Глава 59 Адам
Это стало одновременно и неожиданностью, и предсказуемостью. Моя встреча с той, кто причинил моей Королеве душевную боль.
Сара сидела напротив меня в маленькой кофейне на окраине города, которую она сама выбрала для этого разговора. Место было тихим, почти безлюдным — идеально для разговора, который не предназначался для чужих ушей. Она заказала нам обоим чай, но чашки стояли нетронутыми. Ее руки дрожали, нервно теребя кусок салфетки, превращая ее в мокрый, истрепанный комок.
Я смотрел на нее и видел женщину, которую уважал с тех пор как встретил. Жену крестного. Мать, которая вот-вот должна была родить. Но сейчас передо мной сидел не сильный член семьи Тейлоров, а растерянная, опухшая от слез женщина с темными кругами под глазами цвета лесной зелени. Глазами, которые смотрели на меня с такой мольбой, что у меня самого что-то сжималось внутри.
Но я держал лицо. Потому что за этой мольбой стояла боль моей Ванессы.
— Спасибо, что пришел, Адам, — начала она тихо, ее голос срывался. — Я знаю, ты не обязан был... после всего.
— Сара, — я вздохнул, стараясь говорить ровно. — Ты носишь ребенка моего крестного. Для меня ты всегда была семьей. Поэтому я здесь. Но только поэтому.
Она кивнула, сглатывая ком в горле. Ее пальцы сжали салфетку так сильно, что костяшки побелели.
— Я... я хочу попросить тебя о помощи. О том, чтобы ты помог мне поговорить с Ванессой. Помог нам помириться.
Я молчал несколько секунд, давая ей возможность закончить, но в голове уже выстраивался ответ. Тот самый, который я должен был сказать.
— Сара, — я подался вперед, глядя ей прямо в глаза. — Я уважаю тебя. Я уважаю Брауна. И я понимаю, как тебе сейчас тяжело. Но то, что ты просишь... я не могу в это вмешиваться.
— Но ты же ее парень! — в ее голосе прорезалась отчаянная нотка. — Ты единственный, кто может до нее достучаться! Она слушает тебя!
— Именно поэтому я и не могу, — перебил я ее, стараясь, чтобы голос звучал твердо, но не жестоко. — Потому что я ее парень. Потому что я видел, как она рушилась после вашего разговора. Потому что я тот человек, который собирал ее по кускам, когда вы говорили последний раз.
Сара закрыла глаза, и по ее щеке скатилась слеза. Она не пыталась ее вытереть.
— Я знаю, — прошептала она. — Я знаю, что была ужасна. Я знаю, что сказала непростительные вещи. Но я была на гормонах, я испугалась... — ее голос сорвался в хрип.
— Сара, — я подождал, пока она снова посмотрит на меня. — Послушай меня. Я не говорю, что ты плохой человек. Я не говорю, что ты не заслуживаешь прощения. Но то, что произошло между тобой и Ванессой — это ваше. Не мое. Я не могу и не буду становиться между вами, уговаривая ее сделать то, к чему она еще не готова.
— Но она может никогда не быть готовой! — выкрикнула Сара почти в отчаянии, и несколько посетителей кофейни обернулись на нас.
Я подождал, пока она возьмет себя в руки. Ее огромный живот вздымался от частого дыхания.
— Если она никогда не будет готова, — сказал я тихо, но твердо, — это будет результатом твоих слов. Не моих. Не чьих-то еще. Твоих.
Женщина передо мной замерла, как будто я ударил ее. По ее лицу снова потекли слезы, но на этот раз она не пыталась их скрыть.
— Ты прав, что злишься, — прошептала она. — Ты прав. Я сама все разрушила.
Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как напряжение отпускает мои плечи. Я сказал то, что должен был сказать. То, что подсказывало мне уважение к Ванессе и к ее праву на собственные чувства.
— Я не враг тебе. Я хочу, чтобы вы помирились. Не потому, что это удобно для семьи, а потому что я вижу, как Ванессе не хватает вас. Как она скучает по тебе, по Дереку, Брауну, Аарону и Руби. Я вижу это каждый день.
Ее глаза расширились, в них мелькнула надежда.
— Но я не буду за нее решать, — продолжил я. — И не буду на нее давить. Это твоя битва, Сара. Ты сама должна найти путь к ее сердцу. Если захочешь — я дам тебе совет. Как человек, который ее любит. Но делать это за тебя — не буду.
Она вытерла слезы дрожащей рукой.
— Какой совет? — спросила она хрипло.
— Не проси прощения у меня, — сказал я. — И не пытайся использовать меня как мост. Пиши ей. Сама. Звони. Объясняй. Не жди, что она ответит сразу. Не дави. Просто будь рядом на расстоянии. Показывай, что ты готова ждать столько, сколько потребуется. И когда — если — она будет готова, она сделает шаг сама.
Сара молчала, переваривая мои слова. Потом медленно кивнула.
— Ты прав, — выдохнула она.
Она снова кивнула, вытирая слезы уже более уверенно. Потом ее рука опустилась на живот, и она замерла. Легкая улыбка тронула ее губы сквозь слезы.
— Он толкается, — прошептала она. — Слышит, что мама плачет, наверное.
Я посмотрел на ее округлившийся живот и почувствовал, как что-то внутри меня смягчается окончательно. Скоро у нас будет новый член семьи. Маленький братик для Аарона и Руби. Ребенок, который не виноват в ссорах взрослых.
— Дата родов уже известна?
— Конец апреля, начало мая.
Я кивнул, мысленно отмечая даты. Ванесса не говорила об этом вслух, но я знал — она считает недели. Она всегда знала, сколько осталось до появления малыша, даже когда делала вид, что ей все равно.
— Скоро уже, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Готовы?
Сара горько усмехнулась, проводя ладонью по животу круговыми движениями.
— Готовы ли мы? Детская комната готова. Коляска, кроватка, пеленки — все куплено. Браун каждый вечер разговаривает с животом, рассказывает какие-то байки из своей молодости. Аарон уже составил список книг, которые будет читать брату. Руби вяжет крошечные носочки, хотя у нее никогда не получались ровные петли. Дерек тайно перерывает интернет в поисках статей об уходе за младенцами. Я нашла его историю поиска: «Как пеленать», «Колики у новорожденных», «Что делать, если ребенок плачет ночью». Представляешь? — Она замолчала, и ее голос дрогнул. — Все готово, Адам. Кроме одного. Кроме того, что Ванессы не будет рядом, когда он родится.
Я сжал челюсть, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна защиты. Защиты моей девочки от этой боли, которую снова пытались на нее переложить.
— Сара, — начал я, но она перебила меня, подняв дрожащую руку.
— Я знаю. Знаю, что сама виновата. Знаю, что не имею права просить. Но ты спросил — я ответила. Нет, мы не готовы. Потому что семья — это не кроватка и не носочки. Это люди. А одного из самых важных людей в нашей семье нет и, возможно, уже никогда не будет.
Она снова заплакала, но тихо, без всхлипов. Слезы просто текли по щекам, и она даже не пыталась их вытирать.
— Ты знаешь, как я хочу назвать сына, как только узнала пол? — спросила она вдруг, глядя куда-то в сторону. — Томас. В честь моего деда. Он был замечательным человеком. Добрым, мудрым. Я думала, Томас — это солидное имя. Надежное. Для мальчика, у которого будет такой отец, как Браун, нужно надежное имя, правда?
Я молчал, давая ей выговориться.
— А потом я вспомнила, — продолжила Сара, вытирая щеки тыльной стороной ладони. — Мы с Ванессой сидели на кухне года два назад. Я тогда разрешила Ванессе выпить вино, мы ели ту пиццу, которую она любит, с ананасами, представляешь? Дерек тогда ворчал, что ананасы на пицце — это преступление. А мы смеялись и специально заказали две, чтобы его позлить.
Она замолчала, собираясь с мыслями.
— Разговор как-то зашел о детях. О том, что когда-нибудь у нас будут дети. И Ванесса сказала: «Сара, если у тебя будет сын, ты должна назвать его Дионис. Потому что он будет таким же необузданным, как его мать, но с душой поэта. Дионис — бог виноделия, театра и вдохновения. Безумный, страстный, свободный. Идеальное имя для ребенка моей тети".
Сара посмотрела на меня с такой болью в глазах, что у меня сжалось сердце.
— Я тогда смеялась и говорила, что она сошла с ума, что нельзя называть ребенка в честь древнегреческого бога, что его в школе задразнят. А она... она просто улыбнулась своей хитрой улыбкой и сказала: «Тогда назови его Томасом. Но знай, что внутри он всегда будет немного Дионисом. Просто Томас будет носить костюм, а Дионис — хитон».
Она горько усмехнулась.
— Она всегда умела видеть суть. За любым фасадом. И сейчас я думаю... может, она была права? Может, мой сын — немножко Дионис? И может, называя его Томасом, я пытаюсь сделать его слишком надежным? Слишком правильным?
— Сара, — я подался вперед, — имя — это просто имя. Важно то, как ты его воспитаешь. И то, кем он будет окружен.
— Ты не понимаешь, — покачала она головой. — Дело не в имени. Дело в том, что она должна быть рядом, когда я буду сомневаться. Когда я не буду знать, как поступить. Она всегда знала, что сказать. Всегда видела то, что я не видела. И сейчас... сейчас я осталась без своего компаса.
Я смотрел на нее и видел не ту женщину, которая ранила мою Ванессу. Я видел мать, которая боялась, что ее ребенок появится на свет в семье, где есть незаживающая рана.
— Она помнит, — тихо сказал я. — Ванесса помнит тот разговор. Она рассказывала мне о нем. О том, как вы смеялись над пиццей с ананасами. О том, как Дерек ворчал. О том, как ты говорила про Томаса, а она про Диониса. Она помнит каждую деталь, Сара. И она скучает.
Сара закрыла лицо руками, и ее плечи затряслись в беззвучных рыданиях.
— Я тогда сказала ей такие вещи, — выдохнула она сквозь пальцы. — Я назвала ее... я сказала, что она...
— Я знаю, что ты сказала, — перебил я мягко, но твердо.
— И ты еще сидишь здесь? — она подняла на меня заплаканные глаза. — Разговариваешь со мной? Не ненавидишь?
— Я не говорю, что мне легко, — ответил я честно. — И я не говорю, что я не злюсь. Но я вижу тебя сейчас. Я вижу женщину, которая раздавлена собственными словами. Которая готова сделать все, чтобы исправить. И я верю, что люди могут меняться. Что они могут ошибаться и платить за свои ошибки.
— Ты слишком добр, Адам, — прошептала она.
— Нет, — я покачал головой. — Я просто люблю Ванессу. И я вижу, как ей тебя не хватает. Тебя и Дерека. Даже когда она злится. В глубине души она пыталась тебя ненавидеть за сказанные тобой слова, но ее сердце никогда не сделает этого. Ты и Дерек ее семья. Вы ее опора. И хотя сейчас у вас сложные времена, она никогда не отвернется от вас. В момент, когда эта кровоточащая рана заживет, она снова примет тебя в свою семью, забыв все и начав все сначала. Это ее натура. Вы всегда будете для нее на первом месте.
Сара слушала, затаив дыхание.
— Но сейчас она страдает. Так же, как и ты. Даже больше, потому что она не позволяет себе плакать при всех. Она держится. Для меня. Для тебя. Для Дерека. Для Брауна, Аарона и Руби.
— Я бы все отдала, чтобы вернуть тот день, — прошептала Сара. — Все. Каждую секунду.
— Это невозможно, — сказал я. — Прошлое не вернуть. Можно только строить будущее. Медленно. Осторожно. По кирпичику.
Она кивнула, вытирая слезы.
— Я знаю. Я попробую. Я буду пробовать столько, сколько потребуется.
Мы сидели в тишине еще несколько минут. Чай давно остыл, салфетка на столе превратилась в груду мокрой бумаги.
Вздохнув, я поднялся, смотря на Сару.
— Береги себя, Сара. И этого маленького проказника.
Она положила руку на живот, и на ее лице появилось выражение безграничной нежности.
— Я буду. Он сегодня такой активный.
— Передавай привет Брауну, — сказал я уже на выходе. — И Дереку. И всем.
— Адам, — окликнула она меня, когда я уже взялся за дверь. — Спасибо. За все. За то, что любишь ее. За то, что не давишь. За то, что... за то, что ты есть.
Я вышел из кофейни. На улице уже смеркалось, зажигались фонари.
В машине было тихо и темно. Я завел мотор, но не тронулся с места, давая себе время переварить разговор.
Я знал, что Ванессе больно. Знал, что она скучает. Но только сейчас, глядя на Сару, я понял масштаб этой боли для всей семьи. Они были сломаны. Все.
Я уже собирался выехать с парковки, когда телефон завибрировал в кармане. Я взглянул на экран и почувствовал, как губы сами расплываются в улыбке. «Королева».
— Привет, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Скучаешь?
— Всегда, — ее голос был теплым, но в нем слышались нотки легкой усталости и... смущения? — Адам, ты где?
— Только что выезжаю с парковки у кофейни, — ответил я, не вдаваясь в подробности. — А что? Случилось что-то?
— Случилось, — она вздохнула, и я услышал на заднем плане какой-то шум, музыку, женские голоса. — Мы с твоей мамой немного... увлеклись.
Я замер.
— С моей мамой?
— Да, — в ее голосе проскользнула виноватая нотка. — Она позвонила утром, предложила встретиться, поболтать, пройтись по магазинам. Я согласилась. И мы... ну... — она замолчала, и я услышал, как мама что-то говорит на заднем плане, а Ванесса смеется. — Короче, мы в торговом центре. И у нас очень, очень много пакетов. Я не думала, что шопинг с твоей мамой — это экстремальный вид спорта.
Я рассмеялся, чувствуя, как тяжесть разговора с Сарой отпускает окончательно. Моя мама и Ванесса. Вместе. На шопинге. Это было так... правильно.
— Сколько вас там? — спросил я, уже заводя машину и вбивая в навигатор адрес торгового центра.
— Две. Две обессиленные женщины, которые не могут дойти до машины, потому что у них отказали руки, — пафосно произнесла Ванесса. — Вивиан говорит, что это традиция. Что женщины Кингов всегда так делают — покупают полмагазина, а потом звонят мужчинам, чтобы те все тащили.
— Это правда, — подтвердил я, выезжая с парковки. — Мама всегда так делала. Отец всегда таскал пакеты, до тех пор, когда мы не подросли с Майклом и она не сказала, что это теперь наша обязанность.
— Вот видишь! — в ее голосе послышалось торжество. — Так что приезжай, спасай нас. И захвати побольше сил. Там не меньше десяти пакетов. На двоих.
— Десять? — присвистнул я. — Вы там что, скупили весь центр?
— Почти, — она снова засмеялась, и этот звук был для меня лучшей музыкой. — Твоя мама очень убедительна, когда речь идет о распродажах. И у нее отличный вкус. Я теперь обладательница трех новых платьев, двух пар туфель и какой-то невероятной сумочки, которую она мне подарила, потому что сказала, что «такая женщина не может ходить со старым дерьмом».
Я фыркнул.
— Это похоже на маму. Она всегда говорит то, что думает.
— Это мне в ней и нравится, — мягко ответила Ванесса. — Сильная, но мягкая. Честная, но бескомпромиссная. Добрая, но справедливая. Теплая, но не обжигающая. Она та, на кого хочется равняться, возвращаться и никогда не переставать удивляться. Вивиан замечательная, — прошептала Ванесса, будто боясь, что сказанное может разрушить мир вокруг нее.
У меня в груди разлилось тепло. Моя мама. Моя Королева. Они нашли общий язык. И это было важнее любых разговоров о прощении и боли.
— Я уже еду, — сказал я, выруливая на главную дорогу. — Буду минут через двадцать. Держитесь там.
— Постараемся, — ответила Ванесса. — Вивиан заказывает нам кофе, так что мы в зоне фуд-корта. Ждем тебя.
— Уже лечу, Королева.
Я нажал отбой и вдавил педаль газа в пол. Двадцать минут — это слишком долго. Мне хотелось увидеть их. Увидеть, как моя девушка и моя мама сидят вместе, пьют кофе, смеются. Увидеть, что у Ванессы есть еще один островок тепла в этом мире.
Я припарковался на подземной парковке торгового центра, заглушил двигатель и уже потянулся к дверце, когда мой взгляд упал на витрину маленького цветочного магазинчика прямо у выхода с парковки. Сквозь стекло были видны яркие пятна — весенние цветы, выставленные напоказ, чтобы заманить уставших от шопинга покупателей.
Я вышел из машины и направился к магазину. Внутри пахло влажной землей, свежестью и весной. Продавщица, пожилая женщина с добрыми глазами, улыбнулась мне.
— Молодой человек, ищите что-то особенное?
— Да, — я окинул взглядом витрины. — Для двоих самых важных женщин в моей жизни.
Она понимающе кивнула и начала показывать. Розы — слишком банально, и ни Ванесса, ни мама не любит их. Лилии — слишком торжественно. А потом я увидел их. Нежные, воздушные, с лепестками, похожими на фарфор. Эустомы. Белы с лавандовой каймой по краям. Ее любимые. Они чем-то напоминали мне Ванессу. Такая же хрупкая на первый взгляд, но на самом деле невероятно сильная. Изысканная, но не высокомерная. Прекрасная.
— Эустомы, — сказала продавщица. — Редкий выбор для молодого человека. Обычно берут розы.
— Она не обычная, — отметил я. — Заверните, пожалуйста, большой букет.
Пока она упаковывала эустомы в нежную бумагу, мой взгляд упал на корзинку с тюльпанами. Ярко-желтые, солнечные, с плотными упругими бутонами. Мама. Она обожала тюльпаны. Говорила, что они похожи на маленькие солнца, которые приносят весну в дом. И желтый — ее любимый цвет. Цвет радости, тепла, жизни.
— И еще вот эти, — добавил я, указывая на тюльпаны. — Тоже букет.
Но, прежде чем женщина успела сказать что-то еще, указал на маленькую корзинку в самом углю магазинчика с разными видами цветов.
— А еще ту корзинку.
Продавщица улыбнулась еще шире.
— Счастливые женщины, которым дарят такие цветы. Передавайте им привет от цветочной феи.
Я расплатился, взял букеты, но прежде, чем направится прямиком к лифту, пошел к машине, и аккуратно поставил на заднее сиденье корзинку.
Лифт поднялся на третий этаж, где располагался фуд-корт. Я вышел и сразу увидел их. Они сидел за столиком у панорамного окна, и вечерний свет заливал их золотом. Мама — элегантная, с идеальной осанкой, что-то рассказывала, жестикулируя. Ванесса — напротив, в том самом новом платье? Уже успела переодеться? Похоже, да. Оно было темно-синим, глубоким, как ночное небо, и невероятно шло к ее глазам. Она смеялась, запрокинув голову, и в этом смехе не было ни капли той боли, что я видел в ней последний месяц, которую она пыталась скрыть, чтобы не беспокоить меня.
Рядом со столиком громоздилась целая гора пакетов. Я насчитал штук четырнадцать. Мама не подвела — они действительно оторвались по полной.
Я подошел ближе. Мама заметила меня первой. Ее лицо озарилось улыбкой.
— А вот и наш спаситель! — воскликнула, но тут же ее взгляд упал на букеты. — О, Адам...
Ванесса обернулась. Увидела цветы. Увидела меня. И в ее лазурных глазах вспыхнуло что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. Удивление. Нежность. И та самая любовь, ради которой я готов был носить пакеты хоть каждый день.
— Это тебе, — я протянул маме желтые тюльпаны. Она взяла их, прижала к груди и чмокнула меня в щеку.
— Сынок, ты знаешь, как сделать женщину счастливой, — сказала она тихо, и в ее глазах блеснули слезы. — Тюльпаны. Мои любимые.
Как же не знать. С самого детства мы с Майклом то и делали, что наблюдали, как отец чуть ли не каждый день дарил матери тюльпаны. Хотя со временем отец убавил количество букетов, из-за упреков матери о расточительстве, отец не утратил свой запал в своей любви к этой женщине. Стабильно два раза в месяц отец дарит маме желтые тюльпаны, слушая упреки от нее с улыбкой на лице.
Я повернулся к Ванессе. Она смотрел на эустомы широко раскрытыми глазами.
— Это... это мне?
— Тебе, моя Королева.
Она взяла букет, провела пальцами по нежным лепесткам и подняла на меня взгляд. В нем было столько всего, что слова были не нужны. Благодарность. Любовь. И обещание, которое мы оба знали — что бы ни случилось, мы справимся. Вместе.
— Они прекрасны, — прошептала она. — Спасибо.
Я наклонился и поцеловал ее. Нежно, но стой глубиной, которая говорила больше любых слов. Когда я отстранился, мама смотрела на нас с мягкой улыбкой, и в ее глазах было то самое выражение, которое бывает только у матерей, когда она видит, что их дети счастливы.
— Ну что, грузчик, — сказала мама, показывая на пакеты рукой, — любуйся на свою работу. Четырнадцать пакетов. И да, я все это оплатила, так что ты мне должен ужин. Сегодня. У нас.
Ванесса рассмеялась, прижимая букет к груди.
— Она не шутить. У нас уже есть план — пицца, фильм и полный разгром дивана в полном составе Кингов.
Я закатил глаза, но улыбнулся.
— Я вообще-то собирался сегодня отдыхать.
— Отдых отменяется, — мама похлопала меня по плеч. — Ты теперь официальный носильщик женщин Кингов. Это почетная обязанность.
Я начал собирать пакеты, когда заметил Ванессу, которая стояла с широко открытыми глазами и смотрела на маму. В ее лазурных глазах застыло что-то среднее между удивлением, неверием и... надеждой? Она сжимала букет эустом так крепко, словно боялась, что он исчезнет.
— Женщины Кингов, — повторила она тихо, почти про себя, но мама услышала.
Вивиан Кинг повернулась к Ванессе, и ее лицо осветила та самая мягкая, материнская улыбка, от которой у меня самого всегда тепло на душе. Она подошла ближе и взяла Ванессу за руку, свободную от букета.
— Дорогая, — сказала мама негромко, но с той особенной интонацией, которая не терпела возражений, — ты уже давно женщина Кингов. Наполовину, по крайней мере.
Ванесса моргнула, явно пытаясь осмыслить услышанное.
— Наполовину?
— Ну конечно, — мама улыбнулась еще шире. — Ты встречаешься с моим сыном. Ты часть нашей семьи. Ты носишь платья, которые я тебе покупаю, и позволяешь мне тратить на тебя деньги. — Она подмигнула. — Это первый признак.
Я фыркнул, продолжая собирать пакеты, но краем глаза следил за этой сценой. Ванесса стояла, замерев, и слушала маму так, будто та читала ей самую важную лекцию в жизни.
— А когда вы, — мама многозначительно посмотрела на меня, а потом на Ванессу, — наконец-то поженитесь, это станет не просто фактом. Это станет очевидностью.
— Поженимся? — голос Ванессы прозвучал хрипло, и я увидел, как на ее глазах выступили слезы. Не грустные. Другие. Те, что бывают, когда внутри что-то переполняет до краев.
Я смотрел на нее — на свою Королеву, стоящую посреди торгового центра с букетом эустом в руках, в темно-синем платье, которое делало ее глаза похожими на два бездонных озера, и чувствовал, как внутри меня разрастается что-то настолько огромное, что оно едва помещалось в груди.
Я поставил пакеты на пол. К черту пакеты. К черту все.
Подошел к ней, взял ее лицо в ладони — осторожно, будто она была сделана из самого хрупкого стекла, хотя я знал, что внутри нее стальной стержень. Ее кожа была теплой под моими пальцами, ее глаза смотрели на меня с такой надеждой и таким страхом одновременно, что у меня сердце разрывалось.
— Конечно, мы поженимся, — сказал я, и мой голос прозвучал так, будто я говорил о чем-то само собой разумеющемся. О том, что солнце встает на востоке. О том, что после зимы всегда приходит весна. — Ты правда думала, что может быть иначе?
Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но я не дал. Я продолжил, потому что слова, которые копились внутри меня месяцами, наконец-то нашли выход.
— Ванесса, ты для меня — не просто девушка. Не просто любовь. Ты — воздух. Ты — то, без чего я не могу дышать. Ты — первая мысль, когда я просыпаюсь, и последняя, когда засыпаю. Ты — свет в моем мире, даже когда вокруг кромешная тьма.
Я провел большим пальцем по ее скуле, стирая слезинку, которая все-таки скатилась по щеке.
— Ты знаешь, я вырос, глядя на отца. На то, как он смотрит на маму. На то, как он дарит ей тюльпаны два раза в месяц, даже после стольких лет брака. На то, как его глаза загораются, когда она входит в комнату. Я думал, такое бывает только в сказках. Только в книгах. Только с идеальными людьми.
Я усмехнулся, чувствуя, как на глазах у самого защипало.
— А потом я встретил тебя. И понял — это не сказка. Это реальность. Это возможно. Ты стала для меня тем же, чем мама стала для отца. Моим центром. Моей опорой. Моей единственной.
Ванесса всхлипнула, и я видел, как дрожат ее губы, как она пытается сдержать эмоции, но не может.
— Я не знаю, как это объяснить, — продолжил я, потому что остановиться было уже невозможно. — Но когда ты рядом, я могу дышать полной грудью. Когда тебя нет — мне не хватает кислорода. Ты стала частью меня. Частью моих клеток, моей крови, моего сердца. Отказаться от тебя — значит отказаться дышать. А я хочу жить. Я хочу жить долго и счастливо. С тобой.
Я взял ее руку и прижал к своей груди, туда, где бешено колотилось сердце.
— Чувствуешь? Это бьется только для тебя. Каждый удар — твое имя. Каждое биение — обещание, что я буду любить тебя всегда. Не потому что должен. А потому что не могу иначе.
Она смотрела на меня, и слезы текли по ее щекам, но она улыбалась. Улыбалась так, как улыбаются, когда сбывается самая заветная мечта.
— Ты серьезно? — прошептала она.
— Серьезнее, чем что-либо в моей жизни, — ответил я. — Я не знаю, когда именно мы поженимся. Может, через год. Может, через два. Может, когда ты закончишь школу, или когда я встану на ноги. Но это произойдет. Обязательно. Потому что ты — моя судьба. Моя единственная. Моя Королева.
Я повернулся к маме, которая стояла в стороне, прижимая к груди тюльпаны, и на ее лице было то самое выражение — смесь гордости, счастья и слез, которые она даже не пыталась скрыть.
— Мам, ты не против, если я украду твою фразу? — спросил я с улыбкой.
— Она теперь и ее фраза тоже, — ответила мама, кивая на Ванессу. — Женщины Кингов имеют на это право.
Ванесса рассмеялась сквозь слезы и бросилась мне на шею, чуть не придушив меня букетом, который все еще сжимала в руке. Я обнял ее, прижимая к себе так крепко, как только мог, вдыхая запах ее волос, чувствуя тепло ее тела, и понимал — вот оно. Вот мое счастье. Вот моя жизнь. Вот мое все.
— А я люблю тебя, Ванесса Старк, — ответил я. — Будущая Ванесса Кинг.
Мама подошла и обняла нас обоих, и мы стояли так втроем посреди торгового центра, окруженные горами пакетов, прижимая к себе цветы и друг друга, и мне казалось, что весь мир замер, чтобы не нарушить этот момент.
Потом мама отстранилась и, вытирая глаза, сказала:
— Ну все, хватит лобызаться. А то пицца остынет, а фильм начнется без нас. И да, Адам, пакеты все еще ждут тебя. Женщины Кингов не таскают тяжести. Это мужская работа.
Я рассмеялся и начал собирать пакеты, чувствуя себя самым счастливым грузчиком на свете. Ванесса взяла свои эустомы, мама — тюльпаны, и мы направились к лифту.
По дороге Ванесса взяла меня за руку и сжала ее. Я повернулся и встретился с ее лазурными глазами, в которых все еще блестели слезы, но теперь там было только счастье.
— Ты правда хочешь, чтобы я стала Ванессой Кинг? — спросила она тихо.
— Я хочу, чтобы ты стала моей женой, — ответил я. — А фамилия — это просто бумажка. Главное — ты. Всегда ты.
Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько света, что я понял — ради одной такой улыбки стоило прожить всю жизнь. Даже если бы в ней не было ничего, кроме этого момента.
Дорога заняла минут двадцать. Мы выехали за город, где начинались частные сектора с большими, утопающими в зелени домами. Родительский дом — одно из немногих мест, где я всегда чувствовал себя абсолютно защищенным. Массивные кованые ворота, длинная подъездная аллея, обсаженная туями, и наконец — сам дом.
Двухэтажное здание из светлого камня с панорамными окнами, которые сейчас горели теплым желтым светом. Вокруг — ухоженный сад, где даже в вечерних сумерках угадывались аккуратные дорожки и клумбы. Чуть поодаль — беседка, увитая плющом, и небольшой пруд с подсветкой.
Мы вышли из машины. Я открыл багажник и начал доставать пакеты. Ванесса взяла свои эустомы и корзинку, которую ей передала мама, мама — тюльпаны, и мы направились к входной двери.
Мама открыла дверь своим ключом, и мы вошли в просторный холл. Высокие потолки, мраморный пол, огромная люстра, отбрасывающая теплые блики на стены. Слева — лестница на второй этаж, справа — проход в гостиную, откуда доносился свет и звуки работающего телевизора.
— Эдгар! — крикнула мама, снимая туфли. — Мы дома!
Из гостиной послышалось шуршание, и через несколько секунд в холле появился отец.
Эдгар Кинг — человек, который одним своим видом мог заставить замолчать любую аудиторию. Высокий, подтянутый, с пронзительными голубыми глазами, которые он передал Майклу, и с той особенной аурой власти, которая чувствовалась за километр. Сейчас он был в домашних брюках и мягком свитере, но даже в таком виде выглядел так, будто сошел с обложки журнала.
— А вот и моя путешественница, — сказал он, и в его голосе послышались теплые нотки. Но потом его взгляд упал на букет желтых тюльпанов в руках мамы. Он замер. Поднял бровь. Одну. Потом вторую.
— Вивиан, — протянул он медленно, — это что?
Мама улыбнулась своей самой невинной улыбкой.
— Это цветы, дорогой. Тюльпаны. Мои любимые. Разве ты не знаешь?
— Я знаю, — отец перевел взгляд на меня, и в его глазах мелькнуло что-то среднее между удивлением и ревностью. — Я знаю, что это твои любимые. И я знаю, что обычно их дарю тебе я.
Он фыркнул — коротко, но выразительно — и скрестил руки на груди.
— Похоже, у меня появился конкурент.
Я хотел что-то сказать, но мама опередила меня. Она рассмеялась — тем звонким, счастливым смехом, который я помнил с детства, — и подошла к отцу.
— Эдгар, дорогой, — она положила свободную руку ему на грудь, — родной сын не может быть конкурентом для отца. Особенно для такого отца, как ты.
Отец посмотрел на нее сверху вниз, и я увидел, как его суровое лицо смягчается. Как тает эта маска делового человека, оставляя только любовь — ту самую, глубокую, настоящую, которая не тускнеет с годами.
— Ты так думаешь? — спросил он тихо.
— Я знаю, — ответила мама.
И тогда он сделал то, что заставило Ванессу широко раскрыть глаза, а меня — театрально закатиться к потолку. Он обнял маму — прямо там, в холле, прижимая к себе так, будто они все еще были двадцатилетними влюбленными. И поцеловал.
Долго. Нежно. С той самой глубиной, которая не нуждается в словах. Мама отвечала ему, одной рукой обнимая за шею, а другой все еще сжимая тюльпаны, которые теперь были прижаты между ними.
Я стоял с пакетами, чувствуя, как мои щеки начинают гореть. Ванесса замерла рядом, наблюдая за этой сценой с каким-то благоговейным ужасом.
— О боже, — простонал я, достаточно громко, чтобы меня услышали. — Серьезно? Прямо здесь? Прямо сейчас? Мы только вошли!
Отец оторвался от мамы ровно настолько, чтобы бросить на меня короткий взгляд, полный такого самодовольства, что я чуть не выронил пакеты.
— Что? — спросил он с невинным видом, который ему совершенно не шел. — Я не могу поцеловать свою жену в собственном доме?
— Можешь, — ответил я, — но мог бы хотя бы сделать это не при свидетелях. У нас тут не мыльная опера.
Мама рассмеялась, отстраняясь от отца, но продолжая держать его за руку.
— Адам, не будь занудой. Когда-нибудь вы с Ванессой будете такими же.
Я повернулся к Ванессе. Она стояла, прижимая к груди свои эустомы, и на ее лице было выражение такого чистого, незамутненного счастья, что у меня снова перехватило дыхание.
— Я уже сейчас такой, — сказал я тихо, глядя ей в глаза. — Только без свидетелей.
Она покраснела, но улыбнулась.
Отец тем временем подошел ко мне и хлопнул по плечу.
— Молодец, сын. Цветы — это правильно. — Он посмотрел на Ванессу и добавил мягче: — А ты, Ванесса, не давай ему расслабляться. Женщины Кингов должны быть счастливы. Это закон.
Ванесса кивнула, все еще немного смущенная, но в ее глазах светилась такая благодарность, что я понял — она чувствует себя частью этого дома. Частью этой семьи.
Мама тем временем уже взяла букет тюльпанов и направилась к большой керамической вазе, стоящей на журнальном столике у дивана.
— Эдгар, — бросила она через плечо, даже не оборачиваясь, — закажи пиццу. Ты знаешь, какую мы любим. И не забудь про ананасы для Ванессы.
Отец, который все еще стоял в дверях гостиной с тем самым самодовольным выражением лица после поцелуя, слегка опешил от такого приказа в командном тоне.
— Вивиан, я вообще-то...
— Ты вообще-то мой муж, который прекрасно знает, что я устала после шопинга, — перебила его мама с улыбкой, но тоном, не терпящим возражений. — Поэтому ты заказываешь пиццу, а я занимаюсь цветами. Идет?
Отец вздохнул, но в его глазах плясали веселые искорки. Он достал телефон и покорно начал набирать номер.
— Да, да, конечно, дорогая. Пицца. С ананасами. Все как ты любишь.
Ванесса, все еще прижимая к груди эустомы, смотрела на эту сцену с таким восхищением, будто наблюдала за выступлением любимых актеров. Она осторожно поставила корзинку с цветами на маленький столик перед диваном, туда, где мама уже готовила вазу для тюльпанов, и медленно опустилась на мягкие подушки, не в силах оторвать взгляд от происходящего.
— Вивиан, вы просто... — начала она, но мама перебила ее, ловко расправляя тюльпаны в вазе.
— Просто женщина, которая знает, как управлять своим мужчиной, дорогая. Запомни это. Это пригодится.
Отец, который как раз говорил по телефону с пиццерией, на мгновение отвлекся и бросил на маму красноречивый взгляд, полный обожания и легкого притворного возмущения. Мама только улыбнулась в ответ.
Я стоял посреди гостиной с пакетами в руках, чувствуя себя немного лишним в этой идиллии. Но мама быстро привела меня в чувство.
— Адам, — она указала рукой на лестницу, — отнеси пакеты наверх. В твою комнату. И не вздумай бросить их в холле, я знаю твои привычки.
— Мам, я уже не ребенок, — запротестовал я, но без особой уверенности.
— Для меня ты всегда ребенок, — парировала она, даже не оборачиваясь. — И пока ты в моем доме, ты будешь делать так, как я скажу. Пакеты. Наверх. Живо.
Ванесса тихо хихикнула, наблюдая за этой сценой. Я посмотрел на нее с притворным возмущением.
— И ты туда же?
— Я просто наслаждаюсь шоу, — ответила она, и в ее лазурных глазах плясали веселые искорки. — Твоя мама — мой новый кумир.
Я вздохнул, собрал все пакеты в охапку и потащился к лестнице. Поднимаясь на второй этаж, я слышал, как мама продолжает командовать:
— Эдгар, не забудь спросить про время доставки. И закажи еще те сырные палочки, которые Хлоя так любит.
— Уже заказал, дорогая, — донесся до меня голос отца. — Я все помню.
Моя комната на втором этаже была именно такой, какой я ее оставил месяц назад. Просторная, с большим окном, выходящим в сад, с той же мебелью, что стояла здесь с моего подросткового возраста. Мама периодически пыталась уговорить меня сделать ремонт, но я упорно сопротивлялся — слишком много воспоминаний было связано с этой комнатой.
Я сгрузил пакеты на кровать и на мгновение замер, глядя в окно. Сад внизу был залит мягким светом фонариков, пруд мерцал, а в беседке горел теплый желтый свет. Красиво. Спокойно.
Снизу донесся смех — Ванесса и мама о чем-то оживленно болтали. Я улыбнулся и поспешил вниз, не желая пропускать ни минуты этого вечера.
Когда я спустился, картина в гостиной была просто идиллической. Мама закончила с цветами — тюльпаны стояли в большой керамической вазе на журнальном столике, а эустомы Ванессы красовались в высокой хрустальной вазе на камине. Корзинка с всевозможными цветами заняла свое место на столике перед диваном, где сидела Ванесса, и выглядела так, будто всегда там была.
Ванесса сидела на диване, подобрав под себя ноги, и смотрела, как мама поправляет последние штрихи в цветочной композиции. Отец уже закончил с телефоном и стоял у камина, облокотившись на него и наблюдая за женой с тем же выражением вечной влюбленности, которое, кажется, никогда не исчезало с его лица.
— Все, — мама довольно хлопнула в ладоши, отходя от камина и любуясь своей работой. — Красота.
Я подошел и плюхнулся на диван с другой стороны от Ванессы, так что она оказалась между мной и мамой. Отец усмехнулся, наблюдая за нами.
— Ну что, — сказал я, обводя взглядом эту картину, — пицца на подходе, Майкл с Хлоей должны скоро вернуться, цветы стоят, женщины счастливы. Кажется, вечер удается.
— Не сглазь, — усмехнулась мама. — Еще Хлоя не приехала, а с ней всегда веселье.
Ванесса прижалась ко мне, и я обнял ее за плечи, чувствуя, как тепло ее тела разливается по мне уютом и спокойствием.
Спустя полчаса, когда мы уже успели вдоволь насмеяться над мамиными рассказами о том, как она уговаривала Ванессу примерить то самое темно-синее платье, входная дверь с грохотом распахнулась, и в холл ворвался ураган по имени Хлоя. Майкл едва поспевал за своей четырехлетней дочерью, которая, даже не сняв куртку, неслась в гостиную с такой скоростью, будто за ней гнались все демоны этого мира.
— Ванесса! — заверещала она на такой высокой ноте, что, казалось, хрустальная люстра в холле жалобно звякнула. — Мой рыцарь! Я приехала!
Ванесса едва успела подхватить маленький рыжий ураган, который влетел в нее с разбегу, чуть не сбив с дивана. Хлоя обхватила ее за шею своими крошечными ручками и прижалась так крепко, будто они не виделись минимум год, а не несколько дней. Ее счастливый щебет заполнил всю гостиную — она тараторила без остановки о том, как они с папой ходили в кафе, какое там было мороженое, и что она привезла Ванессе рисунок, который нарисовала специально для нее. Ванесса слушала с такой нежностью на лице, с таким теплом в лазурных глазах, что у меня снова сжалось сердце от осознания, какая же она удивительная.
Хлоя уже собиралась слезть с колен Ванессы, когда ее острый взгляд упал сначала на огромный букет эустом на камине, потом на тюльпаны на журнальном столике, а затем на корзинку с цветами, стоявшую прямо перед диваном. Ее лицо, только что сиявшее от счастья, начало медленно меняться. Сначала в нем появилось недоумение, потом недоверие, а затем нижняя губка предательски задрожала.
— А почему... — голосок Хлои дрогнул, — почему всем цветы, а мне нет?
Майкл, который как раз зашел в гостиную и снимал куртку, замер на месте, предчувствуя надвигающуюся бурю. В его глазах заплясали веселые чертики — он явно знал, что сейчас произойдет, и собирался наслаждаться шоу.
Хлоя тем временем сползла с колен Ванессы и подошла к корзинке, трогая нежные лепестки дрожащими пальчиками.
— Тут так красиво, — прошептала она, и в ее голосе послышались слезы. — А мне никто не подарил... даже один цветочек...
Я закатил глаза, но внутри меня распирало от смеха. Эта маленькая манипуляторша знала, как добиться своего. Мама уже прикрывала рот рукой, чтобы не рассмеяться, отец с интересом наблюдал за развитием событий, а Ванесса смотрела на Хлою с такой смесью умиления и беспомощности, будто не знала, что делать.
Я тяжело вздохнул, поднялся с дивана и подошел к корзинке. Подхватив ее, я опустился на корточки перед племянницей и торжественно вручил ей цветы.
— Это, Хлоя, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал серьезно, хотя внутри все тряслось от смеха, — твои цветы. Я специально их купил. Для тебя.
Хлоя замерла, глядя на корзинку круглыми от удивления глазами. Ее нижняя губа перестала дрожать, а на лице начала расцветать такая счастливая улыбка, что, казалось, комнату залило дополнительным светом.
— Для меня? — переспросила она благоговейно. — Правда-правда?
— Правда-правда, — подтвердил я. — Самые красивые цветы — для самой красивой девочки.
Хлоя взвизгнула от счастья, выхватила у меня корзинку и прижала ее к груди с таким видом, будто это было величайшее сокровище на земле. Она тут же побежала показывать цветы Ванессе, потом маме, потом отцу, а Майкл, наблюдая за этой сценой, только покачал головой с улыбкой.
— Ну ты даешь, брат, — сказал он, подходя ко мне и хлопая по плечу. — Теперь она с тебя неделю слезать не будет. Цветы от дяди Адама — это святое.
Я только усмехнулся в ответ, глядя, как Хлоя уже уселась обратно на колени к Ванессе, но корзинку с цветами не выпускала из рук, периодически зарываясь в них носом и вдыхая аромат.
Майкл тем временем подошел к Ванессе и, несмотря на то что у нее на коленях сидела Хлоя, наклонился и крепко обнял ее, по-братски, но с той искренней теплотой, которая была между ними.
— Рад тебя видеть, Ванесса, — сказал он просто, но в его голосе слышалось столько искренности, что Ванесса на мгновение замерла, а потом улыбнулась ему той самой светлой улыбкой.
— Я тоже рада, Майкл, — ответила она, и я видел, как эти простые слова значат для нее больше, чем любые длинные речи.
Хлоя, наконец насытившись цветами, потребовала, чтобы все немедленно садились смотреть фильм. Она сползла с колен Ванессы, взяла корзинку и торжественно поставила ее на журнальный столик рядом с тюльпанами, чтобы, как она объяснила, «цветы тоже смотрели кино». Потом она забралась обратно к Майклу, который уже устроился в кресле, и уселась у него на коленях. В этот момент раздался звонок в домофон, и мама, не оборачиваясь, скомандовала:
— Эдгар, пицца. Иди встречай.
Отец, который как раз устроился в кресле с бокалом вина, тяжело вздохнул, но послушно поднялся и направился к двери, бросив на меня красноречивый взгляд, полный притворного страдания. Я только усмехнулся — в этом доме мама всегда была главной, и мы все, включая грозного Эдгара Кинга, подчинялись ей с радостью, даже если делали вид, что ворчим.
Через несколько минут отец вернулся с огромными коробками, от которых исходил такой умопомрачительный аромат, что даже я, не считавший себя особо голодным, почувствовал, как рот наполняется слюной. Хлоя тут же спрыгнула с колен Майкла, чтобы помочь дедушке нести пиццу, хотя ее помощь заключалась в том, что она просто бегала вокруг него и радостно хлопала в ладоши.
Мама ловко расставила коробки на журнальном столике, разложила салфетки и тарелки. Хлоя снова забралась к Майклу, но теперь ее внимание было сосредоточено на пицце, которую она изучала с видом заправского критика.
— Это с ананасами, — объявила она, ткнув пальцем в одну из пицц. — Ванесса любит с ананасами. Я знаю.
Ванесса рассмеялась и погладила Хлою по рыжей макушке.
— Ты права, мартышка. Я люблю с ананасами.
— А я люблю с колбасой, — важно кивнула Хлоя и протянула руку к куску, но Майкл ловко перехватил ее и положил кусок на тарелку, чтобы дочь не обожглась.
Майкл выбрал какой-то старый приключенческий фильм — не слишком детский, но и не слишком взрослый, чтобы Хлоя могла смотреть без страха, а нам было интересно. Что-то про путешественников во времени и потерянные сокровища. Хлоя сначала активно комментировала происходящее на экране, задавая бесконечные вопросы: «А почему он так сделал?», «А это плохой дядя?», «А они найдут клад?». Ванесса терпеливо отвечала, объясняя сюжет простыми словами, и я видел, как она наслаждается этим моментом — сидеть вот так, с ребенком на коленях у брата, в кругу семьи, чувствовать себя своей.
Где-то на середине фильма Хлоя начала тереть глаза. Ее вопросы становились все более редкими и бессвязными, голос тише, а головка все тяжелее клонилась к плечу Майкла. Ванесса заметила это первой и улыбнулась, показывая на малышку. Майкл только усмехнулся и поправил дочь, устраивая ее поудобнее.
— Сдает наша боевая единица, — шепнул он, и в его голосе было столько отцовской нежности, что у меня самого защемило сердце.
Через несколько минут Хлоя окончательно отключилась, уткнувшись носом в отцовское плечо, и ее ровное дыхание стало единственным звуком, кроме диалогов с экрана. Майкл замер, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить дочь, и продолжил смотреть фильм вполглаза.
Я почувствовал, как голова Ванессы тяжелеет на моем плече. Повернувшись, я увидел, что ее глаза тоже закрываются, ресницы мягко касаются щек, а дыхание становится глубоким и ровным. Она умудрилась заснуть сидя, прижавшись ко мне, и выглядела при этом такой беззащитной и прекрасной, что у меня перехватило дыхание. Я осторожно поправил плед, укрывая ее плечи, и поцеловал в макушку. Она даже не пошевелилась — только улыбнулась во сне.
Фильм тем временем подходил к концу. Герои нашли сокровища, злодеи были наказаны, а путешественники вернулись в свое время. Мама, которая сидела в кресле рядом с отцом, тоже начала клевать носом — ее голова то и дело опускалась, а потом она резко встряхивалась, пытаясь делать вид, что вовсе не спит. Отец заметил это и, усмехнувшись, обнял ее за плечи, притягивая к себе.
— Иди спать, Вивиан, — тихо сказал он, но в его голосе слышалась та особенная мягкость, с которой он всегда говорил с ней. — Ты устала.
— Я не устала, — пробормотала мама, но тут же зевнула, опровергая свои слова.
Отец только покачал головой и поцеловал ее в висок.
Титры поползли по экрану, и Майкл осторожно поднялся с кресла, стараясь не разбудить Хлою. Девочка даже не шелохнулась, только крепче прижалась к отцу, когда он взял ее на руки.
— Спокойной ночи, — шепнул он нам, направляясь к лестнице. — Увидимся утром.
Я кивнул в ответ и тоже осторожно высвободился из-под Ванессы. Она что-то недовольно пробормотала во сне, но не проснулась. Тогда я подхватил ее на руки — она была такой легкой, почти невесомой, прижималась ко мне и доверчиво утыкалась носом в шею. От нее пахло цветами и той особенной, только ей присущей теплотой, от которой у меня каждый раз замирало сердце.
Отец с мамой уже поднимались наверх — мама еле переставляла ноги, опираясь на мужа, и я слышал, как отец тихо посмеивается над ее сонным бормотанием.
Я понес Ванессу на второй этаж, в свою комнату. Лестница чуть поскрипывала под ногами, но я старался ступать как можно тише, чтобы не разбудить ее. В комнате было прохладно и темно, только из окна лился мягкий свет от садовых фонариков. Я осторожно опустил Ванессу на кровать, стараясь не делать резких движений. Она что-то прошептала, потянулась ко мне во сне, и я замер, боясь дышать.
Но она только перевернулась на бок, поджав под себя ноги, и продолжила спать, уткнувшись носом в подушку. Я улыбнулся, укрыл ее одеялом и долго стоял рядом, глядя, как мерно вздымается ее грудь, как расслаблено ее лицо, как мягко падает свет на ее темные волосы.
В этом доме, в этой комнате, с этой девушкой я чувствовал себя по-настоящему дома. Не потому что здесь были стены и крыша, а потому что здесь была она. И моя семья. И то самое неуловимое счастье, которое невозможно купить или создать искусственно — оно просто было, здесь и сейчас, наполняя каждый уголок этого дома теплом и светом.
Я разделся, лег рядом, осторожно обнял ее со спины, прижимаясь к теплому телу. Она даже во сне почувствовала меня — повернулась, уткнулась носом мне в грудь и вздохнула с таким облегчением, будто только что нашла свое место в мире.
— Сладких снов, Королева, — прошептал я, целуя ее в макушку.