20
В клубе нас собирается много. Гордей знакомит меня с младшим братом, Платоном и его рыжей подругой. Сам обнимает за талию симпатичную кареглазую девчонку в модных круглых очках, которые явно нужны ей не для красоты. Она открыто улыбается, щеки разовеют от мужского внимания. Мою Валю напоминает, и чёртово сердце начинает опять разгоняться.
– Яся, – представляет ее Гордей.
Машинально прикидываю, сколько у них разница в возрасте. Лет пять – шесть навскидку. Может так и надо? Она, наверняка, его слушается, как старшего и проблем в паре меньше.
– Шип, – киваю в ответ и перевожу взгляд на ещё одну незнакомую рожу, пробирающуюся явно к нам. – Это кто? – спрашиваю у Гордого.
– Новенький у нас в Либерти. Гоняет на всем, что ездит. Со следующего сезона войдёт в команду. Здаров, – тянет руку парню со льдистыми серо-голубыми глазами. – Рад, что выбрался. У нас тут почти весь основной состав собрался. Как раз познакомишься.
– Захар, – парень тянет мне ладонь. Жму, представляюсь в ответ, а он все время оглядывается по сторонам.
– Потерял кого? – спрашиваю я.
– Да так, – неопределенно машет рукой и снова напряжённо оглядывается.
– Ты не местный, да? – это легко определить.
– Нет. Мы с Иркутска перебрались. Отцу звание дали новое и должность повыше.
– Военный или мент? – сажусь на мягкий, удобный диван. Захар и Гордей устраиваются напротив. Тай – со мной.
– Мент, – хмыкает Захар. – Как и я, в общем-то, правда пока будущий.
– Он у тебя прям совсем наверху, как я понимаю, – включается Гордый. Наш новенький кивает. – С моим, значит, пересекаться будет. У меня отец – прокурор, – кривится он, – Ну, не будем о грустном. Мы сюда пить приехали, – целует свлю девушку в щеку и открывает первую бутылку. Я закрываю свой стакан ладонью, показывая, что не пью сегодня.
Гордый без вопросов заполняет стаканы Тайсона и Захара. Парни, что сидят чуть дальше от нас, справляются сами. Братишка Гордея, я смотрю, взял себе пива, а девчонки в основном на соках или коктейлях. Ярослава вместе со мной пьет апельсиновый фреш.
Закидываю Калужскому свое предложение. Рисую детали сотрудничества и собственные цели. Не хочу, чтобы он думал, что я пытаюсь влезть в его бизнес, отжать его или ещё какое дерьмо сотворить. Это что процентов его. Просто я знаю то, чего не знает большая часть команды. О его вечных траблах с отцом и относительно недавней очередной попытке прикрыть клуб. Наша победа в гонке, шум в прессе по этому поводу, спасли ситуацию. Но это же прокурор! Хер он отступит.
Гордый дожидается, когда Яся с девчонками уйдут танцевать, и уже тогда, тихо матерясь, делится:
– Он требует, чтобы я женился. А надавить на меня можно только через Либерти или... – тяжело втягивает ноздрями воздух, глотает алкоголя, – Через Ярославу и ее родителей. До этого ещё не дошло. Пока пытается продавить через клуб.
– Куда-то выше хочет залезть? – я хорошо понимаю эту «кухню».
– Нет, свое место удержать. Все телодвижения, происходящие в системе, расшатывают позиции на постах. Одно время он пытался продавить Платона, но мы разрулили. Там отчасти спасло положение отчасти его Сони. У меня же ситуация другая. Ясины родители моему отцу не выгодны, как члены семьи. Они не помогут ему удержать место, если начнет штормить сильнее.
– Херово, – провожу ладонью по лицу и делаю несколько глотков сока.
– Разберусь. И твое предложение обмозгую. Идея мне нравится. Усиление – всегда хорошо. У тебя как? Ты потух опять.
И я выключился из разговора. Гордый не давит, общается с Захаром и Тайсоном. Вокруг стоит гул из голосов, смеха и музыки, а мне пусто во всем этом. Я не только дела решать сюда пришел. За эмоциями. А их нет. Тех, что нужны. Нет тепла, пробирающегося под кожу. Нет того самого смеха, что вытаскивал из меня улыбку. Нет ее запаха.
Закрываю глаза, смотрю персональное кино, которое показывает мне мозг. Ее слова въедаются глубоко в меня. Все сломал... Да, я сломал. Но на пустом месте же можно что-то построить!
Я не понимаю, почему это происходит. Все ещё не понимаю...
Влюбился, и что? Так должно быть, что дышать без нее трудно? Если я сейчас глаза открою, буду искать ее в толпе танцующих незнакомок. Не хочу так. Мне не нравится. Я облажался так, как никогда ещё в своей жизни.
Отвлекает злой рык Захара. Глаза все же приходится открыть, чтобы посмотреть, в чем дело. Парень срывается с места, за ним Гордей, ну и мы с Таем на всякий пожарный. Все же боксер в бухающей толпе – это скорее плюс, если вдруг какие разборки.
Захар на улице прижимает к стене трепыхающееся тело. Вокруг него прыгает мелкая девчонка. Она даже ниже моей Вали.
– Отпусти его сейчас же! – требует мелочь.
– Захар, Захар, не кипятись, – Гордый кладет руку ему на плечо. – Убьешь ненароком.
Факт. Парень, прижатый к стене, явно уступает новенькому, да и многим из присутствующих, по мощи. Он уже и сам это понимает. Висит тихо, только руку, сжатую на горле, удерживает, чтобы не задохнуться.
– Да прекрати! – девчонка стучит кулачком в спину Захара.
Он разжимает ладонь, и парень мешком падает на тротуар. Кашляет, хватаясь за горло обеими руками.
– Ты чего накинулся на него? – спрашиваю я.
– Руки распускает! А ты, – поворачивается к мелкой девчонке. – Сейчас же едешь домой!
– Не кричи на меня! – она топает ногой. – Достал!
– Домой, Стася, пока я отцу не сказал, где ты шляешься, – рявкает он и нервно клацает по экрану мобильного, вызывая такси.
Ждём все вместе, пока приедет тачка. Парни курят, я дышу, теребя в пальцах брелок с ключами от машины.
Захар запихивает сопящую мелочь в быстро приехавшую машину. Разворачивается к нам.
– Сорри, парни. Сестра. Рано ей ещё с мужиками тискаться! – играет желваками и снова закуривает.
Не сильно это похоже на братскую любовь. Больше на ревность. Истинную, мужскую ревность. Но я не собираюсь в это лезть. Не мое дело. Само потом вскроется, если я прав.
Возвращаемся в клуб. Яся тут же нежно обнимает Гордея. Я завидую. Не смотрю на то, как они целуются. Мы тоже с Валей целовались. Она вкусненькая у меня.
Не у меня... Просрал.
Прячу в карман связку ключей. Этот жест подкидывает ассоциацию. Тачка, недавняя встреча с Валей, препод.
Да ну нахер! Я соглашусь на его предложение? Я реально так отчаялся за эти две недели?
«Ну, бля, если квартиру на автомате снял в ее районе, вероятно, отчаялся» – отвечаю сам себе.
«То есть, он мне в табло, а я к нему за помощью?» – возмущается гордость.
Смотрю на Ярославу на коленях у Гордея. Тай тискается с подругой, что я ему подогнал, на танцполе. Платон вылизывает рот своей рыжей Сони, думая, что их не видно за ее огненными волосами.
Они издеваются все, что ли?!
Зло рыкнув на себя, достаю мобильник, нахожу нужный номер. Я его сам нашел. Точно клиника!
Долго смотрю, рыча на самого себя за слабость. Но ведь херово без нее. Я окончательно крышей потеку, если что-то с этим не сделаю.
Жму на зелёную. Знаю, что времени уже далеко за полночь.
– Значит, решился? – решается бодренькое в трубке.
– Надеюсь, я тебя ни с кого не снял, – хмыкаю я. – Хотя нет. Надеюсь, что снял.
– Засранец. Не снял. Работаю я. Ты готов поговорить? – насмешливо интересуется препод.
– Я готов посмотреть, как ты собираешься меня взламывать.
– На машине?
– Угу. И даже трезвый, – стучу пальцами по колену, обтянутому черными брюками.
– Адрес сейчас скину, забери меня. Прокатимся.
– Куда? – напрягаюсь я.
– Узнаешь. Жду, – «англичанин» сам сбрасывает вызов.
Прощаюсь с парнями. Ищу глазами Тайсона. Нет его. Раскрутил уже, значит. Окей. Пусть отрывается, пока папа–зверь не видит. Жму ладонь Гордею, вышедшему со мной покурить. Сажусь в тачку и еду по навигатору в место назначения.
Алексей Олегович стоит у подъезда. Увидев меня, подходит к машине, садится.
– Так куда мы едем? – жду новую точку.
– На кладбище, – без тени улыбки отвечает он.
Ещё раз глянув на препода, убеждаюсь – не шутит. Убираю руки с руля, выхожу на улицу, делаю глубокий вдох. В груди не просто жжет, там все напалмом сжигает к ебаной матери. Кипящая кровь расходится по венам, причиняя боль всему телу. Провожу ладонями по плечам, запускаю пальцы в волосы, делаю ещё один глубокий вдох.
– Ты у нее не был ни разу, ведь так? – его вопрос бьёт по нервам ещё сильнее. Меня передёргивает до клацанья зубов. – Это тот шаг, с которого тебе надо начать путь к себе, Шип. Груз, который держит тебя на дне. Его надо сбросить. Дальше будет легче.
– Не могу, – голосовые связки не слушаются. Слова больше похожи на карканье простывшего ворона. – Не могу, понимаешь?! – ору в пустоту.
– Почему? Мама любила тебя? – киваю. – Она тебя не предавала, – снова киваю. – Тогда в чем дело? Чем она заслужила такое отношение сына к себе?
– Я ее предал. Предал тогда, когда не смог спасти. Предал, когда стал тем, кто есть сейчас. Она была бы в шоке, если бы знала, что ее сын чуть не сдох от наркоты. Про Валю я вообще молчу...
Поднимаюсь, ноги затекли. Разминаю их. В голове гудит, будто я бухал. Лучше бы бухал, но от себя не убежишь. Это я уже пробовал.
– Ты не мог ее спасти, Шип. Никто бы не смог. Чудес не бывает.
– Откуда ты знаешь?! Может, если бы я не испугался тогда. Если бы не чертов шок, она была бы жива?!
– Ты же понимаешь, где я работал. У нас были сведения о том, как она погибла. Травмы, несовместимые с жизнью. Ей не помогли бы даже профессионалы, что говорить о мальчишке? Ты не виноват ни в той аварии, ни в гибели своей мамы. Ты сам тогда едва не погиб.
– Это не важно...
Меня жёстко тригерит от воспоминаний. Не знаю, за счёт чего я ещё не скатился в паническую атаку. Обычно накрывает моментально. Что-то все же незаметно для меня самого в моей башке поменялось. Валя поменяла, больше некому. Она дала мне то, что я ждал больше всего на свете. То, во что я отказывался верить.
– Поехали, – сдаюсь и кидаю ключи преподу. – Хоть на нормальной тачке покатаешься, – нервно усмехаюсь и сажусь на пассажирское.
Алексей неплохо справляется с моим Ягуаром, а меня так колбасит, что все внутренности трясутся. Хватаю ртом воздух, делая частые, короткие вдохи. Ребра сдавило, перед глазами черные точки. Не знаю я, как смотреть ей в глаза. Не знаю, вашу мать! Мне адски стыдно и за себя, и за отца. Я во сне вижу, как она умирает. Это превратилось в бесконечную череду повторяющихся с завидной переодичностью одних и тех же кадров из кошмара, случившегося в моей реальности. Но ни разу во сне я не смотрел матери в глаза. Я не знаю, как это сделать и не сойти с ума окончательно. Как признаться самому себе, что я сломанный, нахер! У меня справка есть. Я ее ненавижу. Если бы не отец, на мне не было бы этого клейма. Хотя бы этого!
Алексей быстро довозит нас до своего рода элитного кладбища. Отец не поскупился, оплатил ей хорошее место, только я не знаю, где оно. И препод не знает, а на улице ночь. Он явно делал ставку на мое упрямство. Раз уж я позволил себя сюда привезти, то уже не отступлю. Второй раз такой маневр может не прокатить, а мне надо шагнуть за эту грань и либо сгореть к херам, либо все же выплыть.
Поднимаю на уши всех от охраны до сонных администраторов, возмущающихся на меня по телефону. После долгих споров и криков в трубку, мне обещают удаленно зайти на рабочий комп и найти это проклятое место.
– Да не смотри ты так на меня! – рявкаю на охранника, – Нормально все будет. Я к матери приехал, – уже тише.
Пока ждём инфу, у меня проверяют паспорт. Сравнивают фамилии. Предлагаю им ещё отцу позвонить, но мужики отказываются. Дают мне номер места и направление, где искать.
– Пробивной, – посмеивается Алексей.
– Привык доводить все до конца, если взялся, – уверенно иду по асфальтированной дорожке.
Чистенько вокруг. И если такое определение применимо к кладбищу – стильно. Здесь нет слишком вычурных памятников, нет хаоса и разноцветных оградок разной высоты. Все как по линейке, плюс/минус одинаковое, цветы везде свежие стоят несмотря на погоду. Мама хризантемы любила и лилии, а ещё сирень и простые ромашки, но я сегодня без цветов. Я несу к ней свое чувство вины, которое перестаю вывозить. Такой себе подарок через четыре с половиной года отсутствия.
– Аррр!!! – сжимаю зубы и отворачиваюсь, увидев черный камень памятника с ее фотографией. Сердце уже не справляется с ритмом, оно задыхается вместе со мной.
Перед глазами словно вживую опять та проклятая картинка и ее последнее: «Егор».
Кусаю губы, чтобы не орать. Глушу болезненный рык, зажав рот ладонью. Ненавижу все это. Как же я все это ненавижу!!!
Резко разворачиваюсь, перемахиваю через ограду и падаю перед ней на колени.
– Прости меня, – хриплю, захлебываясь собственными слезами. – Мам, прости меня, – упираюсь лбом в памятник.
Меня трясет, слезы текут, падают на холодную землю, на розы под цвет той крови, которой она захлебнулась. Это не ее цветы. Дрожащими пальцами выдергиваю их из вазона и швыряю в сторону.
– Я так скучаю. Скучаю, слышишь? Клянусь тебе! Я не приходил. Просто не мог. И это предательство по отношению к тебе. Прости меня.
Пытаюсь поднять взгляд и все же посмотреть ей в глаза. Все расплывается от влаги, продолжающей покидать мое тело. Голова кружится, и я снова упираюсь лбом в камень.
– Я так виноват. Ничего не смог сделать тогда. Не смог спасти тебя. Столько дури натворил за эти годы, мам. Мне жесть как стыдно.
– Не виноват, – мне на плечо ложится твердая рука. Ладонь касается влажного подбородка и давит, силой поднимая мое лицо вверх.
– Прекрати! – рычу, жмурясь, чтобы не смотреть на нее.
– Я предупреждал, что будет больно, – спокойно говорит Алексей. – Открой глаза, Шип, – отрицательно дёргаю головой. – Открой и посмотри на маму. Она улыбается.
– Она всегда улыбалась. Это мы с отцом два мудака, а она добрая была, светлая.
– Как Валя, – хмыкает препод, а я дергаюсь. – Хочешь ее вернуть? Хочешь снова окунуться в тепло, которое тебе так нужно? Хочешь спать по ночам спокойно? Хочешь вспомнить, что такое, когда тебя любят? – продолжает давить он. – Тогда открой глаза!
– Я не заслужил, – уже не пытаюсь вырваться.
– Чушь! Открой глаза! Давай, ломай в себе этот страх. Ничего не случится. Это уже память, Шип. И она может быть светлой. Прими этот факт. Вспомни, как она уходила. Как уходила твоя мама? Она улыбалась?
– Ей было очень страшно, – сглатываю ком из слез, а он не сглатывается. Соленая вода снова течет по щекам, – Она... Отпусти, – дергаюсь сильнее. Алексей убирает руки от моего лица, в его руки мелькает телефон.
Я сознательно толкаю свое сознание туда, в тот самый вечер, когда я потерял все. А может это была ночь. Темно. Я почему-то вдруг теряюсь от воспоминаний о времени суток. Лёгкая дезориентация и меня прошибает резким выбросом адреналина. Дорога, удар, скрежет металла, несработавшие подушки, боль. А потом мы уже на улице. Я не помню, как мы там оказались. Все как в тумане. Я тогда не понимал, что меня тоже поломало. Ничего не чувствовал кроме ужаса. Мама на мокром асфальте, вокруг никого, только свет фар. Я кинулся к ней. Звал. Она шептала окровавленными губами, чтобы я не боялся. Почему? Мне было пятнадцать, когда это случилось. А она меня успокаивала.
Помню, как кричал и звал на помощь, а скорая все никак не хотела к нам ехать. Я тогда сел на дорогу, положил ее голову к себе на колени. Она кашляла кровью, а я гладил ее по перепачканным волосам и просил потерпеть, обещал, что вот уже сейчас приедут врачи. И свое обещание не сдержал...
Мама начала захлебываться собственной кровью и все, что могла произнести тогда – мое имя.
«Егор» – это последнее, что она сказала, прежде чем умереть. И да, она улыбалась...
Открываю глаза, понимая, что проговаривал это вслух. Плевать уже. Взгляд медленно скользит по памятнику к фотографии. Сначала останавливаюсь на ее улыбающихся губах. Мне становится тепло от этой улыбки, как в детстве.
Сжав зубы, все же решаюсь посмотреть ей в глаза. Глупо было ожидать осуждения от старой фотокарточки, но я ждал его. Ждал укора, потому что знал, что подвёл ее. Не таким она мечтала меня видеть. Точно не представляла своего сына чудовищем.
Я чувствую, как горит лицо. Слезы высохли. Они затопили пожар, полыхающий в груди, и остудили вены. Там сейчас знакомая, но какая-то спокойная пустота. Непривычная для меня.
Тянуть пальцами к фотографии. Провожу по ней пальцами и роняю руку. Силы тоже вдруг куда-то подевались. Вопросительно смотрю на Алексея.
– Это нормально. Завтра проснешься и поймёшь, зачем мы сейчас здесь, – успокаивает он.
– Я потом в себе пришел уже в больнице, – говорю хрипло и тихо. Не знаю, зачем. Меня не просили, но я слишком долго молчал. Наверное, пришло время вытащить из себя все до конца. – Плавал в темноте довольно долго. Оказывается, у меня было сильное сотрясение и сломаны ребра, прикинь. Когда сидел там, на дороге с мамой, ни хера не чувствовал. Ещё ушибы какие-то внутренние. Не помню и не разбираюсь. Как только немного оклемался, ко мне вместо отца пришла Натали Розенберг, мой психолог. Мы с ней там впервые и познакомились. Ее визит стал предзнаменованием того, что произошло дальше...