21
Мы снова молчим. Говорит об этом физически больно. Всю историю от начала до конца знают, пожалуй, лишь три человека: я, отец и Натали. Она была добра ко мне. Говорила деликатно и мягко. Только сейчас как ни пытаюсь, не вспомню, о чем именно мы общались. Мне не помогало. Я тонул в собственной боли, страхе и чувстве вины.
В пятнадцать я довольно неплохо водил, ведь мотоспорт – мое все. Машина не мотоцикл, но и с ней я справлялся неплохо. Да и не было толком ничего на той проклятой дороге. Обычное вечернее движение без психов и экстрима. Мама не в первый раз пустила меня за руль и ничего даже не намекало на трагедию, случившуюся так молниеносно, что я не успел ничего понять, а потом было не до того.
Думал, за руль больше не сяду. Нет. Сел. И гонки стали моим спасением. Они словно помогали умчатьчя от реальности, от себя самого. Иллюзия, конечно, но мне нравилось жить в этом. Так было легче, хотя бы иногда.
Понимая, что чертовски замёрз, расхаживая вдоль могила то задирая голову вверх и глядя в небо, то опуская ее вниз, чтобы спрятать накатывающие эмоции. Ладони по привычке шарят по карманам в поисках сигарет. Их нет, в тачке остались. Не пойду за ними. Дал себе слово. Решил меняться, значит надо перетерпеть. Алексей вот говорит, мне станет легче. Хер знает почему, но я внезапно ему верю.
– Натали приходила ко мне три-четыре раза в неделю, отец, в лучшем случае, один. Мне говорили, ему тоже больно, ведь он потерял жену. Он хоронил ее без меня. И я прощал, понимая эту боль. Хотя ждал, – горько усмехаюсь. – Нужен был кто-то свой рядом вместо врачей и малознакомого молодого психолога.
Делаю вдох, останавливаюсь напротив памятника, смотрю на маму. Ребра фантомно ломит как тогда, после аварии. Сердце сжимается от тоски по родному человеку.
– Отец приехал на выписку, – продолжаю я свою исповедь, – Забрал меня из больницы, привез в опустевший дом, пропитанный ее запахами, ее голосом, ароматами ее любимой еды. Я не мог спать, не мог есть. Не мог смотреть в глаза отцу. Мне казалось, он тоже винит меня в ее гибели. Отец не переубеждал. Мы практически перестали разговаривать. Я не ходил в школу. Спустя примерно месяц или полтора, отец сказал, что не может справиться со мной, с моими кошмарами, психолог не помогает и мы поедем в очень хорошую клинику, где точно помогут. Знаешь, я когда название увидел, у меня случился настоящий истерический смех. Я уже понял, что происходит, и категорически не желал ложиться в частную психиатрическую лечебницу, какой бы замечательной по отзывам она не была. Всем было плевать. Они так и не поняли, а может не хотели понимать, что мне не нужно было лечение, мне тупо нужен был отец. Единственный на всем этом гребаном света оставшийся у меня родной человек. Его поддержка, понимание, присутствие. Я тогда ещё готов был давать ему поддержку в ответ. Меня вышвырнули из дома, как сломанную игрушку. Первое время я сопротивлялся, но ты ведь знаешь, как там умеют успокаивать. Лежишь потом медленный, иногда ловишь интересные глюки, иногда тупо смотришь в одну точку, не понимая, чего вообще происходит. Я ненавидил это состояние, но все равно пытался сбежать, понимая, что опять накажут. Ловили. Наказывали. А по ночам приходили кошмары.
– Отец не приезжал?
– Нет, – качаю головой, – За весь год, что я провел в этой долбанной клинике, он ни разу не приезжал. Мне говорили, что заонит, общается с моим лечащим. Он приехал опять только на выписку. Не помню, почему это произошло. У меня тогда в голове была адская каша. Одно чувство я помню хорошо – злость на него. За то, что бросил меня этим странным людям, забыл. Предал. Это ведь так называется? Если по-человечески, не твоими медицинскими терминами.
– В человеческой природе заложен страх. Если он не переродился в фобию, он защищает нас, не даёт совершить действия, которые могут причинить нам вред или лишить нас жизни. Твой отец испугался, что не может тебе помочь, не может справиться с твоим состоянием, твоими кошмарами. Этот его страх стал довольно сильным. До фобии не дорос, но сработал немного не туда. Он толкнул его на это предательство. Я уверен, что в глубине его сознания это звучало примерно так: «Я не могу помочь своему единственному сыну, а специалисты смогут. Моему мальчику там будет лучше. Так я его защищаю, потому что люблю». Давай дальше, – улыбается Алексей.
– А дальше вообще смешно, – только я не улыбаюсь. – Я то дурак, думал меня домой везут. И бля, – нервно ржу, – ты не представляешь, как я охренел, когда увидел, что отец привез меня из клиники в аэропорт. Вот там он мне и сообщил, правда не про любовь к единственному сыну, а про то, что он молодец, нашел мне место в очень крутом лицее в Штатах и я прямо сейчас лечу туда доучиваться. Я же пропустил дохрена, надо было наверстывать и потом поступать. Так я оказался в Америке. А дальше уже неинтересно.
– Про передоз забыл.
– Нечего вспоминать. Меня странным образом ломало первое время без этих таблеток, что пихали в меня в клинике. Я боролся. И даже научился жить один в чужой стране. Ненависть к отцу росла. Но первое время она была смешана с тоской. Глубый был, пацан, как ты говоришь. А он не прилетал, потому что работа. Не звонил, потому что занят. И что-то щелкнуло в моей башке после очередной бессонной ночи. Где достать наркоту, я знал. Достал и вуаля. Я в реанимации, любимый папочка носится по больничке, дерет на голове волосы и орет на всех, что за мной недосмотрели. Меня откачали, выписали, он уехал и больше мы не виделись. На мою карту исправно падали бабки, он оплачивал мое обучение в лицее, потом в университете. А потом я узнал, что он женился, и принял решение напомнить ему о своем существовании, а заодно испортить жизнь. Где-то между всеми этими событиями я успел взять с него слово, что никто не узнает о том, что случилось с мамой и о том, что на мне клеймо «Лежал год в психушке». Хотя бы его он сдержал.
– Вале не тянуло рассказать об этом? Эта девочка бы тебя поняла и приняла.
– Последнее, что мне нужно, так это ее жалость. Да и чувства свои к ней я понял недавно. Только уже поздно. Я ее потерял.
– И не собираешься бороться? – Алексей с таким скепсисом смотрит на меня, что становится смешно. – По глазам вижу, что собираешься. Ладно, Егор, на сегодня хватит с тебя шоковой терапии. Сегодня обязательно спать. Сон восстановит нервную систему. Как проснешься, позвонишь мне, скажешь, как прошла ночь и что чувствуешь после пробуждения.
– Дай две минуты, – прошу его.
Подхожу к памятнику, наклоняюсь и прижимаюсь губами к фотографии мамы.
– Прости меня, – шепчу уже в который раз за сегодня. – Прости...