Глава 7. Тень на крыше.
Слабый ветер мягко касался лица, забирался под воротник кофты и едва заметно шевелил светлые пряди, выбившиеся из-под капюшона. Чишия сидел на краю крыши, слегка ссутулившись и свесив одну ногу вниз, а руки спрятал в карманы. Прямо под ним Пляж затихал – ни музыки, ни голосов, ни привычного плеска воды в бассейне, только редкие шаги где-то вдалеке да стрекот ночных насекомых в кустах у забора. А впереди расстилался ночной город: черные силуэты зданий, уходящие за горизонт, ни одного горящего фонаря, ни движения, ни проблеска света в окнах, и в этой абсолютной тишине мертвый пейзаж казался почти красивым. Он смотрел туда, не вглядываясь и не выискивая смысла.
Чишия не думал ни о чем конкретном, это было даже немного приятно – просто сидеть и чувствовать, как ночной воздух холодит кожу лица. Почти медитативное ничто, в котором растворялись остатки дневного напряжения. Иногда в такие моменты ему казалось, что он снова вернулся в родной Токио, где тишина была его лучшей подругой, а пустые улицы не пугали, а давали передышку.
Тихий скрип двери слева привлек его внимание, но пареньт не вздрогнул и даже не удивился, заметив знакомую фигуру, появившуюся на крыше. Это место словно специально сталкивало их двоих снова и снова, не спрашивая их мнения и не принимая во внимание ни его желание побыть одному, ни ее попытки держаться от него подальше. Девушка не заметила его или сделала вид, что не заметила, мягко прошла к другой стороне крыши, остановилась у парапета.
– Здесь становится тесно.
Кику даже не обернулась на его голос.
– Ты живешь тут, что ли?
Чишия коротко усмехнулся, услышав ее колючий тон и знакомую насмешку, которые уже стали привычной частью их общения. Он не сдвинулся с места, потому что отчетливо помнил ее последнюю фразу, брошенную под влиянием эмоций и алкоголя. Его это совершенно не задело, да и подходить к виновнице, нарушившей его редкое уединение, не было ни малейшего желания.
– Я тут уже давно, это ты ворвалась в мой покой.
Кику села на край крыши, позволив ногам свободно качаться над пустотой, а ладони легли на край бетонного ограждения. Чишия смотрел ей в спину. Он не сомневался, что разговор будет, может, не сразу, может, сквозь очередную насмешку или вздох, но вчерашние слова звенели в памяти, и хотя они не ранили, однако остались, отпечатались где-то на задворках сознания. Парень понимал: та ссора была пустой, спущенной на эмоциях, и, вероятно, Кику уже жалеет о сказанном. Он не держал зла, просто запомнил.
– Я не отказываюсь от своих слов.
– Я и не приближаюсь.
Чишия разглядывал аккуратную спину напротив и размышлял. В Кику было что-то упрямо не соответствующее окружающему миру: она сидела на краю крыши, уронив руки на бетонный парапет, ветер трепал ее темные волосы, и весь этот силуэт казался чужеродным среди холодных, строгих линий города. Слишком мягкая и настоящая для этого места, которое давно перемололо все живое в пыль.
Он наблюдал за ней. Ее поведение не поддавалось логике, шло вразрез с базовыми инстинктами самосохранения, Чишия удивлялся тому, что спустя столько времени девушка все еще держалась, не сломавшись в самом начале пути.
«Глупая.»
В ней отсутствовала та логика, что спасала ему жизнь снова и снова, та холодная расчетливость, которая позволяла выживать в этом мире, не тратя силы на лишние эмоции. Она действовала по собственному внутреннему коду, явно несовместимому с реальностью, в которую попала, Чишия видел таких раньше – они гасли первыми, ломались под грузом собственных принципов. Но Кику продолжала гореть, и это не могло не заинтересовать.
Она раздражала своей бесхитростностью, своей непоколебимой уверенностью в том, что есть вещи важнее простого выживания. Он не понимал, отчего именно это цепляет его внимание, не трогает, нет, но заставляет замечать, выделять из общей массы. Будто среди пустых оболочек, которые сражаются за очередную карту любыми доступными способами, кто-то все еще пытается остаться человеком.
Чишия не верил в человечность, считал глупостью пытаться загонять себя в рамки морали здесь, где каждый новый день доказывал, что доброта не окупается, а только приближает твою смерть. Жизнь никогда не была для него самоцелью, он не цеплялся за нее, не искал оправданий, не нуждался в утешении. То, что он оказался здесь, в этом сломанном безымянном мире, не стало для него катастрофой и не вызвало протеста, он просто принял это как еще одну точку на безразличной оси координат.
– Как ты справляешься? Как избавляешься от гнетущих чувств?
– Я их и не чувствую.
– А хоть что-нибудь ты чувствуешь? – девушка резко развернулась в его сторону.
Чишия чуть приподнял подбородок и лениво перевел взгляд на нее. Их глаза встретились – ее, полные беспокойства и желания понять, и его, пустые и спокойные.
«Ты правда еще веришь, что кто-то будет отвечать тебе честно?»
Она смотрела настойчиво, будто пыталась выудить из него что-то настоящее, вытянуть на поверхность суть, эмоцию, боль – хоть что-то, за что можно зацепиться. А он все так же сидел, легко откинувшись назад, и наблюдал, как она смотрит не на него, а в него, пытаясь пробиться. И невольно вспомнил их первую встречу на этой самой крыше: тогда Кику вовсе не пыталась заглянуть внутрь, не интересовалась мотивами, прошлым, не лезла под кожу, а просто сидела рядом и молчала.
Это его тогда даже слегка зацепило – не то чтобы всерьез, но выделило из общего ряда. Большинство людей либо опасались его, либо пытались понять, чтобы использовать, либо сразу записывали во враги. И вот теперь она спрашивает, настойчиво, слишком по-человечески, и ее вопросы звучат как попытка достучаться до того, чего в нем, возможно, никогда и не было.
«Лучше бы ты оставила меня в покое.»
– Наверное, нет.
– И тебе нормально так жить? С выжженным сердцем.
– Вот и вопросы, – он усмехнулся, чувствуя легкую усталость от предсказуемости диалога.
Кику отвернулась, словно захлопнула перед собой окно, из которого потянуло холодом. Ее лицо скрылось в тени, но линия плеч выдала все: разочарование, попытку укрыться от его равнодушия, горечь, которую она, возможно, не хотела признавать даже себе.
Он снова перевел взгляд к далеким силуэтам города, линии горизонта показались особенно четкими, будто прочерченными по линейке. Наверное, потому что больше не на что было смотреть: все, что могло стать интересным, только что испарилось, растворилось в чужом вопросе.
«С выжженным сердцем», – эхом прошлось в его памяти, Чишия не почувствовал ни боли, ни укола, ни даже легкого раздражения. Но в самой попытке почувствовать что-то за него было что-то невыносимо лишнее, какое-то желание прорваться сквозь стену, а он этого не допускал и не собирался допускать. Ночь снова стала просто ночью, крыша – просто крышей, а она – просто силуэтом рядом, потерявшим к нему интерес.
Чишия молчал, но внутри ощутил какую-то странную незавершенность и, не подумав, сказал:
– Мне не нравится идея кричать о себе через всю крышу, чтобы весь Пляж слышал.
Парень произнес это негромко, но так, чтобы девушка точно услышала, словно вытащил из воздуха невидимую нить и теперь ждал, дернет ли она за нее в ответ. Под этим пряталась простая, почти банальная жажда смысла, хотя бы от одной фразы, которую не нужно просчитывать и взвешивать, которая не требует анализа и не несет в себе скрытой выгоды.
Потому что, несмотря на весь холод его натуры, где-то глубоко в нем жила одна простая и почти неосознаваемая цель – найти кого-то, с кем можно поговорить по-настоящему. Не обменяться дежурными фразами, не обсудить погоду или стратегию, а вступить в диалог без масок. Он искал ту редкую искру – мысль, равную по весу его собственной, не сочувствие, не доверие, а интеллектуальное родство, своего рода противника, с которым интересно не выигрывать, а просто быть. Он молчал, часто подыгрывал равнодушию, отстранялся от других не потому что был холоден по природе, а потому что ничто не цепляло его достаточно сильно. Люди бежали, дрались, умирали, и все это происходило по одним и тем же предсказуемым законам. Ему нужен был не путь, ему нужен был собеседник.
Кику вздохнула, а затем, взвешивая что-то в голове, протянула руку в сторону и сделала приглашающий жест. Чишия усмехнулся, оставшись довольным тем, как сработал его нехитрый план, тихо поднялся, пересек разделявшее их расстояние и сел неподалеку, сохраняя между ними пару метров пустого пространства.
– Ну так что? Раскроешь свои тайны?
– Нет, – он улыбнулся, и его улыбка на этот раз была почти искренней.
– Зачем тогда попросился сюда?
– Я не просил, ты сама пригласила.
Девушка выгнула бровь, а потом закатила глаза и шумно выдохнула.
– Чишия, да кто ты такой? Я не представляю даже, что у тебя происходит в голове, раз ты такой спокойный и равнодушный ко всему.
– Ты слишком любопытная. Это не всегда доводит до чего-то хорошего.
– Мне не интересно твое прошлое, не лезу в что-то слишком личное, оставь все это при себе. Я просто спрашиваю о том, как ты живешь с таким умиротворением и безразличностью. Я никогда не встречала таких, как ты, и мне интересно послушать мнение с той стороны баррикад.
Слова Кику все еще висели в воздухе, но он не пытался их развеять, не чувствуя ни раздражения, ни желания ответить, только привычную мысль:
«Скоро надоест».
Ее вопросы были настойчивыми, даже почти правильными, но именно это его и утомляло. Он не был против диалогов, наоборот, искал в людях острые грани, но не о себе и никогда о себе. Потому что если Кику действительно узнает его ближе, если обнажит ту внутреннюю структуру, из которой он состоит, ее интерес рухнет мгновенно, она отпрянет, и вся эта тишина, их странное сосуществование на грани между враждой и чем-то похожим на понимание, рассыплется в пыль.
А он не хотел терять эту историю так быстро. Ее живость не притягивала, но удивляла, в этом было что-то нелогичное и абсурдное: человек, который выбирает бороться в мире, где все подталкивает к капитуляции. Он не испытывал к ней ни сочувствия, ни желания защитить, но слабость, с которой она не боролась, а шла напролом, вызывала любопытство. Он никогда не верил в стойкость таких людей, но Кику снова и снова отказывалась гаснуть, и Чишия хотел посмотреть, к чему это приведет.
«Интересней, чем разбирать самого себя по кускам под чужим фонарем».
– Зачем? Чтобы начать спор и доказывать свою правоту? – парень посмотрел ей прямо в глаза. – Тебе это не нужно. Мне – тем более. Мне не интересно потом выслушивать, какой я плохой человек по твоему мнению.
– Ты абсолютно прав, – она замолчала ненадолго. – Давай тогда снова просто посидим.
Она замолчала, будто устало сложила разговор в сторону, как книгу, в которой не нашлось нужной главы. Чишия ожидал сопротивления, вспышки, новой попытки разбудить в нем хоть что-то, а в ответ услышал простое согласие, это странным образом разочаровало.
«Так вот и все?»
Ни вызова, ни иронии, даже привычного огня в ее голосе не осталось, будто она приняла его правила и тем самым сделала игру неинтересной. Он помедлил, а потом сказал, сам не зная зачем:
– Еще вчера ты не желала, чтобы я приближался.
– И до сих пор не хочу. Мне просто стало интересно тебя понять, но, кажется, это лишнее. Думаю, где-нибудь в глубине души ты хороший человек и просто пытаешься выжить как можешь. Чи запретила общаться с тобой, и, возможно, я сейчас совершаю самую большую ошибку в своей жизни. Но мне здесь хорошо, а раз и ты здесь, то давай не будем портить друг другу обстановку.
– Вот как. Интересно. Ты слишком добрая, это может когда-нибудь сработать тебе во вред.
– Ты бы знал, как меня уже раздражает эта фраза.
Он не знал, чего именно ждал от этого разговора, может, еще одной фразы, подкола, удара под дых, любой ноты, заставляющей мозг цепляться и искать ответ. Чишия всегда считал, что люди интересны, пока сопротивляются, пока не соглашаются слишком легко, пока пытаются пробить стену, которую он выстроил. И все же, когда их диалог снова растворился в тишине, он ощутил не пустоту, а что-то другое, легкое и почти незаметное, будто этот вечер не хотел заканчиваться злостью или скукой и находил смысл в самом простом: сидеть рядом, без слов и без правил. Она больше не пыталась копаться в нем, и он это ценил, даже если в этом моменте не случилось ни спора, ни искры, ни острого обмена репликами. Парень поймал себя на том, что молчание с ней не давит и не требует ответов.
«Может быть, и в этом есть что-то стоящее».
Чишия уткнулся взглядом в Пляж, в переплетение крыш и окон, где ночь затаилась среди теней. Он водил по ним взглядом, в голове снова опустилась тишина, которая была его привычным состоянием до того момента, как ее нарушила Кику.
Теперь она сидела рядом, не высказываясь и не вмешиваясь, и все же он чувствовал, что она смотрит, не сверлит взглядом, а просто наблюдает с непрошеным интересом, будто ждет, что он выдаст какую-то реакцию. Это было одновременно раздражающе и забавно, Чишия усмехнулся краем губ, не обернувшись, не потому что не хотел, а потому что не собирался облегчать ей задачу.
«Глупо».
Все это внимание, потраченное на него, было бессмысленным: он не давал тепла, не предлагал ответов, был холоден ровно настолько, чтобы оттолкнуть любого, кто попытается приблизиться. И все же она оставалась, словно упрямство было ее единственным щитом. С одной стороны, это мешало, вторгалось в его порядок, разбивало привычный ритм одиночества. С другой – наблюдать за тем, как она снова и снова выбирает оставаться, даже когда для этого нет ни одной разумной причины, было любопытно. Просто странно живо. А живое Чишия все-таки замечал, и в этом, возможно, была ее главная глупость.
– Знаешь, ты можешь не рассказывать о себе ничего, но твоя родинка под глазом говорит больше, чем ты, наверное, хотел бы.
– Ты серьезно веришь в эти приметы? – спросил он с легкой усмешкой.
– Кажется, у меня перед глазами наглядный пример.
Он смотрел на нее спокойно, но внутри что-то едва ощутимо сдвинулось. Родинка под глазом – вот уж чего он точно не ожидал. Ни анализа, ни предположений, ни попытки залезть в голову через психологию, просто это, маленькое, почти незаметное наблюдение, и именно в нем заключалась простая правда: она действительно смотрит, и не под маску, а на лицо. Чишия снова перевел взгляд на небо, слова повисли в воздухе, не требуя ответа, а может, он просто не знал, что хотел бы сказать.
– Загадывай желание, звезда упала!
– Падающая звезда? – протянул он лениво, даже не подняв головы. – Ты правда думаешь, что какое-то сгорающее в атмосфере космическое тело исполнит твое желание? Я думал, в сказки верят лет до десяти.
– Может, ты просто разучился хотеть чего-то всерьез? – спокойно сказала девушка. – Не все в этом мире можно разложить на формулы и факты. Иногда люди верят, потому что им надо за что-то держаться.
Чишия криво усмехнулся:
– А если держишься за иллюзию, то что? Она тебя спасет? Или просто даст красиво сгореть – как та звезда?
– А тебе разве не хочется хоть раз поверить, что что-то хорошее может случиться просто так?
– Я не трачу силы на то, что бесполезно, – тихо бросил он, глядя вперед.
– А я трачу. Потому что, может, именно в этом и есть сила – верить, когда все вокруг уже перестали.
– Как ты вообще дожила до этого момента с такой наивностью?
Он произнес эту фразу почти на автомате, с привычной иронией, уже зная, что слегка обожжет ее воодушевление, но внутри что-то неуловимо сдвинулось. В этот момент Кику была не той, к которой он уже привык: в ее голосе появилась легкость, какой раньше не слышал, отблеск прежней жизни, которой он никогда не касался, но почему-то узнал сразу. Она словно забылась и позволила себе быть собой. Чишия вдруг понял, что не знает, что бы загадал, даже если бы верил.
Ирония была защитой, но в ней звучала досада, и направлена она была не на Кику, а на него самого. Потому что, может быть, в этот единственный миг он бы и хотел не спорить, а просто кивнуть и принять эту мимолетную глупость. Но Чишия по привычке отступил и теперь сидел молча, слегка раздраженный тем, как легко она на мгновение вытянула из него то, что он не собирался показывать, и тем, как быстро снова это закрыл.
Чистая – вот слово, которое вертелось где-то на краю сознания. Чистая настолько, что почти невыносима в своей прозрачности, как стекло, сквозь которое все видно слишком ясно. Кику с ее светлыми реакциями, с этой верой в людей, с тем, как она смотрит на него, будто он тоже человек, а не набор функций и границ. Ей, кажется, даже в голову не приходило, что он может навредить или что за его молчанием кроется не покой, а холодная пустота. Она доверяла – глупо, безрассудно, и вот за это Чишия злился еще больше, но не на нее, а на себя: за то, что позволил ее взгляду цепляться, за то, что в какой-то момент поймал себя на мысли – а что, если бы поверить хотя бы на минуту? В падающую звезду, в возможность быть понятым, в то, что он не просто зеркальная поверхность.
«Дурочка».
Чишия понимал, что ее вера – это иллюзия, щит, за которым она прячется от разочарования, и ему захотелось разорвать этот щит, показать ей настоящую суть вещей. Не из злости или жалости, а потому что стало интересно: как долго продержится этот свет, если его погрузить во тьму, как долго она будет смотреть на мир так же открыто, если дать ей увидеть, насколько он равнодушен и холоден.
«Интересно. В ней есть что-то, что хочется разрушить, только чтобы увидеть, встанет ли она снова».
– Хочу показать тебе кое-что, что заставит задуматься о твоих убеждениях насчет людей в этом мире.
– Почему-то я чувствую, что из этого не выйдет ничего хорошего.
Кику слегка колебалась, но любопытство и желание понять перевесили осторожность.
– Ладно.
– Приходи ранним утром в фойе.
***
Чишия чувствовал ее за спиной. Он не оглядывался, продолжая идти по пустынным дорожкам прочь от основного корпуса. Сейчас, в этой утренней тишине, он чувствовал усталость особенно отчетливо: она тянулась в плечах, в затылке, в легкой сухости век, напоминая о бессонной ночи и о том, что сегодняшний день начался слишком рано. Не выспался. И теперь вот –продолжение ночи на чужой частоте, под чужое настроение.
Кику уже несколько раз пыталась осторожно начать разговор, бросая короткие фразы. Он слышал, конечно слышал, просто не отвечал. И все же чувствовал, как ее терпение теряет форму, как она ждет, чтобы он хоть как-то отреагировал, хотя бы взглядом, но Чишия не дал ей этого. Молчание было не местью и не защитой, а просто выбором: он не хотел впускать, не хотел объяснять и уж точно не собирался разменивать утреннюю тишину на диалог, который, скорее всего, снова попытается дотянуться до него, а не до смысла.
Она раздражала в лучшем смысле этого слова: ее колкости не скатывались в банальные упреки, в ее голосе не было жалости, и она не играла в «исцеление монстра». Это не было про спасение, это было про дерзость, которую он почти уважал. Словесные перепалки с ней ощущались как тонкий лед под ногами – не потому что опасно, а потому что приятно слышать, как он хрустит. Она умела держать ритм, ловить паузу, иронизировать так, что даже ему приходилось задерживать ответ, чтобы не выдать раздражение пополам с интересом.
Иногда ему хотелось спровоцировать ее специально – швырнуть фразу, острую, без фильтра, просто чтобы посмотреть, что она придумает в ответ. И она придумывала, всегда, без исключений. Чишия не привык, чтобы с ним спорили и не теряли интереса, даже когда он откровенно отталкивал. Ее фразы не были обороной, это были шаги навстречу.
И это работало. Он слышал каждую реплику, каждую остроумную подколку, брошенную будто из-за плеча, и особенно запомнил ту – «антисептик, а чувства для тебя – бактерии», которая заставила его усмехнуться по-настоящему, а не дежурной ухмылкой.
Но не это его пугало. Пугали те моменты, когда за всей ее живостью вдруг проступала слишком точная фраза, слишком близкая к нему самому, как будто Кику, сама того не желая, ставила фонарик под правильным углом и освещала угол внутри него, который он давно прятал даже от себя. Ей нельзя заглядывать глубже, никому нельзя. Чишия все еще не решил, стоит ли остановить ее или позволить идти дальше, чтобы посмотреть, как далеко она зайдет, прежде чем потеряет интерес. Но пока она не останавливалась.
Он не ждал от нее правды, тем более такой – сказанной между делом, будто что-то обыденное: «Я хотя бы чувствую себя живой». Это слегка задело. Чишия хотел, чтобы она увидела, чтобы лишилась иллюзий: увидела Чи, отдающую приказ почти без эмоций, увидела людей на коленях, как смерть происходит просто, без пафоса и без крика. Он хотел показать, каким становится этот мир, когда снимаешь с него розовые линзы, какими становятся люди, когда выбирают только выживание, каким стал он сам и кем рискует его видеть Кику, если будет смотреть слишком пристально. Не для мести и не из жестокости, а потому что ее свет раздражал, раздражал тем, что заставлял верить, будто все еще возможно по-другому.
Он хотел стереть это «по-другому», чтобы она поняла: все, что у него есть, это холод и расчет, потому что только так не падаешь, только так не сгораешь, как та звезда, в которую она так отчаянно верила. Он хотел, чтобы Кику наконец отбросила свои наивные верования в то, что человеческая теплота – это валюта, которой можно расплачиваться в мире, где жестокость давно стала единственным курсом. Так и вышло.
Чишия смотрел на нее вплотную, не отворачиваясь, с той самой полуулыбкой, в которой таилась не усмешка, а нечто более тонкое: ожидание, проверка и даже интерес. Но когда Кику произнесла: «Ты отвратителен» – слова ударили по нерву, о существовании которого он сам уже забыл.
Парень не дрогнул, внешне все осталось по-прежнему: чуть приподнятая бровь, ленивое равнодушие. Но внутри произошел крошечный сбой, почти незаметный, не от обиды, нет, от узнанности, от того, что она сказала вслух то, что он сам давно носил внутри: пустота, спрятанная за маской.
Он хотел разрушить ее видение мира, показать ей правду и сам привел ее к этой черте. Кику сорвалась не бросила даже фразы на прощание, только шаги, исчезающие где-то за поворотом, оставили после себя след напряжения в воздухе. Чишия не пошевелился, стоял как будто укоренившись в бетонную плитку, взгляд по-прежнему был направлен вперед.
«Интерес исчерпан».
Совсем рядом послышался тяжелый топот шагов, из-за угла вышла Чи. Ее глаза метали молнии, в ней кипела злость, каждый шаг дышал угрозой, а лицо искажала ярость, спрятанная за привычной четкостью черт. Она смотрела на него как на проблему, которую нужно решить сиюминутно.
Чишия едва заметно повернул голову, скользнув по ней взглядом. Он не пошевелился, даже когда Чи прикладом вогнала его в стену. Парень откинул голову назад, позволив этому случиться.
– Ты сделал это специально, – ее голос хрипел от злости, но держался в границах, не срываясь на крик.
– Я показал ей правду. Кику просто не была готова это осознать.
Чи будто хотела ударить еще, но застряла, потому что за его маской была настоящая пустота и, может быть, что-то еще страшнее: абсолютная уверенность в собственной правоте.
– Как же я тебя ненавижу. Ты разрушаешь все, до чего дотрагиваешься.
Ее палец дрогнул на спусковом крючке, но не пошел дальше, замер на грани.
– Осторожно, – добавил он все так же мягко. – Ты же не хочешь быть такой же, как я.
Он знал, что провоцирует, и, может быть, даже делал это специально.
***
Чишия лежал на спине, уставившись в потолок и не фокусируясь ни на чём конкретном. Он просто смотрел в пустоту, отраженную снаружи и умноженную внутри. Кику сейчас где-то там, за стеной, ее мысли наверняка рвутся в беспорядке, и он знал, что она чувствует: отвращение, гнев, возможно, предательство. Но все это касалось ее, а не его. Он сделал все правильно, в рамках собственной логики, которая не требовала ни оправданий, ни сожалений.
Она была для него не совсем человеком – скорее, экспериментом, возможностью посмотреть, может ли кто-то вроде нее остаться собой в этом месте, где каждое мягкое чувство подрезают под корень, а эмпатия превращается в уязвимость. Ответ был очевиден с самого начала, и он его получил. Кику пришла слишком живая, слишком наивная, она цеплялась за принципы, будто те могли защищать, а не ломать, и он позволил ей подойти ближе не потому что верил в нее, а потому что хотел увидеть, как именно произойдет излом.
Теперь было интересно другое: что она сделает дальше. Будет ли ненавидеть? Замкнется? Попытается снова спорить и доказывать ценность своих идеалов? Или все-таки сломается окончательно? Он не знал, но наблюдать будет любопытно, потому что выбор после правды – это и есть настоящая сущность человека, то, что проявляется, когда срывают все маски.
Чишия перевернулся на бок и прикрыл глаза. Добрые не выживают здесь, искренние – тем более, и Кику просто стала еще одним доказательством этой аксиомы, но, в отличие от других, она оставила в нем едва заметную занозу. И, может быть, именно поэтому он не спешил засыпать.
Он поднялся с кровати. Ночь на крыше встретила абсолютной тишиной. Здесь ветер был чище, а тьма откровеннее. Парень встал у края, глядя вглубь города, не вглядываясь ни во что конкретное, лицо оставалось спокойным, но внутри что-то звенело, как натянутая струна.
Она придет, он знал это наверняка, из желания отбросить в его сторону все: ненависть, злость, возмущение. И в этом было что-то по-настоящему живое, то, чего ему так не хватало в окружающих. Чишия хотел этого, хотел увидеть ее такой: настоящей, без фальшивой доброты, без принципов, которые дрожат при первом столкновении с реальностью. Он хотел слышать, как она говорит грубо, колко, резко, потому что тогда каждое ее слово будет ее собственным, а не тем, кем она пытается казаться.
Чишия стоял долго, не ожидая ничего конкретного. И все же Кику не пришла. Никакого разочарования, никаких сожалений, лишь пустое место там, где могла бы прозвучать ее злость. Он пожал плечами, даже не глядя в сторону выхода. Может быть, завтра, может быть, под утро, а может, вообще никогда – это не имело значения, он уже увидел, на что она способна, и теперь хотел только одного: продолжения. Если появится – будет говорить грубо, отбросит все лишнее, все правильное и притворное, никакого милосердного тепла, никакой очаровательной доброты, только острые края, в этом вся ценность. Она, одна из немногих, отозвалась, когда остальные либо гаснут, либо превращаются в маски, а она загорелась – пусть от боли, от гнева, но вспыхнула. И если этот огонь не потух, он хотел быть ближе, смотреть, что будет дальше, не трогать, а только наблюдать. Кику стала чем-то большим, чем просто экспериментом, теперь она была вопросом, а Чишия любил искать ответы, особенно если они были живыми, особенно если жгли, потому что в этом мире почти все давно потеряло вкус.
***
Ночь на Пляже выдалась как обычно теплой, затянутой электрическими отблесками от ламп у бассейна и приглушенным смехом, доносящимся откуда-то из глубины корпуса. Музыка с очередной вечеринки звучала глухо, Чишия шел по своему обычному маршруту, сунув руки в карманы и с выражением лица, по которому никогда нельзя было угадать, о чем именно он думает.
Новые игроки появились недавно – пара потерянных лиц, и он уже все прикинул: Куина умеет говорить правильно, умеет располагать к себе, поэтому он отправил ее первой протянуть руку. Внутри уже начал складываться план: Усаги с ее холодным спокойствием, Арису с тем особым типом наивной логики, который, как ни странно, часто помогает выживать, – они были теми самыми инструментами, которые следовало расставить по местам. Пазл уже собран, и ему оставалось только уложить последние части.
И все же Чишия сворачивал в тени, переходил от фонаря к фонарю не потому что ждал кого-то, просто взгляд сам собой скользил по перилам, по лестничным пролетам, по тем углам, где прежде мелькало движение тонкой фигуры. Она не пришла на крышу, не появилась ни в коридорах, ни за ужином, ни одной случайной встречи, ни одного обмена взглядами или фразами.
Чишия не думал об этом напрямую, просто молча фиксировал, где-то между тем, как анализировал слабые места в охране и пересчитывал людей, которых можно склонить к союзу. Но что-то застревало в мыслях и не давало им двигаться дальше с привычной гладкостью.
«Разочарование?».
Один эксперимент не значит ничего, она не единственная, он уже все увидел и все проверил, все завершилось так, как должно было завершиться. И все же взгляд в тени задерживался дольше, чем нужно, и в тишине его шагов было что-то неуловимо недосказанное, как будто внутри продолжалась фраза, которую никто не произнес, а он сам не был готов признать, что хотел бы услышать ее снова.
Он шагал вдоль стен, скользя взглядом по пустым переходам и делая вид, что ничего не ищет. И когда увидел – сразу все понял. Фигура, стремящаяся к выходу, слишком торопливый шаг, неестественная тяжесть рюкзака на плече, хрупкие плечи, втянутые от тревоги, – все это складывалось в слишком знакомую картину. Она. Уходит. Не обсуждая, не бросив даже прощального взгляда.
Это было предсказуемо и оттого особенно пресно. Он не пошел за ней, просто остановился в тени, скрестив руки на груди, и следил, как она замирает у ограды и озирается так, будто знает, что за ней могут наблюдать, будто чувствует, что он может быть рядом. Это, странным образом, даже приятно щекотнуло где-то внутри.
Кику не пришла к нему на крышу, не появилась в коридоре, не бросила ни взгляда, ни удара в ответ. Вот так заканчивается то, что могло стать интересным.
«Уходит».
Чишия позволил ей дойти почти до самого края, а потом лениво, не повышая голоса, бросил в темноту:
– Предателей убивают.
– Сдашь меня?
– Нет.
– Так и знал, что ты это сделаешь. Не понравилось истинное лицо людей?
– Да. Особенно твое.
Слова соскользнули легко, но круги от них продолжали расходиться где-то внутри него. Чишия стоял, казалось бы, в привычной маске – та же вальяжная осанка, руки в карманах, будто скука снова стала его броней. «Особенно твое», – повторил он про себя.
Он знал, что она скажет что-то в этом роде, ожидал, даже хотел, но реальность всегда звучит иначе, чем ее предполагаешь. Чишия чуть сильнее приподнял уголок губ, будто усмехнулся, но скорее чтобы не показать паузу внутри. Он мог бы ответить, отмахнуться, поддеть, но не стал, потому что истина уже прозвучала, и она наконец стала зеркалом, которое не искажает.
Чишия видел, как напряженно она дышит, как пальцы сжаты на ремне рюкзака, как шаг уходит в полуоборот, будто тело уже выбрало направление, даже если разум все еще цепляется за последнее «может быть». Все это начинало его утомлять: он вышел за ней скорее по инерции, чем по желанию, и где-то внутри, на грани мысли, еще теплилась возможность, что она скажет что-то новое, что-то, что изменит его вывод. Но реплики шли по кругу и чем дольше длился этот диалог, тем явственнее ощущал, что времени на это у него нет.
Парень смотрел на нее и не понимал: для чего она вообще заглянула в его мир, если сейчас стоит здесь с рюкзаком, не сдается, но и не остается. Ее шаги стихли в темноте быстро, она не оборачивалась.
***
Чишия сидел, прислонившись спиной к бетонной стенке, одно колено подтянуто к груди, руки перебирали край рукава кофты. Внизу – движение, глупые разговоры, хлопки дверей и смех не по теме, а здесь только ветер и тишина. И все бы ничего, если бы не мысли. Кику снова была в них, как тихий шорох в наушнике, который не отключить. Он не звал ее, не вспоминал специально, но взгляд сам собой метался к тому месту, где она тогда сидела, где молчала так, будто слышала все, даже то, что он не говорил вслух.
Дурацкое совпадение. Чишия раздражался, но не потому что скучал, а потому что позволил себе впервые за долгое время почувствовать. Ведь ему просто нужен был честный собеседник, не тот, кто кивает в ответ, не тот, кто прячется за нравоучениями, а тот, кто умеет говорить остро и не боится замолчать в самый важный момент. И она была такой.
Теперь ее нет, и все снова затихло. Он видел насквозь этих людей и не жалел о том, что показал ей правду, это был чистый, правильный выбор. Но было жаль, что огонь погас так быстро, что среди всего этого мусора она оказалась чем-то по-настоящему интересным. Однообразные лица, пресные диалоги и снова он один, не потому что хочет, а потому что никто не прошел дальше стены, которую он сам же и построил.
Ночь прошла тяжело, словно не спала вместе с ним. Сон не пришел не потому что мысли терзали, а потому что пустота слишком громко шумела, и каждый переворот на постели казался слишком громким. Даже опущенные веки не выключали внутреннего напряжения, Чишия ненавидел это состояние: бессмысленную паузу между ночью и утром, которая не приносит ни отдыха, ни ясности.
К рассвету он сдался, поднялся, накинул кофту и вышел в коридор. Тело двигалось автоматически, а разум, казалось, уже принял решение задолго до того, как он сам это осознал. Чи открыла дверь быстро, будто ждала или, по крайней мере, не удивилась, увидев его на пороге. В ее взгляде, как обычно, был лед, но Чишия знал этот взгляд давно и никогда не принимал его на свой счет. У каждого своя защита, и эта была одной из самых прочных.
– Она не пошла к Северу, слишком очевидно. Если достаточно умна, двинулась к ближайшим торговым центрам. Виза у нее сегодня закончится, а значит, пойдет на ближайшую арену.
Чи не ответила, только продолжала смотреть, будто решала, нужно ли ей это или его стоит вышвырнуть прямо сейчас. Чишия не стал дожидаться ни слов, ни реакции.
– Мне все равно, – добавил он почти шепотом, уже отворачиваясь. – Но тебе, кажется, будет полезно знать, где искать.
Он ушел так же спокойно, как пришел, не бросив взгляда назад, и только когда шаги унесли его вглубь коридора, внутренняя тишина пошевелилась и задала вопрос:
«Зачем ты это сказал?»
Он не знал ответа и не хотел знать. День прошел в обыденной серости, будто растворился, не начавшись. Но тень не уходила, она осталась внутри – скользкая мысль, не дающая покоя, и иногда в памяти всплывал не голос Кику даже, а ее интонация, то, как она произносила самые простые слова. Как будто что-то не закончилось, как будто где-то все еще возможен поворот, который он упустил. Чишия злился на себя за это: за то, что вспоминает, за то, что тратит ресурс внимания на ту, которая выбрала уйти. Ему не было ни грустно, ни больно, было раздражающе пусто, и дело не в том, что ее не хватало. С ней было интересно, без фальши, с острыми перепалками и редкими молчаниями, в которых звучала сдержанная правда.
Как человек мог задеть его за такой короткий промежуток времени? Чишия не знал ответа, но то, что он хотел бы поговорить с ней еще раз о чем угодно, даже поругаться, было очевидным фактом. Она не стала бы лгать, притворяться и надевать маски, и с ней было бы интересно даже просто помолчать.