром. Хлоя, пристегнутая в своем детском кресле на заднем сиденье, без умолку болтала. О чем? Обо всем. О том, какой мультик смотрела, о том, что папа не дал третью конфету, о том, что у бабушки в папке были «грустные картинки, но бабушка сказала, что она им поможет». Ее звонкий голосок наполнял слон машины такой чистотой, невинной энергией, что даже не верится, что Хлоя смогла сохранить свою наивную сторону, прожив первые годы с Шэрон.
Подъехав к нашему дому, я вынул ее из кресла. Она сразу же ухватилась за мою руку и почти потащила меня к подъезду, топая своими маленькими ботинками.
— Тише, тише, торопыга, — смеялся я. — Ванесса никуда не убежит.
Но для Хлои, видимо, каждая секунда ожидания была пыткой. В лифте она переминалась с ноги на ногу, а когда дверь нашей квартиры открылась, она выскользнула из-под моей руки и рванулась внутрь с криком:
— Ванесса! Мой рыцарь! Я приехала!
Я вошел следом и замер на пороге, наблюдая за сценой.
Ванесса вышла из спальни, уже переодетая в мягкие домашние штаны и просторный свитер. Увидев маленькое торнадо, несущуюся на нее, ее лицо преобразилось. Ее лазурные глаза засияли, и на губах расцвела такая широкая, искренняя улыбка, что сердце у меня сжалось от нежности.
— Мартышка, — Ванесса опустилась на корточки и широко раскрыла объятия.
Девочка врезалась в нее на полном ходу, обвивая Ванессу за шею и прижимаясь к ней всем своим маленьким тельцем.
— Я соскучилась! — пропищал голосок, приглушенный свитером.
— Ия по тебе скучала, моя хорошая, — прошептала Ванесса, закрывая глаза и крепко прижимая к себе девочку. Она мягко качала ее из стороны в сторону, одной рукой гладя ее рыженькие волосы.
Я стоял и смотрел. Смотрел, как Хлоя безраздельно прилипла к Ванессе, как та, забыв обо всем на свете, целиком отдалась этому моменту. На лице бабочки было столько нежности, столько беззащитной, чистой любви, что в горле у встал ком. Это была другая ее грань — не бойца, не отчаявшейся девушки, а... потенциальной матери. Женщины, способной на такую глубокую, заботливую ласку.
Через минуту Хлоя отлепилась, но не отпустила Ванессу. Они переместились на диван, Хлоя уселась на колени Ванессы, уже вовсю рассказывая о своих утренних приключениях.
Бабочка же, слушала ее с неподдельным вниманием, кивая, улыбаясь, задавая вопросы. Она была полностью поглощена этим маленьким человеком. А я понял, что привез Хлою не прост в гости. Я привез лучшую терапию на свете. Привез живой, пахнущий яблоками и детством антидот от любой тоски.
— Майкл разрешил до ужина, — сказал я, наконец снимая куртку. — Предупредил, чтобы ты ее не учила боевым стойкам.
Ванесса подняла на меня взгляд, и в ее сияющих глазах промелькнула озорная искорка.
— Обещаю, — сказала она торжественно, а потом шепнула Хлое на ушко что-то, от чего та рассмеялась своим звонким колокольчиковым смехом.
И в этот момент, глядя на них – на свою любовь, смеющуюся с этим маленьким сгустком счастья на коленях, — что все разговоры с отцом, все обсуждения безопасности и предложения о работе были просто фоном. Фоном для этой картины — картины дома, наполненного светом, детским смехом и той само, простой и настоящей, вечностью, ради которой стоило жить.
Время текло по-особенному. Оно не тянулось и мчалось, а просто было — густое, сладкое, наполненное простыми радостями.
Сначала был ритуал с печеньем, которое нам дала мама. Мы уселись за стол — я, Ванесса и Хлоя, устроившаяся у нее на коленях, — и устроили настоящую дегустацию. Хлоя с важным видом эксперта откусывала от каждого печенья по кусочку, а Ванесса серьезно записывала ее вердикты в воображаемый блокнот: «Это — с привкусом облаков», «А это пахнет бабушкиными духами». Смех звенел на кухне, а крошки летели во ве стороны.
Потом, по требованию главной гостьи, был устроен киносеанс. Мы втроем устроились на диване под мягким пледом. Хлоя прочно заняла место, между нами, прижавшись бочком к Ванессе, но одну руку положив мне на колено, будто проверяя, что я тоже здесь. Мы смотрели какой-то невероятно красочный и бессмысленный мультфильм про говорящих животных. Ванесса, к моему удивлению, смотрела его с полны погружением, комментируя перипетии сюжета и отвечая на бесконечные «почему?» Хлои.
В какой-то момент я просто откинулся на спинку дивана и наблюдал. Наблюдал, как свет из окна играет в темных волосах Ванессы, как она, смеясь, поправляет спадающую на лоб Хлое прядь. Наблюдал, как девочка, утомленная впечатлениями, постепенно затихает, ее головка все тяжелее опускается на плечо Ванессы, а ресницы начинают слипаться.
И Ванесса это чувствовала. Нежно, не прерывая просмотра, она стала гладить Хлою по спинке, легкими, убаюкивающими движениями. Через десять минут ровное дыхание девочки стало единственным звуком в комнате, кроме диалогов с экрана.
Ванесса осторожно, чтобы не разбудить, поправила плед вокруг Хлои и подняла на меня взгляд. В ее лазурных глазах была тихая, умиротворенная нежность.
— Уснула, — прошептала она.
Я кивнул, не в силах оторвать от нее взгляд. Она казалась такой... завершенной. Как будто этот маленький, доверчивый комочек под ее боком заполнял какую-то важную, сокровенную часть ее самой.
Мы просидели так в тишине еще какое-то время. Потом осторожно приподняла Хлою, и я помог устроить ее на разложенном диване. Она только крякнула во сне, уткнувшись носом в подушку.
Ванесса стояла рядом, глядя на спящую племянницу, и на ее лице застыло выражение такой беззащитной любви, что я не выдержал. Я подошел сзади, обнял за талию и прижал к себе.
— Спасибо, — прошептал я ей на ухо.
Она положила свои руки поверх моих, и мы стояли так, обнявшись, наблюдая, как грудь маленькой девочки равномерно поднимается и опускается во сне.
Хлоя проснулась уже под вечер, бодрая и полная новых сил. И тут началось самое «интересное».
— Рыцарь! — заявила она, протирая кулачки глазами и тут же устремила свой взгляд на Ванессу. — Научи меня фехтовать!
— Фехтовать? — удивилась Ванесса, поднимая бровь.
— Да! Ты ведь рыцарь, значить умеешь! — Хлоя уже соскакивала с дивана и искала глазами подходящее оружие.
Ванесса обменялась со мной взглядом, полным смеха и отчаяния. «Обещала только мирные переговоры», — будто говорил мой взгляд. «Но фехтование на швабрах — это же искусство, а не драка!» — отвечал ее.
Что осталось делать? Мы вооружились двумя щетками для уборки (новыми, я настоял), в гостиной начался «Турнир Трех Королевств». Ванесса, с серьезным видом, показала Хлое «стойку мушкетера» (ноги шире плеч, спина прямая, «шпага» наготове). Я был назначен «злым драконом, охраняющим сокровища» (в виде плюшевого мишки).
Бой был жарким. Хлоя, визжа от восторга, наносила тычки своей щеткой, Ванесса с легкостью парировала и делала изящны выпады, а я, как и полагалось дракону, рычал, хрипел и в итоге был «повержен» совместными усилиями дам. Падая на ковер с театральным стоном, я увидел над собой два сияющих лица — одно взрослое, с лазурными глазами, полными смеха, другое детское, с рыжими вихрями и пятнами румянца от восторга.
После «победы» последовал «пир» — горячий шоколад с зефиром, который Ванесса сварила идеально. Мы сидели на полу, среди «полевых» укреплений из подушек, обсуждали стратегию боя, и Хлоя с важным видом объясняла нам, где мы допустили тактичные ошибки.
Именно в этот момент, когда мы были все вымазаны в шоколаде и в пуху от подушек, раздался звонок в домофон.
Я подошел к панели и увидел на экране знакомое лицо.
— Впусти дракона на разборки, — раздался голос Майкла, но в нем не было сердитости, только теплая усталость.
Я открыл дверь. Через несколько минут в квартире появился Майкл. Он замер на пороге, окидывая взглядом поле недавней битвы: сдвинутая мебель, подушки на полу, две щетки, прислоненные к стене, и трех слегка раскрасневшихся, но счастливых обитателей, сидящих в кругу на ковре с кружками.
— Папа! — Хлоя сорвалась с места и помчалась к нему, запрыгнув на руки. — Мы победили дракона! И научились фехтовать!
Майкл поднял дочь повыше, обнял, и его строгое начальственное выражение лица растаяло, как утренний туман. Он посмотрел на нас с Ванессой. На меня, с торчащим из волос пухом, и на Ванессу, с остатком шоколада на щеке.
— Я вижу, мирные переговоры прошли очень продуктивно, — сухо заметил он, но уголки его губ дрогнули.
— Самые дипломатичные из всех, что я видел, — парировал я. — Привет еще раз. Заходи.
Майкл вошел, поставил Хлою на пол, и она тут же принялась показывать ему все «секретные приемы», которым ее «научил рыцарь».
Ванесса тоже поднялась, немного смущенная, вытирая щеку.
— Привет, Майкл. Извини за... беспорядок.
— Не извиняйся, — Майкл махнул рукой, его взгляд скользнул по ее лицу, по ее все еще сияющим глазам, и стал мягче. — Лучше расскажи, как ты умудрилась за несколько часов превратить мою дочь в дуэлянтку эпохи Возрождения.
Ванесса улыбнулась.
— Это она меня научила. У нее природный талант.
Мы немного постояли, пока Хлоя заканчивала свой отчет отцу. Потом Майкл вздохнул, поймал вертящуюся фею.
— Ну что, маленький генерал, пора отбывать в штаб. Твоя бабушка звона, беспокоится.
Хлоя надула губки, но не стала спорить. Она подбежала к Ванессе и крепко обняла ее за ноги.
— Пока, рыцарь. Приезжай к нам.
— Обязательно, — Ванесса снова опустилась на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и поцеловала ее в макушку.
Потом Хлоя бросилась ко мне, и я поднял ее, чтобы проститься как следует.
— Спасибо, дядя Адам. Это был лучший день!
— И мне, фея, — четко сказал я.
Майкл, помогая дочке надеть куртку, кивнул мне.
— Не пропускай занятия, Адам.
— Хорошо, — вздохнул я.
— Удачи. — Брат повернулся к Ванессе. — И тебе спасибо, Ванесса. Выглядишь... хорошо.
Ванесса просто улыбнулась Майклу, и в этой улыбке не было ни напряжения, ни скованности. Только искренняя теплота.
Дверь закрылась с мягким щелчком, и последние отзвуки детской радости растворились в толщине стен. Воцарившаяся тишина была густой, как мед, и звучной — в ней бились наши сердца и гудело в ушах от только что пережитого счастья. Мы стояли посреди легкого хаоса, созданного за день, смотрели друг на друг, и этот взгляд был отдельной вселенной.
На ее лице еще играли отсветы смеха, щеки горели румянцем, но в лазурных глазах уже разгорался совсем другой огонь— темны, глубокий, магнетический.
— Поле боя может подождать, — произнесла она, и ее голос, обычно ясный и звонкий, был бархатистый, с хрипотцой, которая резала по нервам. Это был не просто голос. Это был приказ. И обещание.
Она сделала шаг. Затем еще один. Каждое движение было замедленным, исполненным невероятной, хищной грации. Она приближалась не как девушка, а как стихия. Ее руки скользнули с моих боков на спину, ладони прижались к лопаткам, впиваясь пальцами в ткань футболки, притягивая мое тело к своему. Я ощутил всем существом тепло ее тела, проникающее сквозь тонкий свитер, услышал, как участилось ее дыхание. Она подняла на меня взгляд снизу вверх, и в ее лазурной глубине я прочел все: и благодарность за этот день, и накопившееся за него напряжение, и ту дикую, первобытную жажду, что всегда пылала между нами. Химия между нами никогда не была просто физическим влечением. Это было слияние раненной души, нашедшей во мне и пристань, и бурю. Сейчас буря брала вверх.
Я не сказал ни слова. Мне нечего было добавить к тому, что говорило ее тело. Я наклонился и захватил ее губы в поцелуй. Он не был похож на утренний, нежный и сонный. Это был поцелуй завоевания и капитуляции одновременно. Жадный, властный, с соленым привкусом шоколада на ее губах и сладким — детской радости. Она ответила мне с такой же яростной отдачей, ее пальцы вцепились мне в волосы, держа так крепко, что было больно, и эта боль была лишь топливом для огня. Мы дышали друг в друга, наши языки сплетались в немом диалоге, который был куда красноречивее любых слов.
Она оторвалась первой, ее дыхание было горячим и сбивчивым, губы влажными и припухшими от наших поцелуев. Не отводя от меня потемневших, почти индиговых глаз, она медленно, не прекращая смотреть на мне в лицо, опустилась на колени. Ее ладони скользнули с моей спины на грудь, затем вниз, к поясу, как бы увлекая за собой мой взгляд и все мое сознание.
Сердце забилось с такой силой, что я услышал его стук в висках. Кровь, горячая и тяжелая, прилила вниз, к животу, создавая ту самую мучительную, сладкую напряженность.
— Ванесса... — сорвалось с моих губ хриплое предупреждение, мольба, благодарность — все сразу.
Но она только прижала указательный палец к своим губам, приказывая мне замолчать. В ее взгляде не было просьбы о разрешении. Была абсолютная, тихая уверенность. Она знала, что хотела. И знала, что я этого хочу. В этом жесте не было покорности. Была власть. Власть той, кто берет, даруя при этом невыразимое блаженство.
Ее пальцы, холодные от остатков шоколада на кружке, но быстро нагревающиеся от моего тела, нашли пуговицы моих джинсов. Щелчок застежки прозвучал в тишине громче выстрела. Змейка молнии расстегнулась с долгим, шипящим звуком. Каждое прикосновение, каждый миллиметр обнаженной кожи под тканью был пыткой и наслаждением. Я стоял, опираясь ногами о край дивана, не в силах пошевелиться, пленник ее воли. Она не просто раздевала меня. Она разбирала меня на части, снимая слой за слоем защиты, пока не оставалась только голая, трепещущая правда желания.
Ванесса стянула с меня джинсы и белье, и прохладный воздух комнаты обжег горячую кожу. Но это ничто по сравнению с тем огнем, который вот-вот должен был вспыхнуть. Она смотрела на меня — на всю уязвимость, на всю мою готовность, — и в ее взгляде была такая смесь обожания, жажды и безраздельной власти, что у меня перехватило дыхание.
И тогда она наклонилась.
Первое прикосновение ее губ было легким, как дуновение, пробным, исследующим. Электрический разряд прошел от основания позвоночника до затылка. Я вдохнул со свистом. Затем ее губы сомкнулись вокруг меня плотнее, теплее. Они были невероятно мягкими и в то же время уверенными. Она приняла меня глубже, и мир сузился до этого влажного, обжигающего тепла. Я запрокинул голову назад, уставившись в потолок, пытаясь найти опору в пятнах света от лампы, но опоры не было. Был только ее рот, ее язык, который двигался с гипнотической, совершенной точностью, выписывая круги и линии, сводящие с ума.
Я опустил руку, запутав пальцы в ее темных, шелковистых волосах, не чтобы направлять, а чтобы знать, что это не сон. Она издала тихий, одобрительный гул, и вибрация этого звука прошла сквозь все мое тело, заставив меня содрогнуться. Она не сопротивлялась моему прикосновению, полностью отдаваясь своему делу, но в этой отдаче была абсолютная власть. Она задавала ритм. То она замедлялась, делая каждый медленный, глубокий вздох своей головы мукой ожидания, то ускоряясь, и я уже не мог сдерживать низкие, хриплые стоны, вырывавшиеся из моей груди.
Мыслей не было. Было только ощущения. Ощущение ее горячего рта, ее языка, играющего с самой чувствительной частью. Ощущение ее рук, одной сжимающей мое бедро, другой лежащей у основания моего живота, как будто чувствуя каждое внутреннее сокращение. И над всем этим — ее взгляд, который она иногда поднимала на меня, встречая мой. В ее лазурных глазах, полуоткрытых длинными ресницами, я видел и концентрацию, и удовольствие, которое она получала от этого, и ту самую, огненную любовь, что делала этот акт не просто физическим удовольствием, а актом поклонения.
Для всего мира в этот момент она была на коленях. Но для меня — она была на троне. Королева, снизошедшая до своего подданного, чтобы одарить его величайшей милостью. И я преклонялся перед ней всем своим существом. Каждой клеткой, каждым стоном, каждым вздохом, который она вырывала из моей груди. Я был ее. Полностью, безоговорочно, в этом не было ни капли унижения — только абсолютное вознесение.
Ее ритм стал неумолимым, целенаправленным. Она чувствовала, как напряжение во мне достигает критической точки, как мышцы живота каменеют, как дыхание срывается. Я попытался предупредить ее, но она, не отрываясь, лишь посмотрела на меня, и в ее взгляде я прочел: «Отдайся. Все мне». И я не смог ослушаться.
Волна накрыла с такой сокрушительной силой, что я на мгновение ослеп. Весь мир сжался в белую, пульсирующую точку удовольствия, в центре которой была только она. Это была не просто разрядка. Это было извержение вулкана, землетрясение, сметающее все на своем пути. Я кричал, но звук застревал в горле, превращаясь в хриплый, прерывистый выдох ее имени.
Когда сознание стало по крупицам возвращаться ко мне, она все еще была на коленях. Ванесса медленно отпустила меня, ее губы, блестящие и чуть опухшие, прикоснулись к моей коже в последнем, нежном поцелуе. Потом она подняла на меня взгляд. Ее лазурные глаза сияли влажным блеском, в них читалось глубокое удовлетворение, нежность и та самая хитрая, торжествующая искорка, которая говорила: «Видишь? Ты мой».
Я не дал ей подняться. Мои колени подкосились, и я рухнул перед ней, прямо на мягкий ковер среди разбросанных подушек. Я притянул ее к себе в объятия, целуя ее с той же безудержной страстью, что и она только отсасывала мне. Я мог вкусить на ее губах свой же вкус — соленый, горьковатый, интимный, — и это было самый возбуждающим ощущением в моей жизни. В этом был завершенный круг, абсолютное доверие и обмен самой сущностью.