Глава 45 Ванесса
Я сидела на краю стола, ковыряя вилкой в рыбе, и делала вид, что не замечаю напряжение в воздухе. Лола снова говорила. В её голое звенел мед.. но в глазах — яд.
— А помнишь, Браун, как ты меня учил водить? — Она смеялась, трогая ее его руку, как будто забыла, что напротив сидит его беременная жена. — Ты тогда так злился, но всё равно терпел. У тебя всегда было большое сердце.
Сара отвернулась, глаза опущены в тарелку. Её пальцы крепко сжимали ложку, от чего костяшки побелели. Я чувствовала, как Дерек напрягся рядом — он ненавидел, когда кто-то задевал тех, кого он любит. Наверное, в этом мы были похожи.
Аарон сидел через стол от меня, рядом с Руби. Его челюсть сжалась, словно он жевал гвозди. Он молчал. Пока не поднял тарелку.
— Ой, — раздался его голос слишком громко, слишком нарочно удивлённо. — Какая неловкость.
Тарелка с жарким соскользнула с его рук и впечаталась в грудь Лолы. Соус стекал по её дизайнерскому платью, оставляя тёплые, жирные пятна. В комнате повисла тишина.
Лола вскрикнула и резко встала, хлопнув ладонью по столу.
— Ты что, с ума сошёл? — зашипела она, вытирая себя салфеткой.
Аарон медленно обошёл стол и наклонился к ней. Его голос был тихим, но я слышала каждое слово.
— Матушка... — сказал он почти нежно. — Тебе не бывшего пытаться вернуть надо, а терапевта.
Он выпрямился и ушёл, не обернувшись. Руби хихикнула в кулак, Дерек фыркнул, а Сара... впервые за вечер улыбнулась.
А я подумала, что Аарон определённо стал моим любимым родственником.
Лола стояла, как статуя, с вымазанным в соусе платье и выражением шока, будто Аарон не тарелку уронил, а поджёг её на глазах у всех.
— Это... Это было преднамеренно! — её голос дрожал, но не от слёз. От злости. — Вы это слышали? Он оскорбил меня! На глазах у всех!
— А ты себя слышала? — негромко ответила Руби, вытаскивая из-под скатерти телефон и делая вид, что что-то печатает. — Это ужин, а не кастинг на «Отчаянных бывших».
Я подавила смешок, уткнувшись в стакан с водой. Мой брат, Дерек, не скрывал ухмылку. Он любил, когда кто-то ставит людей на место — особенно таких, как Лола.
— Браун, скажи что-нибудь! — Лола повернулась к Тейлору, надеясь на поддержку. Но он сидел тихо, смотрел на Сару, и на его лице не было ни капли сомнения. Только усталость.
— Ты должна прекратить, Лола, — сказал он. — Ради детей. Или, хотя бы ради себя.
Это, пожалуй, было больнее тарелки. Она медленно осела на стул, дрожащими пальцами вытирая соус с запястья. Молча. На удивление.
Сара всё ещё молчала, но я видела, как её плечи чуть расслабились. Она не сказала ни слова — и в этом была сила. В её молчании был такой гром, что Лола впервые за вечер не знала, как его перебить.
Аарон вернулся на своё место, бросив мне мимолётный взгляд. Его глаза метнули искру — не злобную, а защитную. За Сару. За меня и брата. За всех нас.
— Так, — сказала Руби, поднимая вилку. — Кто-нибудь хочет десерт? Или я тоже «случайно» уроню на кого-то мусс?
Я рассмеялась. Искренне. И вдруг поняла: несмотря на весь этот театр абсурда, у нас — семья. Нелепая, с трещинами и злостью, но всё-таки семья. И, кажется, я впервые за долгое время почувствовала, что дома.
Я наблюдала за Лолой, как за актрисой, забывшей, что спектакль давно окончен, а публика уже устала. Она всё ещё пыталась держать лицо, но пятно от соуса расползалось по дорогой ткани, как живое доказательство её проигрыша. Поначалу она даже пыталась улыбнуться — тонко, снисходительно, будто всё это просто глупая шалость, над которой она сейчас же посмеётся. Но улыбка дрогнула, когда Браун — её бывший, наш отчим и муж моей тёти Сары — не встал, не вскочил, не бросился на помощь, как, наверное, она рассчитывала. Он даже не отвёл взгляда от Сары, нежно касаясь её пальцами под столом.
Я видела это. Я наблюдала.
— Ванесса, ты ничего не скажешь? — Лола вдруг повернулась ко мне, голос её был едва сдержанным, но в нём звучала прежняя манера: будто мы на светском рауте, а она — хозяйка положения. — Ты ведь умная девочка. Видишь, как это выглядит со стороны?
Я подняла бровь, медленно положила вилку на тарелку.
— Если честно... — начала я, глядя прямо в её искусственно расширенные глаза, — это выглядит, как сцена из дешёвой драмы, только сценарий написан плохо, а актриса переигрывает.
Рядом со мной Дерек издал сдавленный смешок. Он был сдержанным, особенно за столом, особенно после смерти матери. Но сейчас — он позволил себе ухмылку. Лола выпрямилась. Ярость расползалась по её лицу пятнами, как соус — по её платью.
— Хамство стало новой чертой этой семьи, да? — процедила она. — Прекрасно. Просто прекрасно. Вот благодарность за то, что я вырастила вас, Аарон? Руби?
— Ты нас не вырастила, — холодно сказал Аарон. Он снова сидел, скрестив руки на груди, и смотрел на неё так, будто она уже не человек, а блеклая тень из прошлого. — Ты была рядом, когда это было удобно. А потом ушла. Теперь вернулась — и опять ведёшь себя так, будто мир замер, пока ты отсутствовала. Он не замер, Лола. Он тебя пережил.
— Как и отец, — добавила Руби, не поднимая глаз от телефона.
— Вы все... —Лола вскочила, едва не уронив стул. — Неблагодарные! Маленькие чудовища! Посмотрим, что вы скажете, когда...
— Когда что? — перебила её Сара.
Голос её был ровным. Ни выше, ни тише. Она не кричала. Но в этой тишине прозвучало что-то гораздо страшнее гнева — спокойная уверенность. Сара подняла глаза на Лолу. И хотя лицо её оставалось мягким, в глазах сверкнула сталь.
— Когда ты разрушишь ещё один брак? Ещё одну семью? — продолжила она. — Я видела, как ты смотришь на Брауна. Видела, как смеёшься и дотрагиваешься до него, как будто всё можешь отмотать время. Но время, не пленка, Лола. Оно не твоё, и не по твоим правилам течёт.
Лола побледнела, как снег. Она вдруг показалась мне не такой уж грозной. Просто одинокой. Жалкой. И всё же я не могла — не хотела — испытывать жалость. Потому что я помнила, как Сара плакала в ванной, когда думала, что никто не слышит. Помнила, как держала её волосы, когда у неё был токсикоз. Как гладила её спину. когда она тихо говорила: «Я просто хочу, чтобы ребёнок рос в доме, где его любят».
— Ты можешь остаться на ужин, Лола. — сказала Сара. — Можешь даже остаться на ночь. Но если ты ещё хоть раз поднимешь на меня глаза с этим твоим приторным фальшивым обожанием, ты полетишь из этого дома быстрее, чем успеешь сказать «бывшая».
В комнате повисла мёртвая тишина. Лола ничего не ответила. Просто развернулась и, босая — она сняла туфли ещё в прихожей, как всегда, подчёркнуто «по-домашнему» — вышла из столовой. Дверь хлопнула. Даже шагов почти не было слышно. Только ветер за окном тихо завывал, будто комментируя спектакль.
Я смотрела на Сару — она не дрожала. Она была словно выточена из мрамора. Я знала: её нужно было защищать. И я бы это сделала. Потому что она — наш дом.
А когда я снова посмотрела на Аарона. он мне слегка подмигнул и шепнул:
— А я ведь предупреждал. Терпеть могу многое. Но не цирк за ужином.
И в этот момент я знала точно — несмотря на всю эту чёртову драму, мы — семья. Мы разные, странные, с чужими фамилиями и чужими ранами. Но мы — свои.
После того как Лола вышла, воздух стал легче. Почти невыносимым. Как будто мы все сидели под водой, а теперь, наконец, всплыли. Я не двинулась. Просто сидела и наблюдала за каждым. За тем, как Сара тихо положила ладонь на живот — защитным, почти инстинктивным жестом. За тем, как Браун, её муж, молча потянулся к кувшину с водой, налил ей стакан и протянул без слов.
Никто больше не говорил. Даже Руби не пошутила, хотя обычно в каждой неловкой паузе у неё наготове три фразы. Аарон смотрел на стол, что-то прокручивал у себя в голове. Дерек молча дожёвывал еду, будто хотел быстрее покончить с этим ужином — стереть его вкус, его запах, его эмоции.
А я... я чувствовала, как в груди нарастает странное ощущение. Что-то между горечью и облегчением. Словно я долго держала во рту ледышку и только сейчас проглотила. Холодно и больно, но уже не так страшно.
Лола — это не просто «бывшая». Она — призрак, напоминающий мне о другой женщине. О той, чью улыбку я помню до сих пор. Моей матери.
Мама тоже умерла притворяясь сильной. Тоже смеялась неестественно громко. Тоже любила быть в центре, пока не осталась на обочине. Пока не стала слабой, болезненной, потухшей. И когда её забрала у нас, а потом умерла, в нашу с Дереком жизнь вошла Сара. Не с речами, не с мольбами, не с жалостью. Она просто поставила перед нами тарелку супа и сказала: «Поешьте. Потом поговорим». Я тогда впервые поняла: забота не всегда громкая. Иногда она — тихая, почти невидимая.
Я опустила взгляд на тарелку. Рыба остывала. Треск свечей в центре стола казался ярким и слишком живым для этого вечера. Сара подняла глаза — и встретилась со мной взглядом. Ни укоров. Ни вопросов. Только усталость. Глубокая, как колодец.
— Всё в порядке, тётя? — спросила я почти шёпотом.
Она кивнула, но потом неожиданно улыбнулась.
— Да. Теперь — да.
Браун протянул руку, обнял её за плечи. Этот жест говорил обо всём. Что он выбрал. Что он остался. Что его любовь не изменится прошлым. И вдруг в голове зазвучала мысль: «А если бы мама была жива? Смогла бы я когда-нибудь увидеть это — любовь, как опору, а не как выживание?»
— Ну, если кто-то всё ещё голоден, — сказала Руби, вставая и направляясь к кухне, — у нас есть пирог. Правда, он слегка пригорел, но если выключить свет, никто не заметит.
Аарон засмеялся — коротко, но по-настоящему. Он поднялся, поправил стул, и пошёл за сестрой. Дерек фыркнул, но но встал вслед за ними. Я осталась на мгновение одна, только с Сарой и Брауном. С двумя людьми, которые взяли нас под свое крыло, когда весь мир махнул на нас рукой.
Я сделала глубокий вдох. Поднялась.
— Я помогу накрыть на сладкое, — сказала я, беря со стола тарелки.
Сара кивнула.
— Спасибо, Ванесса.
И в этих словах было всё — благодарность, доверие, принятие.
В кухне уже пахло корицей. Кто-то поставил чайник. А Руби напевала какую-то старую песню, фальшиво, но весело.
Ночь в этом доме имела свой запах. Немного прелой древесины, чай с корицей, и что-то ещё — тишина, смешанная с чужими воспоминаниями. Я не могла уснуть. В голове всё ещё крутились сцены с ужина, ядовитые взгляды Лолы, голос Сары, спокойный, но острый. Как лезвие в бархатной перчатке.
Я вышла из комнаты босиком, по-хозяйски нащупывая ногами холодный пол. На кухне было темно, только тусклая подсветка над плитой — теплая, желтая, как полусон. Я открыла шкафчик, нашла кружку. Налила себе воды, села за стол.
— Бессонница? — голос раздался внезапно, как всплеск в пруду.
Я вздрогнула, обернулась. Лола. Стояла у дверного проёма, закутанная в шёлковый халат, волосы распущены, лицо тщательно вычищено от макияжа — и из-за этого казалось уставшим и старше. Намного старше.
— Пить захотелось, — ответила я спокойно, делая глоток.
— Хм, жажда. Интересное чувство для такой маленькой девочки. — Она подошла ближе, будто лисица, вышагивающая перед курицей. — Или это ты пришла переварить ощущение собственной важности? Ты сегодня была в центре. Наверное, почувствовала себя почти настоящей женщиной.
Я медленно поставила кружку на стол.
— Не понимаю, к чему вы ведёте, — сказала я, хотя уже знала. По глазам. По ядовитой усмешке.
— Просто... — она обошла стол и села напротив. — Хотелось бы напомнить тебе: Адам не любит тебя. Он с тобой из жалости. Это видно. Он слишком мягкий, чтобы уйти, и слишком вежливый, чтобы сказать тебе правду. Знаешь, как он смотрит, когда ты не видишь? Как на бездомного щенка. Жалость — не любовь, милая.
Меня будто ударили. Глубоко и точно. Я знала, что она хочет задеть. Хотела сорвать кожу. Но я смотрела на неё, и мне вдруг стало... не больно. А стыдно. За неё.
— Знаете, Лола... — начала я спокойно, поднимаясь на ноги. Моя кружка всё ещё стояла на столе, тёплая, как ладонь. — Жалость — это то, как мы все смотрим на вас. На женщину, которую бросил любовник, и которая теперь цепляется за своего бывшего, как за последнюю соломинку. На ту, что ходит по дому беременной женщины и строит глазки, как будто этого никто не замечает. А ведь замечают. Все.
Лола молчала. Я чувствовала, как тишина сгущается между нами. Тяжёлая, липкая, неловкая.
Но я не замолкла.
— Вас не жалеют даже дети. Даже Руби. Потому что вы не жертва. Вы — плохая актриса, которой никто больше не верит. И знаете, в чём самая грустная часть? Вы могли бы быть лучше. И теперь жалуетесь, что вас никто не любит.
Я не повысила голос. Ни разу. Я говорила ровно. Заносила каждое слово, как иглу, и вшивала их в её кожу. Не со злостью — с точностью.
Лола медленно встала. Её лицо стало пустым. Маска спала. Осталась женщина с потухшими глазами, в тонком халате и без защиты.
Она напомнила этими взглядом маму. У неё были такие же пустые глаза.
— Ты думаешь, ты сильная, да? — прошипела она. — Посмотрим, как долго ты продержишься в этом доме. Семья — не про силу. Адам тебя бросит. Они все когда-нибудь бросят.
— А вы — уже остались. Одна. — ответила я.
Она отвернулась и ушла, ни слова больше не сказав. Тишина захлопнулась за ней, как дверь. Я выдохнула. И только тогда заметила движение тени. В дальнем углу гостиной, где стоял диван по середине комнаты, кто-то сидел.
Я вышла из кухни, взяв кружку с водой, осматривая силуэт. Мужская фигура. Браун.
Он поставил на журнальный столик полупустой стакан. Коньяк — янтарный, тёплый, пахнущий дубом и чем-то усталым.
— Признаться, я пришёл первым, — сказал он спокойно. — Сел, чтобы немного посидеть в тишине. Не думал, что стану свидетелем сцены получше вчерашнего театра.
Я улыбнулась краем губ.
— Извините, если нарушила покой.
— Наоборот. Ты... — он помолчал, глядя на меня, как взрослую. — Ты молодец. Мало кто способен так чётко поставить точку. Особенно в этой семье. Особенно с ней.
Я кивнула. И вдруг ощутила в груди тепло. Не гордость — что-то глубже. Признание. Понимание.
— Спасибо, — прошептала я и сжала кружку, ощущая тепло.
— Спи спокойно, Ванесса, — сказал он. — Дом — не место. Это люди. А сегодня ты доказала, что его можно защищать.
Я ушла, босиком, с водой в руках и дрожью внутри. Но это была не слабость. Это было послевкусие силы.