Глава 57 Ванесса
Мы шли по аллее, залитой бледным, но уже по-весеннему настойчивым солнцем. Воздух пах талым снегом, влажной землей и обещанием тепла. На ветвях голых деревьев набухали почки, а под ногами хрустел прошлогодний лед, сдавая последние позиции. Но внутри меня была все та же зима.
Молчание между нами было густым и неловким. Я украдкой смотрела на его профиль, на морщины у глаз, которые теперь казались не такими уставшими, а скорее задумчивыми, и думала только об одном: он знает. Он видел меня у клиники. Он понял, что я следила за ним, и теперь, наверное, считает меня ненормальной. Эта мысль заставляла кровь стынуть в жилах, несмотря на мартовское солнце.
«Он хирург, человек логики и фактов, — пронеслось в голове. — А я — девушка, которая днями напролет торчит у его работы. Он должен видеть во мне только это: нарушительницу границ, одержимую дочь своей покойной матери».
Я сжимала руки в карманах тонкого пальто, чувствуя, как они дрожат. Мне хотелось объяснить, что это не было слежкой в привычном смысле. Это была попытка... прикоснуться к призраку. Увидеть человека, чье существование было тенью, отбрасываемой на всю мою жизнь. Но как это объяснить, не раскрыв главной тайны? Не сказав: «Я знаю, кто вы. Я знаю, что вы были тем, кого она любила. Тем, кого она предпочла мне».
И тут мысль, острая и ядовитая, впилась в самое сердце. А что, если мое желание идти рядом с ним, смотреть на него, слышать его голос — это тот же эгоизм, что двигал Айрис? Та же одержимость, та же слепая потребность, не считающаяся с последствиями для других? Для него. Для его сыновей.
Я рискнула взглянуть на него. Он не смотрел на меня, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, на проталины в снегу. Его молчание давило сильнее любого крика.
Мы дошли до небольшого пруда. Лед на нем был серым и пористым, он медленно умирал, уступая дорогу воде. Рамо остановился и наконец повернулся ко мне. Его лицо было спокойным, но в голубых глазах, таких же ясных, как мартовское небо, читалась не осуждение, а глубокая, утомленная дума.
— Я видел вас, — сказал он тихо, и его низкий голос прорезал тихий шум, словно раскатистый удар колокола. — У клиники. Несколько раз.
Во рту пересохло. Я попыталась что-то сказать, но выдавила лишь хриплый шепот:
— Я...
— Не оправдывайтесь, — он мягко, почти по-отечески, поднял руку, останавливая меня. В его глазах не было гнева. Была та же усталая, всепонимающая печаль, что и на кладбище, но теперь в ней появилась новая нота — острая, режущая догадка. — Я не следил за вами. Это была случайность. Но однажды я заметил, а потом... стал видеть вас часто. Слишком часто для простого совпадения.
Он помолчал, его взгляд скользнул по моим чертам, по лицу, которое он, должно быть, теперь видел в новом, пугающем свете.
— Вы наблюдали за мной. За моими сыновьями, — констатировал он, и это не был вопрос. В его голосе прозвучала не обида, а тяжелое, давящее недоумение. — Почему?
Я сглотнула ком в горле, чувствуя, как предательские слезы подступают к глазам. Я не могла солгать. Не сейчас. Не под прицелом этого пронзительного, всевидящего взгляда.
— Я... просто хотела понять, — прошептала я. — О ком она с такой... теплотой вспоминала.
Рамо замер. Казалось, он перестал дышать. Его могучая грудь не двигалась. Он смотрел на меня, и в его глазах происходила целая буря — обрывки воспоминаний, обрывки фраз, обрывки той правды, которую он, возможно, всегда подсознательно чувствовал, но отгонял от себя.
— Она говорила о вас, — выдохнула я наконец. Слова давались мне с трудом. — Однажды. Очень давно. Сказала, что у нее был друг... с детьми. Тройняшками. — Я ведь не соврала? Просто приуменьшила правду. И если вспомнить, в момент, когда Гарет запер меня в подвале и привязал к цепи, Айрис что-то бормотала о том, что они бы меня любили, если бы знали обо мне. Тогда я не понимала о ком она говорит, но сейчас... все сложилось.
Горькая усмешка искривила его губы. Он покачал головой, и прошептал так тихо, что я почти не разобрала:
— Друг...
В этом одном слове была целая вселенная боли, предательства и насмешки судьбы. Он провел рукой по лицу, словно стирая усталость, и его взгляд снова стал ясным и пронзительным.
— Значит, — тихо произнёс он, — она что-то рассказала.
Я кивнула, не в силах поднять взгляд.
— Совсем немного, — сказала я. — Тогда я не понимала, о ком речь. Только потом... всё сложилось.
Он молчал. Казалось, каждое моё слово возвращало его к прошлому, к тем годам, о которых он, возможно, пытался забыть. На его лице мелькнула боль, но не свежая — старая, давно знакомая.
— Я думал, — наконец выдохнул он, — что она давно забыла это глупое прошлое. Да и говорила о нас с теплотой? Боже... какой абсурд. — Последние слова Рамо пробормотал через стиснутые зубы, будто не хотел, чтобы я услышала.
Я сделала вид, что не услышала. И сама понимала абсурдность ситуации. Женщина, что бросила тебя ради другого, рассказывает о своем бывшем и его детях, дочери от другого мужчины. Что это за бред? Но Айрис и есть олицетворением слова абсурд.
— Она не имела права, — проговорил он наконец, тихо, но так, что каждое слово было отчеканено в весеннем воздухе. — Не имела права говорить вам о них. О нас. Вмешивать вас в это. Особенно когда она сделала свой выбор.
Я кивнула, чувствуя, как камень на сердце становится чуть легче. Его реакция была болезненной, но честной. Он не пытался обелить Айрис, не оправдывал ее. Он видел абсурд и боль, которые она оставила после себя.
— Они очень на вас похожи, — тихо сказала я, переводя взгляд на тающую воду пруда. Мне вдруг отчаянно захотелось сменить тему, уйти от этого опасного обрыва. — Ваши сыновья. Особенно глаза. Такие же... голубые.
Рамо повернул голову, следуя за моим взглядом. Напряжение в его плечах немного спало.
— Да, — его губы тронула слабая, почти невидимая улыбка, в которой читалась отцовская гордость, смешанная с усталостью. — И характером, к сожалению, тоже достались. Демиас с его упрямством мог бы стену лбом прошибить. Николас... тот вообще никогда не умолкает. Только Лукас еще хоть немного на мать пошел — спокойный, в себе.
Он произнес это с такой естественной, привычной нежностью, что у меня внутри что-то сжалось. Это была его настоящая жизнь. Его повседневность. Шумная, живая, полная любви и забот. Совсем не та, что была у меня.
— Они... кажется, очень дружные, — продолжила я, цепляясь за эту безопасную, бытовую деталь. — Когда я видела их у клиники... они все время шутили, смеялись. Было видно, что они — команда.
Рамо кивнул, его взгляд смягчился, уходя в воспоминания.
— Да, не разлей вода. Хотя в детстве вечно соперничали, дрались за каждую игрушку. Сейчас, слава богу, переросли. Держатся друг за друга. — Он помолчал, а потом добавил, и в его голосе прозвучала та же горьковатая нотка, что была у меня: — Наверное, потому что с ранних лет поняли, что кроме них самих, ни на кого особо надеяться нельзя.
В его словах сквозило невысказанное. Он один их растил. Без Айрис, которая дала им надежду на полную семью, а потом исчезла, как надежда в холодной комнате. Он сделал их такими — сильными, сплоченными. И в этом была своя жестокая ирония.
Я смотрела на него, и вдруг мне стало его безумно жаль. Не как отца, которого я не знала, а как человека. Человека, который тоже прошел через боль и предательство, но сумел построить на руинах что-то хорошее. Что-то настоящее.
— Вы... хороший отец, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.
Рамо резко повернулся ко мне, его голубые глаза широко раскрылись от неожиданности. В них мелькнуло что-то беззащитное, почти растерянное, прежде чем он снова натянул на себя маску сдержанности.
— Я... старался, — проговорил он с некоторой затрудненностью, отводя взгляд. — Не всегда получалось. Работа, частые переезды... много чего было. Но они... они хорошие парни. Лучше, чем я заслуживаю.
В этой короткой фразе было столько искренности, столько незащищенной любви, что у меня снова предательски запершило в горле. Вот он, главный результат его жизни. Его сыновья. И я вдруг с ужасающей ясностью поняла, что ни за что на свете не имею права врываться в этот хрупкий, выстраданный мир. Ни за что.
Мы снова замолчали, но на этот раз тишина была другой. Менее тяжелой. Более задумчивой. Мы стояли у пруда, два островка прошлого, и смотрели, как лед, медленно тая, превращается в воду, давая начало чему-то новому. Возможно, в этом был какой-то знак. Знак того, что и наши жизни, скованные льдом старых обид и боли, когда-нибудь тоже смогут оттаять. Но не сейчас. И не вместе.
— Мне правда пора, — наконец сказала я, и на этот раз в моем голосе не было прежней паники, только тихая, усталая решимость.
Рамо кивнул.
— Конечно. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде я снова увидела ту самую смесь печали и понимания. — Береги себя, Ванесса.
— И вы, — прошептала я.
На этот раз, когда я уходила, я не чувствовала его взгляда у себя за спиной. Я знала, что он стоит там, у пруда, и провожает меня глазами, но это больше не было невыносимым. Это было... спокойно. Как прощание с кем-то, кого ты, возможно, больше никогда не увидишь, но с кем у тебя есть какая-то странная, незримая связь.
Идя по аллее, я думала о его сыновьях. О Демиасе, Николасе и Лукасе. О том, как они смеялись, хлопая отца по плечу. Они были его настоящим наследием. Его гордостью. И впервые мысль об этом не вызывала в душе жгучей боли или зависти. Лишь тихую, светлую грусть. И странное, почти невозможное чувство — надежду, что у них все будет хорошо. Что их отец, переживший столько, подарит им ту самую стабильность и любовь, которой так не хватало всем нам, чьи жизни исковеркала Айрис.
А у меня... у меня был Адам. Илай. Мой младший брат, который злится на меня, но со временем, я, надеюсь, мы сможем наладить отношения. Тетя, которая сказала такие гнусные слова в мой адрес, что все еще причиняют мне боль, когда вспоминаю, но я уверенна, что скоро это притупится и я смогу общаться с ней. Семья, которую построила Сара, и я смогла полюбить их всем сердцем. Браун, что стал опорой для нас. Аарон и Руби, которые поддерживают меня. Вивиан и Эдгар. Майкл и Хлоя. Розания и Кристиан. Все они.
У меня была моя правда, которую мне предстояло нести дальше. Но теперь, после этой встречи, груз казался чуть менее тяжелым. Потому что я знала — я не одна в этом море боли. И где-то там, в другом конце города, есть человек, который, сам того не ведая, помог мне сделать самый важный выбор в моей жизни. Выбор отпустить. Отпустить тех, кто счастлив без той горькой правды, что может разрушить их жизнь.
Я достала телефон, все еще стоя на краю парка. Пальцы сами потянулись к знакомому номеру. Руби ответила почти сразу, ее голос прозвучал настороженно, но тепло.
— Ванесса? Все в порядке?
— Да, — мой голос прозвучал тихо, но уже без той ледяной пустоты. — Просто... решила позвонить. Как вы там?
На другом конце провода повисло короткое молчание, будто Руби переваривала этот простой, но такой неожиданный вопрос.
— Мы... держимся, — наконец сказала она, и я услышала в ее голосе облегчение. — Дерек... он все еще не в себе. Молчит почти все время. Но вчера вечером съел весь ужин, что Сара приготовила. Это уже что-то.
Я закрыла глаза, представив его — моего упрямого, несчастного брата, запершегося в своей боли. Но он ел. Это был маленький, но важный знак. Знак того, что жизнь, пусть и сломанная, все еще продолжалась.
— А Сара? — спросила я, и имя это уже не резало так остро.
— Переживает, — вздохнула Руби. — Сильно. Она... она очень сожалеет о том, что сказала тогда, Ванесса. Правда. Ты ведь знаешь, гормоны и все такое... Она просто не знала, не понимала... всего. Она видела, как ты рушишься, и пыталась как-то остановить это, схватилась за первую соломинку, как дура.
«Соломинку» в виде обвинения во лжи. Да, Сара всегда предпочитала простые, удобные решения. Но я знала, что в ее сердце не было настоящей злобы. Только страх. Страх потерять еще одного члена семьи.
— Я знаю, — прошептала я. — Скажи ей... скажи, что мне нужно немного времени, но все будет хорошо.
— Скажу, — голос Руби дрогнул. — Обещаю. Аарон тут рядом, он... он тоже передает привет. Говорит, чтобы ты не пропадала. И папа тоже волнуется за тебя, так что позвони ему.
Уголки моих губ дрогнули в слабой улыбке.
— Спасибо, Руби, — сказала я, и голос мой наконец обрел какую-то твердость. — Спасибо, что... что есть.
— Мы всегда здесь, Ванесса, — тихо, но уверенно ответила она. — Всегда. Неважно, что случилось. Ты наша семья.
Мы поговорили еще несколько минут о пустяках — о школе, о новом фильме, который все смотрят. Ничего важного. Но каждый звук, каждое слово было бальзамом на мою израненную душу. Это была та самая нормальность, тот самый быт, которого мне так не хватало.
Закончив разговор, я еще какое-то время стояла с телефоном в руке. Воздух все так же пах весной, но теперь этот запах не казался таким чужим. Легкий ветерок трепал волосы, и я впервые за долгие недели не ощущала потребности кутаться в себя, прятаться.
Да, в моей жизни были раны, которые, возможно, никогда не заживут полностью. Была боль, которую нельзя было просто стереть. Но были и они. Моя семья. Пусть не идеальная, пусть сломанная и запутавшаяся, но моя. И Адам с Илаем. И даже эта странная, тихая связь с Рамо, которая, как я теперь понимала, была не угрозой, а... освобождением.
Я не знала, что ждало меня впереди. Примирение с Дереком? Прощение Сары? Долгий и трудный путь к какому-то новому пониманию себя? Все возможно.
Но сейчас, в этот момент, глядя на просыпающийся от зимнего сна город, я чувствовала не пустоту, а нечто другое. Хрупкую, едва зародившуюся надежду. И понимание, что каким бы тяжелым ни был груз правды, его можно нести. Особенно если знать, что где-то рядом идут те, кто готов поддержать. Даже если они сами этого до конца не осознают.
Школьные дни текли медленно, но уже не казались такими безвоздушными. Я по-прежнему держалась обособленно, но острое, режущее чувство изоляции понемногу притуплялось. Теперь это было скорее тихое уединение, необходимое, чтобы перевести дух.
Именно в один из таких дней я нашла себя у двери музыкального класса. Из-за нее доносились робкие, неуверенные звуки фортепиано — кто-то медленно, с паузами, подбирал мелодию по нотам.
Я заглянула внутрь. За роялем, почти теряясь за его массивной крышкой, сидела Розания. Ее длинные черные волосы, обычно собранные в аккуратный хвост, сегодня рассыпались по плечам шелковичным водопадом, обрамляя бледное, сосредоточенное личико. Ее тонкие пальцы, казавшиеся такими хрупкими на фоне массивных клавиш, осторожно нажимали на них, извлекая чистые, звонкие ноты. В полумраке комнаты ее сапфировые глаза были темными и глубокими, как ночное небо.
Увидев меня, она не вздрогнула и не замолчала. Она просто подняла на меня взгляд, и в ее глазах вспыхнула тихая, светлая радость. Эта ее невинность, эта чистота, казалось, излучали собственный свет в сумрачной комнате. Я обожала это в ней. В мире, полном цинизма и боли, Розания была живым напоминанием о том, что где-то еще существует непорочная, незамутненная доброта.
— Заблудилась? — ее голосок прозвучал мелодично, как эхо только что сыгранных нот.
— Ищу тишины, — ответила я, подходя ближе и садясь на стул рядом. — А у тебя, я вижу, свой собственный источник.
Она смущенно опустила глаза на клавиши, и на ее щеках выступил легкий румянец.
— Плохо получается, да?
— Получается красиво, — искренне сказала я. И это была правда. В ее неуверенной игре была особая, трогательная прелесть.
Мы сидели в тишине, нарушаемой лишь редкими, подобранными на ощупь аккордами. Наблюдать за ней было умиротворяюще. Казалось, все ее существо было сосредоточено на этом простом действии — найти нужную клавишу, извлечь правильный звук. В этом не было ни тщеславия, ни желания произвести впечатление. Только чистое, детское желание создать что-то прекрасное.
Внезапно она подняла на меня взгляд, и в ее сапфировых глазах заплясали озорные искорки.
— Хочешь, я сыграю тебе то, что играла няня, когда мне было грустно?
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Меня до слез трогала сама эта ее попытка — наивная, непосредственная, как у ребенка, предлагающего свое самое дорогое сокровище, чтобы утешить друга.
Ее пальцы снова коснулись клавиш. Мелодия, которую она заиграла, была до смешного простой — детская колыбельная, знакомая, наверное, каждому. Но в ее исполнении она звучала иначе. Не как ноты на бумаге, а как живое, трепетное существо. Она играла медленно, с чувством, вкладывая в каждую ноту всю свою тихую, сосредоточенную нежность. Звуки лились мягко и плавно, словно обволакивая комнату невидимым утешительным покрывалом.
Я закрыла глаза, откинувшись на спинку стула, и позволила этой простой, чистой музыке омыть свою израненную душу. В этой мелодии не было трагедии, не было боли. В ней была только безмятежность. Та самая, которой дышала сама Розания.
Когда последняя нота затихла, в классе воцарилась глубокая, насыщенная тишина. Я открыла глаза. Розания смотрела на меня, и на ее лице сияла такая открытая, такая беззащитная улыбка, что у меня у самого защемило сердце.
— Ну как? — прошептала она. — Немного помогло?
Я посмотрела на эту хрупкую девочку с глазами цвета сапфиров, на ее наивную, святую веру в то, что простая колыбельная может исцелить любую рану. И впервые за долгое время я почувствовала не горькую усмешку, а что-то теплое и светлое, поднимающееся из самой глубины.
— Да, Роза, — мой голос прозвучал тихо, но твердо. — Помогло. Очень.
Она сияла. И в этом сиянии, в этой музыке, в этой тихой комнате, что-то заледеневшее и мертвое внутри меня наконец-то дрогнуло и сделало первый крошечный, робкий вздох. Это еще не было исцелением. Это было напоминанием. Напоминанием о том, что в мире, помимо тьмы, все еще существуют такие вот чистые, беззащитные и такие бесконечно ценные источники света.
Тишина в классе была теплой и живой, наполненной эхом только что отзвучавшей мелодии. Розания все еще сияла, ее пальцы лежали на клавишах, будто не желая отпускать ту магию, что только что родилась под ними.
— Знаешь, — сказала она задумчиво, глядя на свои руки, — когда я играю, кажется, что все плохое просто... растворяется. Ноты такие чистые, они не могут врать и не могут причинять боль.
Ее простодушная вера в очищающую силу музыки была такой трогательной. В ее мире все было так ясно: есть добро и зло, есть красивые звуки и уродливые, есть друзья, которым можно доверять. Глядя на нее, я с тоской вспоминала, что когда-то и мой мир был таким же простым.
— Ты права, — тихо согласилась я. — Музыка не предает.
Розания повернулась ко мне на табурете, ее сапфировые глаза стали серьезными.
— А люди предают? — спросила она прямо, без обиняков. В ее взгляде не было любопытства, только глубокая, детская потребность понять этот сложный, порой жестокий мир.
Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Но исходя от Розании, он не резал, а скорее заставлял задуматься.
— Иногда... да, — честно ответила я, глядя в ее чистые, ясные глаза. — Но не потому, что они плохие. А потому, что... запутались. Или потому, что сами напуганы. Или потому, что видят мир совсем по-другому.
Она внимательно слушала, слегка наклонив голову, слово впитывая каждое слово.
— Как в сказке про слепых мудрецов и слона? — вдруг оживилась она. — Один трогал хобот и думал, что это змея, другой — ногу и думал, что это дерево...
Я не могла сдержать улыбку. Именно так. Только в жизни эта метафора была куда болезненнее.
— Да, Роза, — кивнула я. — Почти как в той сказке. Каждый трогает свою часть правды и думает, что видит целое.
Она снова положила пальцы на клавиши, но не стала играть, просто касалась их, словно ища утешения в их прохладной глади.
— Мне жаль, — прошептала она так тихо, что я почти не расслышала. — Что тебе пришлось потрогать такую... колючую часть слона.
От этих простых, искренних слов у меня в горле встал ком. В них было больше понимания и сострадания, чем в любых долгих, витиеватых утешениях.
Дверь в класс скрипнула, и на пороге, залитый светом из коридора, появился Кристиан. Его высокая, спортивная фигура казалась воплощением энергии и здоровья. Каштановые волосы, коротко выбритые по бокам и чуть длиннее на макушке, делали его похожим на задорного сорванца, а не на грозного бойца. Увидев нас, его лицо озарила такая открытая, солнечная улыбка, что в классе будто стало светлее.
— А вот и моя будущая жертва! — провозгласил он, широко улыбаясь. Его кофейные глаза весело искрились. — Надеюсь, ты не забыла, что сегодня мы должны устроить тебе тренировку по выживанию? Боксировать идем, или ты уже струсила?
Я фыркнула, показывая на Розанию:
— Видишь, я тут важным делом занята — принимаю музыкальную терапию. Твои синяки могут подождать.
Кристиан подошел поближе и с преувеличенной серьезностью осмотрел Розанию, потом меня.
— Доктор, каков прогноз? Выживет после моего правого хука?
Розания, наблюдая за нашим дурачеством, сияла. Ее сапфировые глаза перебегали с Кристиана на меня и обратно, полные восхищения.
— Вы всегда так... здорово общаетесь, — прошептала она. — Как в самых лучших фильмах о дружбе. Вы можете шутить, даже когда... — она запнулась, боясь сказать лишнее.
— Особенно когда все плохо, — легко закончил за нее Кристиан, подмигивая мне. — Иначе этот ворчун совсем зарастет коркой мрачности. К тому же, — он обернулся ко мне, — если мы сегодня пропустим тренировку, твои навыки уворачивания от моих вопросов атрофируются. А это мое главное оружие.
— Ох, ужас, — с наиграным страхом сказала я, закатывая глаза. — Только не это. Лучше уж твои хуки, чем твоя допросная техника.
Мы оба рассмеялись, и этот смех был таким же естественным и привычным, как дыхание. Розания смотрела на нас, словно мы были каким-то чудом — двумя людьми, которые, бесконечно подкалывая друг друга, были готовы в любой момент встать горой друг за друга.
— Ладно, ладно, сдаюсь, — с преувеличенным вздохом поднялась я. — Идем на эту казнь. Но только если ты обещаешь не бить по лицу. У меня завтра контрольная по химии, а я не хочу, чтобы меня приняли за жертву домашнего насилия.
— Обещаю целиться только ниже пояса, — с абсолютно невинным видом пообещал Кристиан. — По твоим знаменитым несгибаемым принципам.
Я швырнула в него бумажкой с пюпитра, которую он ловко поймал.
— Идиот.
— Твоя большая любовь, — беззастенчиво парировал он.
Попрощавшись с очарованной Розанией, мы вышли в коридор. Кристиан тут же перешел на деловой тон, весело, но серьезно:
— Так, слушай сюда. Сегодня не сливайся.
— Договорились, капрал, — козырнула я ему. — Только давай без твоих коронных подсечек. В прошлый раз я чуть язык не проглотила.
— Это чтобы ты не болтала лишнего, — он толкнул меня плечом, и мы пошли по коридору, как два заговорщика, продолжая перебрасываться шутками и одновременно обсуждая серьезные боевые техники.
И в этом был весь наш Кристиан — чистый, веселый вайб, неиссякаемый источник энергии и поддержки. Человек, с которым можно было и посмеяться до слез, и пойти в настоящую драку, зная, что он прикроет твою спину. И глядя на его улыбающееся лицо, я понимала, что какие бы бури ни бушевали внутри, с таким другом я точно со всем справлюсь.
Перед тем как отправиться на тренировку, я заскочила в квартиру Адама переодеться и взять спортивную сумку. Открыв дверь, я застала картину: Адам что-то оживленно обсуждал с Аароном, который стоял в прихожей.
Увидев меня, Аарон заметно оживился, его доброе лицо озарила улыбка.
— Ванесса! Привет!
— Привет, — улыбнулась я в ответ, чувствуя, как на душе становится теплее от его искреннего приема. Я повернулась к Адаму. — Я ненадолго, потом с Кристианом на тренировку. Вернусь поздно, не жди.
Адам кивнул, его взгляд был спокойным и понимающим.
— Хорошо. Только не задерживайся до утра. Илай забеспокоится.
— Постараюсь, — пообещала я, затем перевела взгляд на Аарона. Мне вдруг страшно захотелось спросить, но я боялась услышать ответ. — Как... как там все? Дерек? Сара?
Аарон вздохнул, но улыбка не сошла с его лица.
— Дерек... ну, ты знаешь. Все еще дуется, как сыч. Но вчера вечером помог мне передвинуть диван в гостиной. Молча, конечно, но помог. Думаю, это прогресс.
Я кивнула, с облегчением представив эту картину. Мой упрямый брат медленно, но верно возвращался к жизни.
— А Сара? — спросила я тише. — Как она? И... малыш?
— Сара... переживает, — тихо прошептал он. — Спрашивает о тебе, но она знает, что была не права. Папа говорит, что она пыталась позвонить тебе, но...
— Я... — слова оборвались, но после выдохнула на одном дыхании: — Я заблокировала пока. На время.
— Да, я понимаю, — Аарон помолчал, и его глаза блеснули. — Представляешь, Сара пригласила меня посмотреть на малыша. На УЗИ он... он словно большой палец вверх показал! Прямо как будто говорит: «Все окей, братик, не волнуйся!».
Я не смогла сдержать улыбку. Эта простая, бытовая радость была такой чистой, такой далекой от всей той грязи и боли, что окружала меня последние месяцы.
— Это же замечательно, Аарон, — искренне сказала я. — Передай Саре, что я... что я думаю о ней. И о малыше.
Аарон кивнул, его взгляд стал мягким и понимающим.
— Обязательно передам. Она... она тоже часто о тебе вспоминает. Говорит, что скучает по твоим советам по поводу детских вещей.
От этих слов в горле снова встал ком. Сара, несмотря на всю нашу ссору, все равно помнила обо мне.
— Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы. Я быстро отвернулась, делая вид, что поправляю шнурки на кроссовках. — Мне пора, Кристиан уже, наверное, рвет и мечет.
— Удачи на тренировке! — крикнул мне вслед Аарон. — Покажи этому зазнайке Кристиану, где раки зимуют!
— Постараюсь! — крикнула я в ответ, уже выскальзывая за дверь.
Спускаясь по лестнице, я думала о Саре. О том маленьком мальчике, который скоро должен был появиться на свет. О новой жизни, которая начиналась вопреки всему — вопреки боли, предательству, разбитым семьям. Эта мысль была одновременно горькой и сладкой. Горькой — потому что я была не частью этого. Сладкой — потому что где-то там, в другом конце города, все еще продолжалась жизнь. Простая, нормальная, счастливая жизнь.
И сегодня, на тренировке, я выложусь по полной. Не чтобы забыться. А чтобы стать сильнее. Сильнее для себя. И, возможно, однажды — достаточно сильной, чтобы снова стать частью той жизни, которую я так нечаянно покинула.
Мы подъехали к неприметному зданию в промышленной зоне. Фасад был обшит темным металлом, без вывесок, только маленькая неоновая надпись у двери: «E.K. Club». Эдгар Кинг, отец Адама, предпочитал держать свой бизнес в тени, и клуб был воплощением этого принципа.
Кристиан провел картой через магнитный замок, и тяжелая дверь бесшумно отъехала в сторону.
Первый этаж: Ночной клуб «Иллюзия»
Нас сразу оглушил гул басов и гомон голосов. Воздух был густым от смеси дорогих духов, сигарного дыма и алкоголя. Огромное помещение тонуло в полумраке, разорванном лишь лазерными лучами и вспышками стробоскопов. На центральной танцплощадке, окруженной столиками-ложами, двигалась в такт музыке разноцветная толпа. Бармены в белых рубашках и подтяжках лихо жонглировали шейкерами, а официанты в масках скользили между столиками, как тени. Здесь царила атмосфера безудержного веселья и забвения. Место, где можно было потерять себя на ночь.
Второй этаж: ВИП-зона «Убежище»
Мы прошли мимо лифта к потайной лестнице, скрытой за зеркальной стеной. Кристиан снова приложил карту, и часть стены бесшумно отъехала. Здесь царила абсолютно иная атмосфера. Глухая звукоизоляция поглотила грохот музыки снизу. Полы были устланы густыми коврами, стены обшиты темным деревом. Приглушенный золотистый свет исходил от бра в форме факелов. Из-за тяжелых дверей доносились приглушенные звуки — сдержанный смех, звон бокалов, а из некоторых — откровенные стоны и шлепки. Это было место для тех, кто искал не просто веселья, а особых, интимных и часто запретных удовольствий. Здесь заключались сделки, решались судьбы и выпускался самый потаенный пар.
Нулевой этаж: «Кузница»
Мы спустились на лифте на минус первый. Двери открылись, и нас встретил знакомый запах — коктейль из пота, антисептика, резины и метала. Здесь не было ни роскоши, ни тайн. Только функциональность и мощь.
Тренажерный зал: Пространство было заставлено профессиональными тренажерами, гирями, штангой. Стоял ровный гул моторов и звон железа. Несколько человек, с сосредоточенными лицами, гнали себя до седьмого пота.
Раздевалки и душевые: Чистые, спартанские, без излишеств.
Зал для единоборств: Большое помещение с борцовскими матами на полу и стеной, завешанной боксерскими грушами разных видов. В воздухе висели характерные звуки — хлесткие удары по мешкам, шарканье ног по мату, сдержанные команды тренеров.
И, в самой глубине, за еще одной бронированной дверью, скрывалось то, о чем не знали посторонние.
Подпольная арена «Яма»
Кристиан кивнул в ту сторону.
— Сегодня бои?
— Не знаю, — отозвался кто-то из качающихся. — После того случая с тобой и Адамом, Эдгар ужесточил правила. Теперь только по особому приглашению.
Пока Кристиан разминался, мой взгляд скользнул в сторону той самой бронированной двери, и воспоминания нахлынули с новой силой.
Всего несколько месяцев назад. Я лежала с Адамом в его постели, и он, играя прядью моих волос, сказал тихо, почти с извинением:
— Мне нужно тебе кое-что рассказать. Про клуб моего отца. Там есть... кое-что еще. Подпольные бои. «Яма». Я... я не знал о них долгое время. Отец скрывал.
Я помню, как тогда замерло мое сердце. Он признавался в чем-то, что для него было тайной, а для меня... старой, грязной историей.
— Адам, — выдохнула я тогда, глядя в потолок. — Ты ведь знал, что я была знакома с твоим отцом до нашей встречи. И с Майклом. С самого начала я знала о клубе. Я... я была там. До тебя.
Он приподнялся на локте, его взгляд был не осуждающим, а удивленным.
— Что? Как?
Я пока не могла рассказать все. Не могла вывернуть наизнанку ту часть своей жизни, где я была бойцом, существом, продававшим свою боль за деньги и минутное забвение. Где Эдгар Кинг, видя мою решимость, окинув мою худую, изможденную фигуру, сказал: «Будешь драться, чтобы прийти в себя. Минимум участий. Только когда я дам разрешение». И я согласилась, потому что тогда мне было некуда идти, и Эдгар был тем человеком, кто принял мою потребность в этой жестокости.
— Я... тренировала там некоторых парней, — соврала я, наполовину. Это была правда, просто не вся. — Основы самообороны. Но как только мы... как только мы стали вместе, я прекратила. Я больше не появлялась там. Только иногда тренируюсь с Кристианом, вот как сейчас.
Я посмотрела на него, боясь увидеть разочарование, отвращение.
— Я должна была сказать раньше. Прости.
Он смотрел на меня долго-долго, его пальцы мягко гладили мою щеку.
— Тебе не нужно извиняться, — сказал он наконец. — У каждого из нас есть свое прошлое, Ванесса. Я просто рад, что ты отошла от этого. И... спасибо, что сказала мне.
И тогда он признался в ответ.
— Я тоже иногда выхожу в ту клетку. Отец разрешает раз в месяц. Чтобы... выпустить пар. Без фанатизма, без серьезных травм. Это мой способ справляться.
Мы лежали в тишине, и в тот момент между нами исчезла последняя стена. Он знал часть моей тьмы, а я — его. И он не оттолкнул меня. Он принял. Эта вера в меня, в то, что я не та монстр, каким могло бы сделать меня мое прошлое, была бесценной.
— Эй, Земля вызывает Ванессу! — голос Кристиана вернул меня в настоящее. Он уже стоял в стойке, покачиваясь на носках, его кулаки были сжаты. — Готова получить свой урок?
Я стряхнула воспоминания, сосредоточившись на знакомом гуле зала, на запахе пота и резины. На том, что было моим настоящим. Моим спасением.
— Готова, — сказала я, занимая позицию напротив него. — Но готовься сам. Сегодня я не в настроении проигрывать.
Кристиан оценивающе обошел меня по кругу, его взгляд, обычно беспечный, стал сосредоточенным и острым. Он сбросил маску шутника, и передо мной был опытный, опасный боец.
— Не в настроении проигрывать? — усмехнулся он, легко перемещаясь на носках. — Это мы сейчас проверим. Начинай.
Я знала его манеру. Он любил провоцировать, заставлять противника атаковать первым, чтобы поймать на контратаке. Но он и забыл, кто учил его этой тактике.
Вместо яростного наскока я сделала короткий, пробный джеб левой. Кристиан легко уклонился, но его контр-апперкот прошел вхолостую — я была уже вне дистанции.
— Осторожничаешь? — поддел он.
— Экономлю силы, — парировала я, продолжая двигаться.
Он провел серию: быстрый джеб, правый прямой в корпус. Я приняла первый удар на блок, сбила локтем второй и тут же вошла в клинч, на мгновение обездвижив его.
— Все еще открываешься после второго удара, — прошептала я ему на ухо, прежде чем рефери (условный, в его роли выступил один из тренирующихся) нас развел.
В его глазах мелькнуло уважение. Он вспомнил, что я не просто девушка, с которой можно поболтать. Я была его первым серьезным тренером.
Он сменил тактику. Его атаки стали более разнообразными, напористыми. Низкий лоу-кик, который он обещал, whistled по воздуху у моей голени. Я успела отскочить, но сила удара заставила меня почувствовать поток воздуха.
— Почти, — крикнул он. — Но "почти" не считается!
Теперь он давил. Комбинация следовала за комбинацией. Правый хук, я присела, удар прошел над головой. Левый боковой, я подставила перчатку. Он был быстрее, сильнее и, что главное, свежее. Я чувствовала, как сказывается перерыв в тренировках. Дыхание сбивалось, мышцы горели.
Он поймал меня на ошибке. Его джеб застал меня в момент смены стойки и чисто пришелся в челюсть. Звезды брызнули перед глазами, я откатилась назад, едва удерживаясь на ногах.
— Вот так лучше! — обрадовался Кристиан, но его радость была короткой.
Боль прочистила голову. Она была старой, знакомой. Она была моей. В этом огне, в этом металлическом привкусе крови на губе (я случайно прикусила ее при ударе) была та самая ясность, которую я искала.
Он ринулся добивать, уверенный в победе. Его правый прямой летел точно в мою голову. Идеально.
Я не стала уворачиваться. Вместо этого я сделала шаг навстречу удару, в его мертвую зону. Его кулак прошел в сантиметрах от моего виска. Его корпус оказался открыт.
Время замедлилось.
Мое тело вспомнило все. Каждое движение, каждую впитанную с потом и кровью тренировку. Это был не расчет. Это была мышечная память.
Я вложила в удар все. Весь вес тела, всю силу ног, всю ярость и боль последних недель. Мой правый хук пришелся точно в печень.
Это был не громкий, эффектный удар в челюсть. Это был тихий, глухой звук. Но именно такие удары заканчивают бои.
Кристиан не закричал. Он издал короткий, прерывивый выдох, как будто из него вышло все воздуха. Его глаза округлились от шока и невыразимой боли. Колени подкосились, и он рухнул на мат, скрючившись, держась за бок.
В зале наступила тишина, нарушаемая только его хриплыми попытками вдохнуть.
Я тут же опустилась рядом с ним, отодвигая его руки.
— Дыши, Крис, — сказала я твердо, нажимая на диафрагму, помогая ему преодолеть спазм. — Медленно. Через боль.
Он закивал, лицо его было бледным, на лбу выступил пот. Через несколько мучительных секунд ему удалось сделать глубокий, дрожащий вдох.
— Черт... Ванесса... — прохрипел он. — Ты... ты до сих пор умеешь бить больнее всех.
В его голосе не было обиды. Только огромное, неподдельное уважение.
— Никогда не берись добивать, если не уверен, что противник обезврежен, — напомнила я, помогая ему сесть.
Он слабо ухмыльнулся, все еще морщась от боли.
— Урок усвоен. С перевыполнением плана.
Подошли другие ребята, предложили воду, помощь. Кристиан отмахнулся, медленно поднимаясь на ноги.
— Все в порядке, — сказал он, опираясь на мое плечо. — Просто... напомнил старой собаке, кто здесь альфа.
Мы побрели к скамейке. Адреналин постепенно уходил, сменяясь приятной усталостью и странным, чистым чувством опустошения. Вся накипь, вся горечь — все это осталось там, на матах, выбитое тем одним точным ударом.
Кристиан сидел, склонив голову, и медленно пил воду. Потом он поднял на меня взгляд. Веселье вернулось в его глаза, смешанное с чем-то более серьезным.
— Знаешь, — сказал он. — Иногда я забываю, какая ты стерва. В хорошем смысле этого слова. — Он вздохнул. — Спасибо, что напомнила. Было полезно.
— Всегда пожалуйста, — я ухмыльнулась, ощущая приятную боль в скуле. — Готова к реваншу, когда ото́дешь.
— Обязательно, — он потер бок. — Но в следующий раз я не буду поддаваться.
Мы сидели в молчаливом понимании, два бойца, нашедшие в боли и взаимном уважении тот самый странный, но прочный мир, который был возможен только здесь, в «Кузнице», под гул тренажеров и ритмичные удары по грушам. И я чувствовала, как что-то внутри меня, перекосившееся и сломанное, наконец встало на свое место.
Двери лифта с мягким шипением разъехались, и в «Кузницу» вошел Брэд. Его появление всегда было заметным — не из-за громкости, а из-за той ауры контролируемой власти, что он излучал. Мужчина средних лет, с телом, которое выдавало бывшего спортсмена, начавшего наливаться силой менеджера, но еще не сдавшегося в борьбе с этим. Его темные волосы были коротко и аккуратно подстрижены, на лице — вечная тень легкой невыспанности и раздражения. Сегодня он был в своей стандартной «рабочей форме» для нулевого этажа — темной футболке и спортивных штанах.
За ним гуськом, уже вполне освоившись, но с горящими глазами, вошли четверо парней. Они были здесь своими, их все знали уже почти полгода, но тот юношеский запал, с которым они пересекали порог «Кузницы», никуда не делся.
Джон был самым высоким из них, настоящий дылда с широкими плечами и спокойной, немного медлительной уверенностью в движениях. Его светлые, почти белые волосы были коротко острижены ежиком, а открытое, скуластое лицо с прямым взглядом голубых глаз располагало к себе.
Чуть ниже него были Сэм и Робин. Сэм, с светло каштановыми волосами, собранными в короткий хвостик, и насмешливыми карими глазами, держался с подчеркнутой небрежностью лидера. Робин, был плотного телосложения, настоящий боксерский снаряд. Его рыжие волосы были коротко выбриты по бокам, а веснушчатое лицо с цепким взглядом зелено-карих глаз было серьезным и сосредоточенным.
И, наконец, Мерфи, самый младший и низкий из всей компании. Худощавый, еще не вытянувшийся пацан с растрепанными темными кудрями и большими, слишком серьезными для его возраста серыми глазами.
Увидев меня, их лица буквально осветились. А Мерфи и вовсе, забыв про всю суровую бойцовскую выдержку, сорвался с места и пулей помчался ко мне, с разбегу обняв за талию.
— Ванесса! Ты вернулась! — его голос прозвучал с неподдельным, детским восторгом.
Я невольно рассмеялась, похлопав его по спина.
— Эй, спокойно, торнадо. Я ненадолго. Просто на тренировку.
Тем временем подошли и остальные, их лица расплылись в улыбках.
— Привет, Ванесса, — кивнул Джон, его голубые глаза тепло улыбались.
— Решила проверить, не развалились ли мы без тебя? — поддел Сэм, но по его взгляду было видно, что он рад.
Робин просто молча ухмыльнулся, одобрительно щелкая капой.
Я относилась к ним с теплотой. Они были хорошими пацанами. А они, в свою очередь, всегда относились ко мне с обожанием и уважением, особенно после тех нескольких месяцев, когда я сама их тренировала. Пока я не ушла, передав их в надежные руки Кристиана.
Брэд, наблюдавший за этой трогательной встречей, тяжело вздохнул, сложив руки на груди.
— Ну вот, началось. Превратили профессиональный зал в детский сад с обнимашками. — Его взгляд упал на меня. — Ванесса. Сколько раз...
— Брэ-э-эди! — перебила я его, сладко растягивая имя. — Соскучился? Я знала.
Его лицо исказилось гримасой искреннего страдания.
— Господи... Нет. Никогда. Я тебе говорил — дядя. Или Брэд. — Он провел рукой по лицу. — Или просто «эй, менеджер». Но только не это... это ужасное имя.
Парни фыркнули, стараясь сдержать смех. Даже суровый Робин не удержался и ухмыльнулся.
— Ладно, хватит, — Брэд махнул рукой, отмахиваясь от меня. — Привел твоих... подопечных. Точнее, бывших. Они сегодня на спаррингах. — Он кивнул в сторону Кристиана, который, опершись на канат, с улыбкой наблюдал за происходящим. — Раз уж ты тут и привела в чувство одного зазнайку, — он мотнул головой в сторону Кристиана, — присмотри за ними. Напомни азы. Чтобы по глупости друг другу ничего не отбили. Я через полчаса вернусь.
Он развернулся и направился к выходу, бросив на прощание:
— И Ванесса...
— Да, Брэди? — снова сладко спросила я.
Он замер, его спина напряглась, но он не обернулся, лишь глухо прорычал:
— Просто... чтобы все были целы.
И скрылся за дверью.
Мерфи наконец отпустил меня, и я обвела взглядом четверых сияющих парней.
— Ну что, слышали шефа? — сказала я, улыбаясь. — Разминайтесь как следует. Покажу пару комбинаций, которые вы, наверное, уже подзабыли. А потом... посмотрим, чему Кристиан вас научил. Только давайте без геройств. Цель — научиться, а не впечатлить.
Они дружно закивали, и в их глазах горел тот самый знакомый, цепкий огонек, который я в них всегда ценила. Приятное тепло разлилось по груди. Да, иногда возвращаться — было здорово.
— Ладно, красавчики, построение! — скомандовала я, и четверо парней, как по мановению волшебной палочки, выстроились в линию. Да, дисциплину я с них в свое время все же выдрессировала.
— Джон, Сэм, Роб, Мерфи... — обвела я их взглядом. — Покажите мне базовую стойку. Без кап. Хочу видеть кисти.
Они замерли в стойках. Джон — монолитно и устойчиво, но с небольшим зажимом в плечах. Сэм — с отточенной, почти театральной небрежностью. Роб — собранно, как часовой механизм, каждый мускул на своем месте. Мерфи — старательно, но немного суетливо.
— Хорошо, — кивнула я, прохаживаясь перед ними. — Джон, плечи опусти. Ты не гору держишь, ты просто стоишь. Расслабься. Сэм, меньше пафоса, больше работы ног. Пятки от пола, пружинь на носках. Роб... с тобой все в порядке, как всегда. Мерфи, дыши. Глубоко. Ты не на экзамене.
Подойдя к Мерфи, я поправила положение его локтя.
— Не прижимай так сильно. Рука — это хлыст, а не колода. Представь, что держишь птичку. Не сожмешь — улетит, сожмешь слишком сильно — задушишь. Нужен баланс.
Он кивнул, серьезно высунув кончик языка от старания.
— А теперь, — ухмыльнулась я, — вспомним нашу коронную комбинацию. «Джеб-джеб-правый в корпус и уклон». Медленно, с паузами, по воздуху. Начинаем!
Зал наполнился равномерным шуршанием ног по матам и свистом рассекаемого воздуха. Я наблюдала, поправляя, подбадривая, иногда вставая рядом и показывая движение сама. Мое тело, еще не остывшее после боя с Кристианом, легко и точно выполняло знакомые движения. Это было как возвращение домой.
— Не плохо, — оценила я, когда они закончили. — Но Сэм, ты второй джеб делаешь лениво, как будто уже устал. А ты только начал. Джон, твой уклон в сторону слишком широкий, ты открываешься для лоу-кика. Роб... опять же, молодец. Мерфи, у тебя после удара в корпус равновесие сбивается. Работай над этим.
Потом были работа на лапах. Я надела тренировочные снаряды, и они по очереди отрабатывали комбинации. Громкие, хлесткие удары по мягкой поверхности, мой счет, их сконцентрированные лица. Джон бил с сокрушительной силой, Сэм — с хлесткой скоростью, Роб — с пугающей точностью. Мерфи, несмотря на свой рост, вкладывал в удары всю свою энергию.
— Хорошо, хорошо! — подбадривала я его, принимая серию ударов. — Теперь представь, что ты не бьешь по лапе, ты пробиваешь брешь в стене. Сквозь удар!
Его глаза загорелись, и следующий удар прозвучал заметно увереннее.
После лап — условные спарринги. Я разбила их на пары, сама стала в центре ринга, наблюдая и давая указания.
— Джон, не тянись за Сэмом, он тебя на это и провоцирует! Жди, пусть сам лезет!
— Сэм, хватит клоунады! Твои финты хороши на улице, а здесь тебя вынесут одним точным джебом!
— Роб, не зацикливайся на корпусе, бей по уровням! Голова-корпус-голова!
— Мерфи, работай ногами! Ты низкий, это твое преимущество! Не давай ему дистанцию!
Они слушались, пыхтели, потели, но в их глазах горел азарт. Кристиан, прислонившись к груше, с одобрением наблюдал за процессом, изредка вставляя свои комментарии.
— Ну что, — сказала я, когда все окончательно выдохлись, стоя по колено в собственных ручьях пота. — На сегодня хватит. Неплохо поработали. Особенно ты, Мерфи, виден прогресс.
Он засветился, как лампочка, от такой похвалы.
— Теперь — заминка и растяжка. Без этого я никого не отпущу.
Когда последнее упражнение было выполнено, и парни, тяжело дыша, побрели к скамейкам за водой, я почувствовала приятную, тотальную усталость. Тренировка была отличной. Она стерла из головы все лишнее, оставив только мышечную память, счет и их сосредоточенные лица.
— Ну, я пойду, — сказала я, обращаясь ко всем. — Вы молодцы. Слушайтесь Кристиана.
— Спасибо, Ванесса! — хором ответили они. Мерфи снова подбежал и на прощание быстро обнял меня за талию.
Собрав свои вещи, я направилась в женскую раздевалку. Воздух там был прохладным и влажным, пах хлоркой и чистотой. Я включила воду в душевой кабинке, и скоро помещение наполнилось густым паром.
Стоя под почти обжигающе горячими струями, я чувствовала, как вода смывает с кожи пот, пыль матов и остатки адреналина. Каждая капля, ударяясь о разгоряченное тело, казалось, смывала и тонкий слой душевной накипи. Мыслей почти не было, только физические ощущения: тепло воды, приятная ломота в мышцах, легкая дрожь в подрагивающих от напряжения ногах.