Глава 46 Адам
Телефон зазвонил в два ночи. Я не сразу проснулся — мозг цеплялся за остатки сна, как пассажир за поручень в подземке. Но когда на экране высветилось имя: Браун Тейлор, я сразу сел. Он не из тех, кто звонит в такую пору без причины.
— Адам, — голос был глухой, усталый, как будто сквозь снег. — Прости, что поздно. Я просто... Я подумал, ты должен знать.
— Что случилось? С Ванессой? — Я уже вставал, на ходу хватая футболку с кресла.
— Она... Думаю, тебе стоит быть рядом. Сегодня было непросто.
Он не сказал больше. Но я знал Брауна достаточно давно. Он не сгущает краски. Если он позвонил — значит, там не просто «непросто».
Я повесил трубку и начал собираться быстрее, чем когда-либо. Натянул джинсы, футболку, куртку на меху, сгрёб ключи и бумажник. Пока завязывал ботинки, снег уже начинал барабанить по окнам. Февраль. Нью-Йорк.
В подъезде пахло кофе и замёрзшими перчатками. Так всегда пахнет в два ночи — смесь бессонных мыслей и усталости в кожаных пальто. Я выскользнул в холод, и ветер сразу врезался в лицо, как предупреждение: не тормози.
Машина стояла внизу, замерзшая, как и я. Я сел, завёл мотор. Обогрев сидений ожил, но тепло пробиралось медленно. Не так, как мне хотелось. Я хотел телепортироваться. Раз. И рядом с ней. С моей девочкой. Моей храброй, дерзкой, несгибаемой Ванессой.
Пока ехал, город за окнами был, как черно-белый фильм. Тихий, редкий свет фонарей, хруст снега под шинами. Я не включал музыку. Только гул шин. Только мысли.
Что могло случиться? Что за «непросто» по версии Брауна? Лола опять полезла? Что-то сказала? Или это снова что-то связанное с матерью Ванессы? Она редко говорит о ней, но я вижу, как это живёт в её взгляде, в её упрямом молчании.
Я вспомнил её голос — уставший, чуть хриплый после сна. Вспомнил, как она смеётся, пряча улыбку в плечо. Как говорит: «Ты всегда такой тёплый. Даже когда молчишь». И мне стало холоднее.
На дороге не было почти никого. Я гнал, но не как сумасшедший. Я ехал точно. Прямо. К ней.
Через сорок минут я свернул во двор.
Ключ повернулся в замке мягко — почти беззвучно. Я старался не шуметь. Дом спал. Всё в нём было укрыто зимней дремотой: скрип пола под ковром, тусклый свет из-под дверей, еле слышное дыхание стен. Снег ещё висел на капюшоне, на плечах, медленно таял и капал на пол, но мне было плевать. Главное — я здесь.
Я тихо закрыл за собой дверь и на цыпочках прошёл в прихожую. Свет в коридоре не горел, но я знал этот дом слишком хорошо, чтобы споткнуться. Всё с детства осталось на своих местах: крючки для пальто, скрипучая доска возле лестницы, запах ванили и дерева.
И всё же кое-что изменилось. Точнее — она. Моя девочка. Моя бабочка. Моя Королева.
Я уже собирался подниматься по лестнице, когда заметил движение в темноте. Тень отделилась от стены — высокая фигура, в тени лампы с коридора.
— Браун, — выдохнул я. Он стоял, опершись о дверной косяк, со стаканом янтарной жидкости в руках и таким выражением лица, будто видел слишком много за один вечер.
Он не сказал ни слова. Просто посмотрел на меня и коротко кивнул — в сторону лестницы. На второй этаж. К ней.
Я тоже кивнул в ответ. Без слов. Мы умели так — говорить молча. Он знал, зачем я здесь. Я знал, что он рад, что я приехал.
Поднимаясь, я ощущал каждую ступень. Доски под ногами тихо стонали, будто дом тоже не спал, ждал. На втором этаже было темнее, прохладнее. Комната Ванессы — третья дверь справа. Щёлка ручки, тишина.
Я вошёл.
Она спала на боку, поджав колени, в огромной футболке, явно не своей — скорее всего, моей. Свет от ночника едва касался её лица. Волосы растрёпаны, дыхание ровное, но... не совсем. Ложь в выдохе. Слишком поверхностное. Я знал: она не спит по-настоящему. Просто лежит с закрытыми глазами, чтобы не показывать миру, как внутри всё дрожит.
Я снял куртку, тихо сбросил ботинки. Подошёл и сел рядом, на край кровати. Провёл пальцами по её волосам — нежно, как только мог.
— Моя Королева, — прошептал я. — Я здесь.
Она медленно открыла глаза. Ни капли удивления. Только этот её взгляд — усталый, но такой родной. Словно я вернулся не просто в дом — в неё.
— Я знала, что ты приедешь, — сказала она хрипло.
— Иначе и быть не могло.
Она потянулась ко мне, неуклюже, наощупь, и я сразу оказался рядом, под одеялом, заключив её в объятия. Её тело было горячим, хрупким. Она прижалась ко мне всей собой — как кто-то, кто слишком долго держался один.
— Всё хорошо, бабочка. Всё уже позади.
— Я сказала ей всё, что хотела. Даже больше. Но... всё равно мерзко внутри, — прошептала она.
— Ты — свет. Даже когда злишься. Даже когда кусаешься. Даже когда хочешь всех выжечь до пепла.
Она слабо хмыкнула. Щекой — мне в грудь. Ладонью — к моему сердцу.
— А ты? Зачем ты приехал?
— Потому что мне плевать на два часа ночи, на февраль, на Нью-Йорк и расстояния. Потому что я чувствую, когда моей бабочке нужен не просто кто-то — я.
— Хватит называть меня бабочкой, — пробормотала она, уткнувшись носом в мой свитер. — Это звучит слишком мило. Я же страшная ведьма.
— Ага. Моя страшная ведьма. Моя ядовитая, блестящая, бабочка Морфо. С крыльями из железа и характером из лавы.
— Ты ненормальный.
— Совершенно. И безнадёжно твой.
Она прижалась крепче, и я чувствовал, как её дыхание становится глубже. Словно только рядом со мной она позволила себе упасть. Расслабиться. Уснуть. Без страха, что мир снова ударит.
— Обними крепче, — пробормотала она сонно. — И не отпускай.
— Никогда, — ответил я и поцеловал её в висок.
За окном тихо шёл снег. А здесь, в этой постели, под этим одеялом, среди всех теней и воспоминаний, была только она. Моя Королева. Моя бабочка. Моя будущая.
И я — её страж.
Она подняла голову, смотрела на меня из-под ресниц. Медленно, почти лениво, будто раздумывала. Но я знал этот взгляд. Не вопрос. Не сомнение. Решение. Тихое, внутреннее. То, после которого всё меняется — даже дыхание.
— Ты дурак, Адам, — сказала она, почти шепча.
— За что на этот раз?
— За то, что приехал. За то, что держишь меня вот так. За то, что ты... для меня всё.
Я едва не выдохнул это слово вместе с ней. Словно оно вылетело из её губ и пронзило меня — приятно, горячо, до боли в груди.
— А я думал, ты скажешь «за то, что я ношу слишком много чёрного».
— Это у нас общее, — хмыкнула она.
И прежде чем я успел ответить, она склонилась ко мне и поцеловала. Сначала мягко. Почти невесомо. Но потом — сильнее. Глубоко.
Я почувствовал, как дрожь проходит по её телу. Как будто всё, что было раньше — весь день, вечер, её сцена с Лолой, слова, сказанные и несказанные — всё это расплавилось между нашими губами.
Её ладони упёрлись мне в грудь, и она толкнула — не резко, с тихим вызовом. Я откинулся на подушки, не отрываясь от её взгляда. Она забралась сверху, ловко, уверенно, с грацией дикого зверя, и оседлала меня, как будто это была не постель, а трон, а я — её королевская трофейная жертва.
— Знаешь, — прошептала она, слегка улыбаясь. — Мне кажется, ты слишком спокойный. Надо тебя немного пометить. Чтобы никто не сомневался, чьё ты сокровище.
Я рассмеялся, запрокидывая голову.
— Моя бабочка, ты же знаешь, я весь твой.
— Вот именно, — ответила она, и в голосе звенел тот самый стальной мёд, от которого у меня подкашивались колени.
Её губы коснулись моей шеи — тёплые, мягкие, но с каждым поцелуем становились более настойчивыми. Я чувствовал, как она целует мою кожу, оставляя за собой жаркие следы, и знал: завтра утром зеркало покажет всю эту нежность в засосах, и мне даже в душ не захочется — пусть останутся.
— Ты хоть знаешь, что делаешь? — спросил я, когда она оставила особенно долгий поцелуй у ключицы.
— Мм... — она подняла голову и ухмыльнулась. — Месть. За все твои дразнилки. За все «моя бабочка» на людях. За то, что ты сегодня был идеален. А я чувствовала себя взрывом.
— Ты была вулканом, — ответил я. — И я бы с радостью сгорел в этом лавовом аду.
Она снова склонилась ко мне, прижимаясь всем телом, горячим и живым.
— Тогда не мешай мне... метить территорию.
Её губы вновь скользнули вниз. Медленно. Спокойно. Будто у неё было всё время мира. И в этот момент я понял — ей действительно всё равно, что скажет кто. Что подумает Лола. Что у неё внутри полыхает боль. Она здесь. Со мной. Живая. Сильная. Настоящая.
И я... просто позволил ей быть.
Потому что если моя бабочка хочет гореть — я буду тем, кто обнимет её пламя.
Я не успел ничего сказать. Ни пошутить, ни сделать вид, что контролирую ситуацию — она была надо мной, будто буря, медленно опускающаяся с неба. Тёплая, чарующая, сильная. Ванесса двигалась плавно, как будто заранее знала, как именно разрушить мою самообладание до самого основания.
Она стянула с меня футболку, медленно, почти лениво, как будто это был не спешный жест, а нечто священное. Глаза её скользнули по моей груди, пальцы прошлись вслед, оставляя за собой легкие следы жара. Затем — её губы. Сначала ключица, потом грудь, ниже... ниже. Каждый поцелуй был как обещание — медленное, тягучее, наполненное тем, что невозможно выразить словами. Мурашки прокатились по позвоночнику, будто её дыхание само по себе обладало магией.
Я закрыл глаза на секунду, чувствуя, как внутри меня всё стирается — день, ночь, дорога, ссоры, всё, кроме неё. Моей бабочки. Моей Королевы. Она будто заново вырисовывала меня, губами и ладонями, вытравливая из меня всё лишнее, пока не осталась только истина.
Когда её пальцы коснулись пояса моих брюк, я открыл глаза. Она посмотрела на меня снизу вверх — взгляд, в котором было столько власти, будто я принадлежал ей целиком и давно, без права на возврат. Без страха. Без защиты. И я даже не думал бороться. Я бы и не смог.
— Ты дрожишь, — прошептала она.
— От тебя. Всегда от тебя.
Она улыбнулась — едва заметно, но в этой улыбке было столько тепла, что от него хотелось раствориться. Я положил руку на её затылок, не сдерживаясь больше. Слова исчезли. Осталось только дыхание, огонь под кожей и то чувство, когда время вдруг перестаёт существовать.
Её движения были неторопливыми, чувственными, уверенными. Каждый жест — как прикосновение к душе, а не к телу. Я стонал сквозь сжатые зубы, потому что не хотел разбудить весь дом, но это было сильнее меня. Пальцы вцепились в простыню, мир плыл, сердце билось слишком быстро, слишком громко.
Она довела меня до грани с той же нежностью, с какой кто-то держал бы чашу хрусталя. И когда всё внутри меня разлетелось, как звёзды по небу, я знал одно: только она. Только Ванесса. Моя.
Когда всё стихло, она поднялась и легла рядом, укрываясь моим дыханием, словно одеялом. Я обнял её, прижав к себе крепко, будто боялся, что это может быть сон. Она положила ладонь мне на грудь, и через кожу я почувствовал: её сердце билось почти в такт с моим.
— Ты здесь, — прошептала она.
— И всегда буду. Пока ты захочешь. Пока ты дышишь.
В комнате было темно и тихо, только за окном лёгкий снег царапал стекло. А в нас было всё: нежность, страсть, любовь, настоящая до боли. И я понял, что ни в Нью-Йорке, ни где бы то ни было, нет другого места, где бы я хотел быть — кроме как здесь. В её постели. В её сердце.
Ванесса дышала ровно, почти заснув. Но перед тем, как провалиться в сон, я наклонился к её уху и шепнул:
— Моя бабочка. Моя королева. Моя всегда.
Я проснулся от того, что кто-то кусал меня за плечо.
Медленно открыл один глаз. Солнце, как назло, било в лицо сквозь щель в шторе, а рядом на подушке, вся растрёпанная и лукавая, лежала она — моя бабочка. Угроза в пижаме. Или без неё. Я не сразу определил, потому что она была укрыта только одеялом и, судя по довольной физиономии, не собиралась делиться.
— Это что сейчас было? — хрипло спросил я, с трудом пытаясь вернуть себе голос и остатки здравого смысла.
— Проверка, не умер ли ты, — прошептала она и снова цапнула меня зубами. Уже в шею.
— Умер. И попал в рай. Только в этом раю точно кто-то пользуется мной, как грелкой.
— О, ты жалуешься? — Она приподнялась на локте, волосы растрёпаны, губы чуть припухшие — и я снова хотел её. — Хочешь, я дам тебе сертификат на свободу?
— Никогда. — Я обвил рукой её талию и притянул ближе. — Можешь забрать остаток жизни, но не возвращай мне футболку. Я к ней привязался. Слишком много хороших воспоминаний.
Она хихикнула, уткнувшись носом в мою грудь. Чёрт. Даже не чихнула — именно хихикнула. Как девчонка. Та самая, что иногда прячет под своей короной острые шипы, а иногда — вот так дышит ровно у тебя под ребром.
— Браун знает, что ты здесь, — сказала она сквозь тишину. — Встретил тебя?
— Молча кивнул. В сторону твоей комнаты. Словно рыцарь передаёт трон будущему королю.
— Тогда считай, ты теперь вхож в королевскую спальню официально, Адам.
— Я всегда был вхож, моя королева, — усмехнулся я. — Просто теперь это ещё и одобрено старейшиной рода.
— Ты называешь моего отчима старейшиной?
— Он пил коньяк в два часа ночи. Это не человек. Это хроника.
Она рассмеялась. Такой смех — звенящий, утренний, будто колокольчики в чайной лавке. Я бы слушал его вместо всех будильников мира.
Ванесса потянулась, сдвигая одеяло, и я понял: если мы не встанем сейчас, мы не встанем вовсе. Она поняла это одновременно со мной.
— Сара сварит кашу, если мы не спустимся. — Она вздохнула. — Причём буквально. Кашу. На воде. Без соли. Потому что «питательно и полезно».
— Тогда у нас есть два выбора. Первый: остаться здесь, накрывшись одеялом и своими грехами. Второй: спуститься, сделать вид, что мы просто милые влюблённые подростки, которые случайно не в той пижаме проснулись.
— Учитывая, что ты вообще без пижамы... — Она осмотрела меня снизу вверх с тем самым взглядом, от которого у меня обычно отказываются все логические функции.
— Что ж, выбор сделан. — Я подмёл её под себя и поцеловал в шею. — Останемся. Пусть каша ждёт.
Она снова засмеялась, и я поймал себя на мысли: это лучшее утро в моей жизни.
Потому что проснуться рядом с ней — значит знать, что мир всё ещё умеет быть добрым. Даже в доме с призраками. Даже в жизни, полной трещин.
Потому что рядом с Ванессой, даже утро пахнет не кофе, а домом.
Когда мы наконец спустились, кухня уже напоминала сцену из ситкома, только с меньшим количеством света и большим — усталости. Сара стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле, пахнущее скорее обязанностью, чем завтраком. Браун наливал себе кофе, сидя на краю барной стойки. А Руби развалилась на стуле, обмотанная в плед, с таким видом, будто участвовала в ночной войне — и выиграла.
Дерек сидел рядом с ней, притворяясь, что ковыряет в телефоне. Но как только мы с Ванессой вошли, он медленно поднял глаза. Встретился взглядом сначала со мной, потом — с моей шеей.
С теми самыми засосами.
С теми самыми, которые она оставила с артистичным размахом, будто расписывала холст.
Я поёжился.
Он хмыкнул. Один раз. Громко. Знаешь, как будто кто-то в комнате сказал: «Ага».
— Доброе утро, — сказала Ванесса сладко-сладко, как только она умела, когда хотела отвлечь внимание от того, что по её лицу всё ещё каталась самодовольная улыбка.
— Доброе? — отозвалась Руби, даже не подняв головы. — Неужели? А у кого-то оно было, глядя на вас, «очень даже».
— Не начинай, — отозвался я, налегке проходя мимо неё и воровато выуживая из чашки Брауна один кусочек сахара.
Сара обернулась и сдержанно улыбнулась:
— Доброе утро, Адам. Ты как, поспал?
Поспал.
Отлично. Прекрасно. Как шёлковая простыня на горячем теле любимой девушки. Как...
— Как убитый, — отозвался я. — Спасибо, Сара.
Она посмотрела на Ванессу. На меня. На Ванессу. Потом на засосы. Потом снова на Ванессу.
— Уверена, что это было... спокойно?
— Очень, — сказала Ванесса. — Адам просто... был рядом.
— Понимаю. — Сара кивнула. И в её лице было что-то такое, что говорило: всё знаю, ничего не скажу, но знай, что знаю.
Голос Аарона раздался позади нас:
— Раньше ты приходил днем, братан. Теперь — среди ночи. Есть что-то, чего я не знаю?
Я пожал плечами и опёрся на край стола, глядя, как Аарон, подойдя к Саре, чмокнул ее в щеку, чем вызвал ее счастливый смех:
— Ты же знаешь, мне ключ дал крёстный. Я — просто соблюдаю традиции. Семья, тепло, совместные ужины... ну, или что там было этой ночью.
Дерек хмыкнул снова. Уже с подвывом. Руби не выдержала и фыркнула так, что чуть не уронила ложку.
— Ладно, не будем делать вид, что это не очевидно, — произнесла она. — Я за то, чтобы мы поставили рекорд: завтрак — и ни одной фразы про «переходный возраст» или «они ещё дети». Потому что, честно, эти двое — уже давно не дети. Сужу по звукоизоляции.
Ванесса сглотнула. Я слегка покраснел, хотя внутри всё ещё хотел смеяться.
Браун, не глядя, сделал глоток кофе и наконец сказал:
— Всё, что я скажу: если в этом доме будет ребёнок, помимо нашего с Сарой, я переселяюсь в сарай.
— Поздно, — отозвалась Руби. — Там уже живёт призрак Лолы.
Все замерли на секунду. Потом засмеялись — не громко, но хором. Смех был чуть натянутым, но это был смех. А значит, всё действительно — начало становиться легче.
Сара положила всем кашу в тарелки. Подозрительно похожую на гипс, но я ел. Потому что в этой каше была забота.
Ванесса села рядом со мной. Её рука скользнула по моей под столом. Я сжал её пальцы.
Дом на Фэйрфилд-стрит казался странно тихим после утреннего гвалта. Сара и Браун уехали по делам — список продуктов, аптек, кофе на вынос и, судя по всему, ещё пара часов покоя от дома, где даже стены знают о твоей личной жизни чуть больше, чем хотелось бы.
Лола исчезла с самого утра. Бесшумно, почти театрально. Ни записки, ни взгляда. Только пустой крючок у двери и ощущение, будто воздух в коридоре стал чуть легче.
Дом остался за нами. Идеально тихий. Почти.
— Ну давай, Ванесса. Один фильм, — снова ныл Аарон, лежа на ковре в гостиной с чашкой кофе в руках. — Всего один. Без гостей. Без вечеринки. Просто экран, попкорн, и мы.
— Мы и ты орёшь в каждом экшн-моменте, — бросила Ванесса, укрытая пледом с головой, только глаза торчали. — Нет.
— Но у нас же кинотеатр! — поддакнул Дерек, вытаскивая подушки из-под дивана, как будто готовился к битве. — Твоя бабочка заслуживает киносеанса в королевском зале!
— Не трогай мою бабочку, — буркнул я, проходя мимо.
Ванесса прыснула.
— Окей, — вздохнула она. — Только не комедия. Не хоррор. И не подростковые сопли. Я серьёзно.
— Что остаётся? — спросила Руби. — Документалка о вымирании ленивцев?
— Звучит как план, — усмехнулась Ванесса, но уже сдалась. Видно было. Когда она перестаёт спорить и просто смотрит в сторону — всё, согласие получено.
Она, всё ещё кутаясь в плед, набрала на телефоне сообщение Розе. Мы видели, как её пальцы замерли на экране — потом короткий выдох.
— Не придёт, — тихо сказала она. — Устала. Говорит, пока шумные комнаты — не её.
— Логично, — сказал я. — После всего... Я не договорил. Мы все помнили, кто и что сделала с Розой. Эбигейл. Моя бывшая. Сломанная девочка с ножами за улыбкой. Ударила Розу, когда та просто заступилась за Ванессу. В женском туалете. Без свидетелей. Только Роза и плитка, о которую потом стукнулась её голова.
Я тогда думал, что сойду с ума. До сих пор думаю. Просто тише.
— Я позову Кристиана, — сказала Ванесса чуть позже. — Он всё равно предлагал заехать. Вежливый до неприличия.
Кристиан приехал через сорок минут. Как всегда — опрятный, сдержанный. В руках — два букета.
Пионы — для Руби. Красные розы — для Ванессы. Я стоял в прихожей и видел, как она смотрит на цветы. Улыбка — вежливая. Очень. Эустомы она любит. А не эти крикливые розы. Но она взяла их, поблагодарила — всё как надо. Потому что Ванесса умеет быть любезной даже с теми, кто не попадает в её суть.
Когда он вручил цветы, Руби просияла.
— Ого. Пионы? Ты серьёзно? Ты запомнил?
— Ну... как-то врезалось, — неловко ответил он, отводя взгляд.
Она хихикнула, повернулась к Аарону и показала букет, не замечая, как у Кристиана сжались пальцы.
— Стив дарит мне только ромашки и уверенность в себе. А тут — пионы! Прямо как в моём саду в детстве.
А Кристиан... Он улыбнулся. Беззвучно. Слишком быстро. Только опустил взгляд. Я видел всё. Аарон тоже. Он коротко посмотрел на меня, и мы оба поняли: Руби, как всегда, ничего не замечает. А Кристиан тонет.
— Ну что, идём в кино? — оживлённо спросил Дерек. — Места бронировать не надо, попкорн в наличии, а если повезёт, кто-то начнёт спорить о смысле жизни в финале. Я за «Иллюзию обмана». Там и не глупо, и не кровища.
— Поддерживаю, — кивнул я.
— Я за, если кто-то не будет комментировать каждую сцену, — буркнула Ванесса, поднимаясь с дивана.
Мы спустились в подвал, где располагался наш мини-кинотеатр. Невысокие мягкие кресла, барная стойка сбоку, проектор на потолке, экран во всю стену.
Настоящая крепость подросткового бегства.
Руби устроилась между Аароном и Кристианом, по привычке облокотившись на брата, даже не заметив, как Кристиан весь напрягся.
Я сел рядом с Ванессой, которая сразу же поджалась ко мне под пледом.
Она даже не смотрела на экран. Только на меня.
— Знаешь, — прошептала она, — я люблю, когда всё тихо. Когда никто не пытается быть слишком правильным.
— Я знаю, — ответил я, касаясь её виска губами. — Но ты справляешься. Даже с громкими.
— Я справляюсь, потому что ты рядом.
— Всегда, бабочка.
Экран мигнул, и фильм начался.
Фильм шёл уже минут двадцать, а я ловил себя на мысли, что не могу вспомнить, о чём вообще сцена. Экран то мерцал планами на ограбление, то мелькал бликами ламп и лиц. Но я не здесь. Я — рядом с ней. Под пледом. С её пальцами, запутавшимися в моих, с её дыханием, ровным, но будто всё ещё не отпустившим ночь.
— Адам, — прошептала она, даже не глядя на меня, — ты же понимаешь, что всё это временно? Вот так — вместе. Вот этот вечер. Они уйдут. Уедут. Или влюбятся. Или поссорятся. А мы останемся.
— Мы и есть центр, — ответил я. — А всё остальное — орбита.
— Это звучит чертовски самоуверенно.
— Это звучит как правда.
Она кивнула, но не сразу. Как будто каждое «да» у неё внутри нужно разрешить себе — отдельно. Не просто согласиться, а принять. Прожить.
С кресел впереди раздался шёпот. Дерек и Аарон что-то обсуждали, перебивая друг друга на полуслове. Руби хихикала, откинувшись назад — и Кристиан тут же повернулся к ней, что-то сказал, тихо. Она снова засмеялась, не замечая, как его плечи сжались. Я чувствовал взгляд Аарона — он видел то же, что и я. И ему, похоже, было так же не по себе.
Ванесса наклонилась ближе:
— Знаешь, если бы ты не был рядом, мне бы сейчас казалось, что я снова чужая.
— Ты не чужая. Ты — та, вокруг кого всё строится.
— Так нельзя говорить. Я и так вечно чувствую себя виноватой, что всё крутится вокруг моих эмоций.
— Нет, бабочка. Всё крутится вокруг того, кто умеет любить по-настоящему. Даже если делает это через сарказм и ледяной взгляд.
Она не ответила. Только уткнулась лбом в моё плечо. С экрана зазвучала напряжённая музыка — началась кульминация. Дерек тихо выругался, потому что не успел предсказать поворот сюжета. Аарон шепнул «да ладно!» слишком громко. Но мне было всё равно. Потому что она, моя ведьма в теле принцессы войны, прижималась ко мне, как будто я — её крепость.
— Пойдём наверх после фильма? — прошептал я.
— У тебя есть план?
— Нет. Просто хочу снова лечь с тобой под то самое одеяло. Там, где не нужно ничего объяснять.
— Ладно. Только если ты принесёшь мне какао.
— Сделаю сам.
— С маршмеллоу?
— С двумя. Один — для тебя. Второй — чтобы ты знала, что я запомнил.
Она кивнула. Опять — медленно, почти незаметно, как будто разрешала себе поверить, что ей не нужно быть на страже каждую секунду. Я сжал её ладонь. Её пальцы были холодные. Я укрыл их своими.
А на экране кто-то наконец совершал свой великий финт. Иллюзия или правда — неважно. Главное, что в этом зале, среди мягких кресел, света проектора и не высказанных мыслей, мы были рядом. Мы — это было настоящее. Всё остальное — фон.