Глава 9. Заметки молодого врача.
Они укрылись в старом одноэтажном доме, притаившемся в глубине заброшенного квартала, где когда-то звучала чужая семейная жизнь: детский смех, гудение чайника на плите, теплые вечера перед телевизором. Теперь все это было погребено под тонким слоем плесени, проступившей по углам, и запахом отсыревшей штукатурки. Оконные рамы дрожали и постукивали под натиском дождя, который хлестал без остановки уже несколько часов, барабаня по жестяному козырьку над крыльцом и стекая мутными ручьями по треснувшему стеклу.
Чишия привел Кику в этот дом почти бессознательной – она висела на его плече, переставляя ноги механически и не разбирая дороги. Он медленно опустил ее на просевшую кровать. Тело девушки обмякло, как у куклы с оборванными нитями, руки безвольно упали вдоль туловища, а голова запрокинулась на подушку, открывая бледную шею с проступающими синими жилками. От боли и потери крови она перестала сопротивляться происходящему, не отвечала на вопросы, даже не пыталась фокусировать взгляд, и просто подчинялась каждому движению, которое он диктовал – приподними, перевернись, дыши. Ткань рубашки, наспех завязанная вокруг бедра и талии, стала багровой, насквозь пропитанной кровью. Лицо Кику теряло последние краски, становилось сероватым, а веки медленно опускались от глубокого истощения, которое затягивало ее куда-то вниз, в темноту.
Чишия смотрел на нее в наступившей тишине, слыша, как где-то в глубине дома, за стеной, ветки старого дерева царапают оконное стекло, все внутри подсказывало ему, что это неразумно – оставаться, помогать, вкладывать силы в кого-то, кто, возможно, уже не доживет до утра. Но парень всё же сидел рядом, разматывая остатки бинтов и наблюдая за тем, как подрагивают ее ресницы.
– Ну, держи себя в руках, зря, что ли, так геройствовала?
– Зато умру не бессмысленно...
Чишия не ответил, только коротко усмехнулся, провел ладонью по своим мокрым волосам, откинув прилипшие пряди за ухо, и вышел из комнаты. Он не знал, почему остался с ней, не мог объяснить самому себе зачем продолжал действовать и тратить время, которое мог бы использовать совсем иначе. Что-то внутри отзывалось на ее выбор, на ее глупую, нерациональную решимость, и теперь это что-то не давало ему просто развернуться и уйти.
За углом, каким-то невероятным совпадением, оказалась аптека с уцелевшими полками внутри. Парень собрал самое необходимое: несколько рулонов бинтов, пузырек антисептика с поблекшей этикеткой, упаковку обезболивающего, пластырь и стерильные салфетки в бумажной упаковке. Все остальное было неважно. Возвращаясь под дождем, он чувствовал, как промок до костей, как вода стекает по спине и заливается за шиворот, но в голове крутилась только одна фраза – та, что она бросила ему перед его уходом.
Он вошел обратно, Кику не пошевелилась и даже не открыла глаза. Чишия сел на край кровати и стянул с себя мокрую кофту, повесив ее на спинку стула. Грудная клетка девушки поднималась и опускалась рвано, неритмично, ее тело дрожало, несмотря на теплый воздух, а взгляд становился все более тусклым и расфокусированным, когда она на мгновение приоткрывала глаза.
– Я решила, что ты меня бросил.
Он осмотрел раны на бедре и на талии, где засела стрела, и тяжело вздохнул:
– Тебе придется потерпеть.
Чишия не стал торопиться, он разложил содержимое аптечки прямо на одеяле, аккуратно разворачивая бинты и проверяя срок годности на ампулах, который, к счастью, еще не вышел. Затем обработал руки антисептиком. Кику лежала на здоровом боку, едва шевелясь, парень осторожно отогнул влажную, прилипшую к коже ткань на талии и увидел, что кровь все еще сочится, но уже не потоком, а слабым, едва заметным следом.
Он не спрашивал разрешения и не объяснял, что будет делать, просто приступил к работе. Ткань убрана, рана открыта, Чишия знал, что сейчас будет больно, что без наркоза, без нормальных условий, без времени на подготовку придется действовать быстро и точно.
– Вдохни глубоко.
Кику понимала, что сейчас произойдет, несмотря на затуманенное сознание, и сделала так, как он просил, глубокий, неровный вдох, который оборвался коротким всхлипом. Чишия наклонился над ней, его пальцы уже знали, что делать, точность движений была отточена годами практики, но сейчас в них было что-то чуть большее, чем просто отработанный навык.
Он медленно, без рывков извлек стрелу. И в тот самый миг, когда ее тело содрогнулось и выгнулось дугой, воздух прорезал крик. Она больше не была с ним, сознание ускользнуло, растворившись в мутной паузе между болью и полным забытьем, тело обмякло, перестав сопротивляться.
Чишия продолжил работать не сбиваясь с ритма. Наложил на рану плотную повязку, без узлов, чтобы не мешала дыханию, закрепил пластырем и проверил, не проступает ли кровь. Потом перешел к бедру, где Нираги оставил свой след, порез был глубоким, но чистым, и края раны уже начали слегка стягиваться. Периодически он склонялся над ней и прикладывал пальцы к запястью, туда, где бился пульс. Снова бинты, снова работа, и все это молча, без единого лишнего слова.
Закончив, Чишия порылся в старом шкафу у стены, нащупал там плед и накрыл Кику, стараясь не задеть повязки. Затем отступил на шаг, сел в кресло, стоявшее у стены. Он не собирался говорить, но слова вышли сами:
– Ты, конечно, ненормальная. Ни один здравомыслящий человек не полез бы под стрелы.
Он замолчал, но Кику не ответила, лежала все так же неподвижно, и тогда Чишия наклонился вперед, упер локти в колени, его взгляд скользнул по полу, где все еще темнели пятна крови, разбавленные дождевой водой. Парень вздохнул и откинулся на спинку кресла, чувствуя, как в висках начинает пульсировать усталость. Из-под пледа донесся хриплый, едва различимый вдох, Кику пошевелилась, чуть повернув голову на подушке.
– Чи-шия? Ты здесь...
Он поднял на нее глаза и спустя паузу ответил:
– Я здесь.
«Только зачем?»
***
Три дня. Три долгих, бессмысленных дня он провел у ее постели, и сколько ни задавал себе вопрос «зачем?», внятного ответа так и не находил. Кику лежала на старом матрасе, дышала прерывисто и едва слышно, будто ее тело все еще колебалось, выбирая между тем, чтобы остаться, и тем, чтобы отпустить. Иногда из ее губ вырывались чужие имена, иногда – обрывки фраз без начала и конца, он слышал, как она снова и снова повторяет имя «Эри».
Чишия не поддавался панике, поддерживал ее жизнь с точностью и методичностью врача, хотя его лицо не выражало ни капли видимого беспокойства. Он делал все, что положено: проверял бинты, менял повязки, отсчитывал пульс, прикладывая два пальца к ее запястью. Поднимал девушку осторожно, когда нужно было поправить подушку или дать воды.
Дождь за окном словно не собирался заканчиваться, проливая на заброшенный город потоки воды. Бред Кику то усиливался, то затихал, и иногда Чишия даже отвечал ей, прекрасно понимая, что она, скорее всего, его не слышит. Но он знал: будь она в сознании, обязательно нашлась бы что ответить, обязательно придумала бы какую-нибудь колкость или упрек. Где-то глубоко внутри разжегся слабый, едва теплящийся огонек надежды на то, что она все-таки придет в себя, скажет что-нибудь язвительное, кинет в него очередное обвинение или просто попросит помолчать и посидеть рядом. Скорее всего, он был бы даже не против.
В доме царила тишина, нарушаемая лишь шелестом ветра за окном. Чишия сидел в углу комнаты, опираясь спиной на стену, и наблюдал за девушкой, свернувшейся под пледом. Недавно она слегка перевернулась на бок и открыла его взору аккуратную спину и плечи, которые слегка вздрагивали во сне. Наверное, правильным было бы прикрыть ее пледом поплотнее, укутать получше, но слово «забота» никогда не было частью его привычного лексикона. Поэтому он просто не пошевелился.
Все это было так глупо и бессмысленно – она в подвешенном состоянии между тем, что еще можно спасти, и тем, что уже отнято, а он рядом, без ясной причины, свидетель чужой борьбы, не друг и не спаситель. Чишия знал, что ее состояние все еще критическое, но небольшие улучшения все же были заметны: пульс стал более ровным, дыхание глубже, а периоды бреда короче. И в голове назойливо, как муха, билась об одну и ту же стену одна и та же мысль:
«Зачем я здесь?»
– Я мог бы уже быть на Пляже и реализовывать свой план, а вместо этого сижу здесь, лечу чужую рану, слушаю твои бессмысленные бредни, – снова бросил он слова в пустоту, ни к кому конкретно не обращаясь. – От тебя же нет никакого толка...
Он вздохнул и запрокинул голову, прижавшись затылком к стене. Ей здесь не выжить, это было очевидно с самого начала. Это мир, где каждый следующий день приносил новые испытания, не оставляя места слабым и нерешительным, а Кику была именно такой – слишком мягкой, честной, слишком живой для того, чтобы протянуть долго. Но какая-то непонятная, иррациональная сила удерживала его в этой комнате и не позволяла бросить девушку в таком состоянии. Сначала Чишия объяснял это для себя профессиональным интересом – просто проверить, способна ли она выжить с его минимальной помощью, этакий эксперимент на выносливость. Но с каждым прошедшим днем это чувство становилось все менее рациональным и все больше походило на что-то другое.
Парень прикрыл глаза, пытаясь восстановить в памяти тот момент на мосту: кромешная темнота, отдаленные крики проигравших, доносящиеся из пропасти, и она, бросившаяся вперед, не думая, подставившая себя под стрелы ради спасения его жизни. Чишия отчетливо помнил, как стоял тогда неподвижно, оценивая обстановку, и уже знал, что каждая секунда на счету, но тогда он был готов принять неизбежное – смерть от стрел или падение в пропасть, исход не имел большого значения. И Кику это понимала, поняла без слов, и все равно рванулась вперед, нарушив порядок его мыслей, сломав тот сценарий, который он уже мысленно завершил, изменив само течение его жизни в этом мире.
Она всегда была такой – непредсказуемой, нелогичной, глупой в своей самоотверженности. Чишия усмехнулся себе под нос. Даже на границе между жизнью и смертью она умудрилась бросить в его сторону пару колких фраз, которые отразились внутри него и осели там. Не обидели, ни капли, скорее удовлетворили какое-то давно дремавшее любопытство. Он был почти уверен, что она не умрет, по крайней мере не сегодня, потому что внутри ему искренне хотелось услышать ее голос еще раз. Парень удивлялся тому, насколько она упряма даже в таком беспомощном состоянии, и это раздражало и одновременно странно увлекало.
Он не мог понять ее мотива. Спасение ради спасения? Это не было адекватным выбором, не в том мире, где каждый решает только за себя и свою шкуру. Или, возможно, она действительно верила во что-то большее, чем он, в какую-то идею или принцип, которые давно исчезли из его личного обихода? Ее решимость потрясала, раздражала и в то же время вызывала невольное, почти против воли пробивающееся уважение.
Чишия вспомнил ее взгляд там, на мосту, полный боли, но и решимости. Такой взгляд он не видел в людях уже очень давно, возможно, никогда. Обычно они выбирали бегство, слепую веру или просто себя, любимых, а Кику, даже раненая, истекающая кровью, цеплялась за чужую жизнь так, будто та стоила больше, чем ее собственная. Она не сдавалась, и, может быть, именно поэтому он все еще сидел в этой сырой комнате, а не шел по улицам в сторону Пляжа.
– Это было глупо, – произнес он вполголоса, глядя на спящую. – Ты рискнула жизнью ради человека, который, вероятно, никогда не вернет тебе этот долг.
Чишия хмыкнул, мысленно насмехаясь над ее идеализмом.
– И теперь, после твоего порыва, я сижу здесь и трачу свое время на твое выживание. Ирония, не находишь?
Он сидел в тишине, но внутри нее слышал гораздо больше, чем за все предыдущие дни, вместе взятые. Кику все еще не пришла в себя, но Чишия уже начал разбирать по кусочкам суть того, чем она отличалась от всех, кого он знал раньше. Он видел множество лиц: тех, кто говорил правильные вещи, кто знал, когда нужно промолчать, кто выстраивал планы и прятал страхи за сухими фразами. С ними было удобно, предсказуемо и, в конечном счете, невыносимо скучно.
Кику была другой – она не говорила с ним о высоком, не вела философских бесед, не рассуждала о природе добра и зла. Она просто огрызалась, заставляя его улыбаться даже тогда, когда для улыбки не было никаких причин. Чишия не привык к таким: большинство людей держались с ним осторожно, выбирали слова, угождали, следили за выражением лица, боясь допустить неловкость или вызвать раздражение. В их реакциях он считывал не эмоции, а страх.
Ее язвительность не была защитой, она боролась за свое мнение так, будто это был последний ресурс, который ни в коем случае нельзя отдать. Когда они сталкивались словами, он чувствовал не раздражение, а живость – как будто каждый ее острый выпад вытаскивал его из той зоны, где все давно умерло.
Чишия не привык, чтобы его читали, и обычно, если кто-то и смотрел на него, то взгляд скользил по поверхности. А Кику видела больше и это немного пугало, не потому что он боялся быть раскрытым, Чишия давно научился не придавать значения страху, а потому что она не пыталась воспользоваться тем, что видела. Не ломала, не давила, не вторгалась, хотя могла бы – он чувствовал, что ее сила не в словах, а в способности быть ближе, чем позволено.
Но она выбирала другой путь: спросить, промолчать, подождать, и это делало ее человечнее, настоящей, не просто девушкой с острым умом, а человеком, который умеет смотреть без оценки. И это ощущение – находиться рядом с кем-то, кто не видит в тебе инструмент для достижения цели и не ищет скрытой выгоды, стало той самой причиной, по которой он все еще сидел в этой комнате.
Он знал: Кику не предаст, просто не сможет, потому что не умеет быть двуличной. Все, что у нее было, это прямота, нелепая дерзость, честность, не всегда уместная, но никогда не фальшивая. А он? Он бы смог, если бы было нужно, он умел менять лицо, умел лгать, умел принимать решения, правильные с точки зрения логики, даже если они были подлыми. И все же с ней он этого не делал. Пока она была для него просто развлечением. Чишия не искал в ней пользы, не строил расчетов, и ему было просто приятно отвечать на ее колкости. И если в этом нет глубокого смысла – пусть так.
Парень вспомнил тот короткий диалог, совершенно незначительный с виду, но почему-то намертво засевший в памяти:
– Ты вообще умеешь вести себя как человек, а не как странствующий призрак наблюдения?
– Это ты называешь человеческим – бегать за кем-то с вопросами и считать, что все можно понять за пару взглядов?
– Нет, человеческое – это хоть изредка проявлять намек на эмоции. Ты же словно антисептик, а чувства для тебя – бактерии.
– Я просто против эмоционального заражения, слишком быстро распространяется.
– А я – за выработку иммунитета, хотя бы к собственной холодности.
Он понял теперь, что важен был не сам диалог, а то, как она смотрела в его сторону не боясь быть неудобной, не пряча себя. Чишия слабо усмехнулся.
«Ты умеешь задавать самые точные вопросы без допроса», – подумал он и тут же вспомнил другие ее слова, сказанные с нахмуренным лбом и без тени колебания, слова, которые тогда ударили точно в то место, которое он сам давно научился обходить стороной:
– Я хотя бы не лезу к другим со своими спасательными кругами.
И ее ответ без попытки смягчить:
– Нет. Ты просто тонешь один. А я хотя бы чувствую себя живой.
Он не знал, почему это запомнилось так отчетливо, возможно, потому что в тот момент она пробила не его маску, а прошла сквозь нее, не ломая, а просто двигаясь дальше, будто точно знала, что под внешним спокойствием скрывается то, что с годами медленно тонет в темноте его собственной души.
Чишия открыл глаза и взглянул на ее ослабленное, бледное тело, на то, как вздрагивают ее пальцы во сне, как приоткрываются губы, выпуская невнятное бормотание.
«Может быть, все не так уж и бессмысленно. Она спасла меня, и я спасаю ее. Все это не более чем баланс, ничего больше».
Девушка вдруг застонала, ее рука слабо дернулась, поднялась на несколько сантиметров над пледом и тут же бессильно упала обратно. Чишия встал, подошел ближе, проверил повязку на боку – сухо, кровь не проступает. И в этот момент ее глаза приоткрылись, встретившись с его взглядом, пусть всего на несколько секунд. В этой короткой встрече он увидел что-то, что заставило его усомниться в собственном желании уйти еще сильнее, чем прежде.
Парень вернулся обратно к своему месту у стены, ощущая теперь еще большую тяжесть от собственных размышлений, и понял, что не знает, как долго еще здесь пробудет. Но одно было очевидно: уйти сейчас было бы слишком просто и слишком предсказуемо, а он никогда не выбирал легких и очевидных путей. Чишия решил, что больше не станет искать ответ на вопрос, почему он все еще здесь, и просто позволит событиям идти своим чередом.
***
К вечеру дождь наконец прекратился, за окном воцарилась тишина, но холод и сырость все еще проникали сквозь щели. Кику лежала на матрасе, ее тело сотрясал озноб, дыхание становилось все более частым и неглубоким, а кожа на ощупь была холодной и липкой. Чишия, наблюдая за ее состоянием, понимал, что без тепла она может не пережить эту ночь, и тогда он поднялся, взял найденную три дня назад среди старых шкафов и ржавой утвари газовую горелку и собрал из обломков рассохшейся мебели небольшой костер прямо в центре комнаты, на голом каменном полу, подальше от легковоспламеняющихся предметов.
Огонь разгорался неохотно, а потом занялся в полную силу, освещая помещение теплыми оранжевыми бликами и бросая на стены пляшущие тени. В этом свете лицо Кику, мокрое от испарины и слез, казалось еще более измученным, чем прежде. Она плакала в бреду, слова становились все более несвязными и разорванными. Чишия сел рядом с ней прямо на пол, скрестив ноги, и молча наблюдал за ее мучениями, чувствуя странное беспокойство, которое не укладывалось в его привычные схемы. Ему всегда было проще анализировать, действовать, решать задачи, не требующие эмоционального вовлечения, но сейчас что-то шло не так.
Вдруг девушка повернула голову на подушке, и ее взгляд остановился на нем. Женская рука дрогнула, с трудом поднялась над пледом и, словно в порыве лихорадочного дурмана, коснулась его щеки, задержавшись на ней на несколько долгих секунд. Пальцы были ледяными, но прикосновение нежным, Чишия замер. Его тело напряглось, а мысли остановились. Он не знал, как реагировать на такое, это было слишком неожиданно и совершенно непривычно.
Не двигаясь с места, он почему-то позволил ей провести рукой по его лицу от скулы вниз, к подбородку, и только когда ее глаза снова закрылись, а рука безвольно упала на матрас, смог выдохнуть. Кику успокоилась, дыхание выровнялось, стало более глубоким и ровным, тихий треск горящего дерева теперь был единственным звуком в комнате.
Чишия быстро поднялся, словно пытаясь сбросить с себя нарастающую неловкость, и подошел проверить повязку – кровь почти не проступала, но кожа вокруг раны была горячей и воспаленной, лихорадка набирала обороты и могла убить ее быстрее любой потери крови.
Кику снова шевельнулась, губы раскрылись, силясь произнести что-то, и из горла вырвался слабый, едва различимый шепот:
– Ты... не уходи... пожалуйста...
На секунду он задержал дыхание, вся ситуация показалась ему до абсурда напряженной и неправильной. Кику ведь даже не знает его по-настоящему, так зачем просить остаться? Ее взгляд, хоть и блуждающий, теряющий всякую осмысленность, почти умолял об этом, Чишия хмыкнул, пытаясь спрятаться за привычным равнодушием:
– Ты просто бредишь, – произнес он тихо, возвращая себе обычный, ничего не выражающий тон. – Лучше бы использовала эту энергию на выздоровление, а не на дурацкие просьбы.
Он сидел, задумавшись, подбрасывая в огонь мелкие обломки, чтобы не дать костру погаснуть, и хотя его взгляд снова и снова возвращался к ее лицу, парень все еще чувствовал себя абсолютно чужим в этой ситуации. Это была не его игра и не его привычная роль. Но уйти так и не решился.