Хризантемы в мертвом саду | Чишия Шунтаро/ОЖП

Они вошли в здание вдвоем – брат и сестра. Он шагал чуть впереди, Чи шла следом, сжав губы в тонкую линию и разглядывая бетонные стены так, будто надеялась найти в них выход, которого на самом деле не было и быть не могло. Они держались рядом, почти касаясь плечами. Кайто не пытался шутить, не отвлекал разговорами, только время от времени ловил ее взгляд и коротко кивал. Он всегда говорил ей, что она умная, быстрая, со стержнем внутри, и всегда умел вложить в нее ту веру в себя, которую она сама в себе отыскать не могла, сколько ни старалась.

Кайто родился на три года раньше и с самого детства был ребенком с мягким сердцем и открытым взглядом – из тех, кто первым замечает, если кто-то споткнулся, потерялся или просто сидит в углу с потухшим лицом. Для Чи он был не просто старшим братом, а чем-то вроде укрытия от любой непогоды: он умел превращать хаос в понятный порядок, боль – в нелепую шутку, от которой хотелось смеяться сквозь слезы, а страх – в повод сделать еще один шаг вперед, просто потому что он верил, что у нее получится.

Он доверял людям, всегда, без оглядки и без остатка, даже когда доверять было глупо и опасно. Чи шипела на него сквозь зубы, сжимая кулаки: «Тебя же снова обманут, ты что, не видишь?», а он только улыбался в ответ, пожимал плечами и говорил: «Пусть. Главное, что я не такой, как они».

Чи была устроена иначе с самого начала – острая, как только что заточенное лезвие, с недоверием, которое поселилось в груди раньше, чем она научилась говорить, и с холодной решимостью в каждом поступке. Ее бесила его мягкость: то, как он прощал быстрее, чем следовало, как верил тем, кто этого не стоил, как улыбался в ответ на удар, вместо того чтобы ударить в ответ. Но за этой злостью всегда пряталась паника – она слишком хорошо понимала, что в мире, где слабость наказывают мгновенно и без жалости, его доброта может однажды стоить ему жизни.

Когда они попали в первую игру, Чи забилась в угол, как загнанный зверек, готовая грызть бетон и ломать ногти, лишь бы выбраться наружу. А Кайто по-прежнему смотрел на остальных открытым лицом и первым делом спросил, ни к кому конкретно не обращаясь: «Вам не холодно? У кого-нибудь есть раны, может, нужна помощь?». Чи захотелось влепить ему пощечину, потому что она уже поняла: здесь это не добродетель, здесь это слабость, за которую расплачиваются жизнью.

Комната, в которой они оказались, напоминала гигантскую сетку: квадратный зал без окон, пол расчерчен на ровные клетки, каждая подсвечена тусклым, болезненно-желтым светом, и на каждой нанесен номер. В углу висел экран, на нем белыми буквами по черному фону высвечивалась инструкция:

Игра: «Проводимость»

Сложность: пятерка бубен.

Количество участников: пять.

Правила: перед вами поле семь на семь. Некоторые клетки находятся под напряжением – это ловушки. Безопасных маршрутов через поле существует два. Каждая цифра на клетке указывает, сколько ловушек расположено в восьми соседних с ней клетках. Игроки проходят поле по очереди. Неправильный шаг означает устранение. Помогать друг другу разрешено.

Время: двадцать пять минут.

В комнате, кроме Чи и Кайто, оказалось еще трое: молодая девушка с нервно бегающими глазами и мокрыми от пота ладонями, которые она постоянно вытирала о джинсы, взрослый мужчина в очках с толстыми линзами, который сразу начал что-то чертить пальцем на полу, и парень с невыразительным лицом, стоявший в стороне, засунув руки в карманы и растянув губы в ленивой ухмылке. Он даже не взглянул на поле, только скользнул взглядом по остальным игрокам и замер, будто ждал, когда начнется что-то действительно интересное.

Прошло около двадцати минут. Время утекало быстро, слишком быстро, Чи чувствовала, как с каждой секундой воздух в комнате становится все более спертым. Двоих игроков они уже потеряли в самом начале – не хватило данных, осторожности, и две глупые, торопливые ошибки унесли две жизни, оставив после себя только запах горелой плоти и тихий, быстро затихший гул разрядов. Парень в белой кофте все это время молча стоял у стены и наблюдал за ними, не вмешиваясь и не предлагая помощи. А потом, когда до конца таймера осталось меньше пяти минут, он наконец заговорил:

– В клетке Е4 указана единица. Если F4 и Е5 безопасны, то ловушка находится либо в D5, либо в D4. Но если в D4 тройка, тогда вероятность того, что F4 чистая, составляет процентов восемьдесят.

Кайто замер на полушаге и обернулся к нему, хмуря лоб.

– Мы не уверены, – сказал он медленно, и Чи услышала в его голосе ту самую осторожность, которую он так редко проявлял.

Парень пожал плечами, это движение вышло у него до того небрежным, словно речь шла не о жизни и смерти, а о выборе между двумя марками лапши в магазине.

– Я бы выбрал ее. Это выглядит как победа.

Кайто хотел повернуться к Чи, хотел обсудить, притормозить и подумать еще несколько драгоценных секунд, но взгляд того парня сработал как спусковой крючок. Он предлагал готовое решение, за которое не придется нести вину, потому что оно формально не твое, тебе его просто подсказали, а ты всего лишь послушался.

Времени не оставалось. Таймер на экране отсчитывал последние минуты, красные цифры пульсировали в такт ударам сердца. Кайто шагнул вперед, на клетку F4, и Чи увидела, как напряглась его спина, а затем перевела взгляд на незнакомца в белой кофте – тот смотрел на поле с легким прищуром.

Половина клетки мигнула ослепительно-белым, комнату прорезал громкий, сухой треск электрического разряда, от которого у Чи заложило уши. Кайто не закричал, даже не успел – его тело дернулось, как от сильного удара, и рухнуло на пол. В том месте, где разряд прошел через грудь, ткань футболки мгновенно обуглилась и прилипла к коже черной коркой. Чи перестала слышать что-либо вообще – ни гудения ламп под потолком, ни собственного дыхания, ни даже собственного всхлипа. Она не помнила, как оказалась рядом с ним, как упала на колени, как схватила его за плечи и попыталась перевернуть на спину. Руки тряслись, слезы жгли лицо, застилали глаза, она ничего не видела перед собой, кроме размытого пятна вместо его лица. Он не дышал, грудная клетка не поднималась, кожа под ее пальцами была еще теплой, но уже какой-то чужой. Паника накрыла с головой, сжала горло, и Чи закричала – громко, во весь голос, и крик этот вырвался откуда-то из самой глубины, из того места между ребрами, где только что что-то разорвалось и продолжало кровоточить.

И тогда сбоку раздался голос:

– Значит, ловушка все-таки в пятом ряду. Интересно. Я предполагал обратное.

Он стоял неподалеку, сунув руки в карманы, и смотрел не на тело Кайто, а на поле, на клетки, на подсвеченные цифры, в его глазах не было ни злорадства, ни сожаления, ни даже простого человеческого интереса к тому, что только что произошло. Пустота, аккуратно завернутая в вежливую, почти дружелюбную мину. Чи медленно повернула к нему голову, губы задрожали – не от слез, а от гнева, который только начинал подниматься изнутри, вытесняя собой все остальное.

– Ты сказал, что это надежный путь, – прошипела она.

Он чуть наклонил голову к плечу, будто искренне удивился ее тону.

– Я сказал, что вероятность высока. Остальное было его выбором.

– Ты использовал его, как тест.

– Я проверял вариант. Он сделал шаг.

Молчание. Чи опустила взгляд на брата, его лицо было все еще обращено к ней, глаза открыты и смотрят в потолок, но в них уже ничего не было – только отражение тусклых ламп и серого бетона комнаты, которая только что стерла его с карты живых. Игра закончилась через минуту после его смерти, но Чи больше не чувствовала ни страха, ни боли. Только ярость.

– Ты убил его! – выкрикнула она, не замечая, как сорвался голос и как эхо разнесло ее крик по пустому залу. – Тебе было плевать, кого использовать, он был для тебя просто цифрой, просто расходным материалом!

Незнакомец медленно повернул голову в ее сторону, на его лице не отразилось ни удивления, ни раздражения, ни даже скуки.

– Повторюсь, он сам сделал свой выбор.

– Ты толкнул его. Своими словами. Своей «гипотезой». Ты знал, что он может погибнуть, и тебе было все равно.

– Я не заставлял. Я предложил вариант. Он был уверен. Я лишь не остановил.

– Ты даже не посмотрел на него, когда он умер, ублюдок! – крик сорвался с хрипом, Чи затрясло, она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя белые полумесяцы на коже.

В глазах парня что-то мелькнуло – может быть, на долю секунды, тень мысли, отблеск осознания, а может, просто усталость от ее крика, который мешал ему сосредоточиться на чем-то более интересном. Он отвел взгляд и снова пожал плечами.

– Люди умирают в этих играх. Я не делаю исключений.

– А я делаю. Он был моим братом. Моим! Ты можешь вычитать, складывать, тестировать свои гипотезы на живых людях, но однажды ты сам станешь просто еще одной цифрой в чьем-то расчете.

Пол под ее коленями был холодным и гладким, он не впитывал слезы, не отдавал тепло, и Чи лежала, прижавшись щекой к поверхности, и дрожала всем телом. Не от холода – от пустоты, от черной, разверзшейся дыры в том месте, где еще несколько минут назад билось что-то живое и теплое. Слезы текли безостановочно, она даже не пыталась их вытирать, они капали на пол и растекались тонкими лужицами.

Перед глазами снова и снова вспыхивала одна и та же картина: как она бежала к нему после финального сигнала, потому что правила разрешали двигаться только после того, как игра официально завершится. Она сорвалась с места, едва прозвучал сигнал, и неслась через зал, не видя ничего вокруг, только его тело на полу, только обугленное пятно на груди. Упала на колени, схватила за плечи, коснулась лица, его губы были уже холодными, а пальцы не сжались в ответ на ее прикосновение.

– Нет, нет, нет, пожалуйста, – шептала она, прижимая его к себе, тряся, пытаясь согреть, разбудить, вернуть, как в детстве, когда он засыпал у нее на плече, а она щекотала ему шею, чтобы разбудить, и он смеялся спросонья и отмахивался от нее подушкой. Только теперь он не проснется, не отмахнется, не засмеется.

Чи почувствовала движение за спиной и обернулась, все еще прижимая к себе тело брата. Парень в белой кофте уходил, не спеша, засунув руки в карманы.

– Ты ублюдок! – крикнула она ему в спину. – Ты даже не обернешься? Не скажешь ни слова? Ты забрал у меня все, что у меня было!

Он замер на долю секунды, повернул голову лишь наполовину, так что она увидела только край его профиля, а потом пошел дальше. Слезы превратились в рыдания, Чи захлебнулась воздухом, чувствуя, как грудь разрывается изнутри, как не хватает дыхания, как перед глазами все плывет и кружится.

– Я ненавижу тебя, – выдохнула она. – Ненавижу всей душой. Я не встречала людей, которым было бы настолько все равно.

Она замолчала, глотая слезы и воздух, а потом добавила тише, почти шепотом:

– Но знаешь, что еще хуже? Мне жаль тебя. Потому что все, что у тебя есть, это пустота. Ты останешься со своей логикой, со своими теориями, со своими расчетами, один, в тишине, и когда ты поймешь, что за тобой нет ни голоса, ни смеха, ни рук, которые могли бы тебя удержать, будет уже поздно.

Она не знала, слышал ли он хоть слово из того, что она сказала. Дверь закрылась, парень исчез за ней, как исчез Кайто, только не телом, а своей неспособностью быть человеком. Чи снова опустилась на колени рядом с братом, прижалась лбом к его холодному плечу и замерла, обессиленная и опустошенная. И тогда изнутри воспоминания: Кайто босиком бежит по коридору их старой квартиры, в одной руке подушка, в зубах зажата жвачка, волосы растрепаны, он смеется, убегая от нее после очередного ночного рейда на кухню за печеньем. На его лице та самая безумно теплая, дурацкая, родная улыбка, и он оборачивается на бегу и кричит: «Догоняй, мелочь, последний кусок мой!»

– Придурок, – прошептала она сквозь рыдания, прижимаясь щекой к его безжизненной руке, – мой милый, глупый, доверчивый брат.

После игры, где исчез Кайто, Чи не умерла, по крайней мере, не телом. Сердце продолжало биться, легкие наполнялись воздухом, ноги несли ее вперед по пустым улицам Токио, но то, что жило в груди раньше, треснуло и осыпалось осколками куда-то вниз. Она шла дальше не потому, что хотела жить, а потому, что не могла позволить себе умереть – это было бы слишком просто. Она бы сдалась на ровном месте и Кайто бы не одобрил.

Девушка ходила по городу, заглядывая в пустые окна и слушая тишину. И тогда она встретила его – парня с простыми, ясными глазами, светлой кожей и раной, которая прошла через его голос и оставила после себя только тишину. Он не говорил, не мог, не пытался даже писать или объяснять что-то жестами поначалу, но Чи все равно чувствовала, что он понимает ее без слов. Он был из тех, кто тоже потерял кого-то, или, может быть, потерял все, что у него было, и теперь просто шел вперед, потому что остановиться значило умереть.

Они бродили вместе несколько дней, не договариваясь об этом специально. Он никогда не спрашивал, не требовал объяснений, не пытался ее утешить, просто шел рядом. Чи впервые за долгое время почувствовала, что рядом с человеком может быть тишина, которая не душит, а просто существует, не требуя ничего взамен.

Когда они добрались до Пляжа, она ожидала хаоса, крови, безумия, но нашла порядок. Шляпник и его военные увидели в ней то, что осталось после смерти Кайто: точность движений, взгляд без страха, отрешенность, напоминающую солдатскую выправку. Ей дали автомат, и она приняла его молча, без благодарности и без вопросов.

Чи носила короткие джинсовые шорты и красный купальный лиф, как и все остальные на Пляже, но в ее облике не было ни капли той расслабленной чувственности, с какой другие обитатели этого места носили свои купальники. Она стояла на посту у входа или у бассейна, прямая, как башня, с автоматом в руках и холодом внутри, и никому не улыбалась, никому не верила, ни с кем не заговаривала без необходимости. Иногда тот немой парень проходил мимо, и тогда он останавливался на секунду, клал руку на грудь и Чи коротко кивала в ответ. Иногда они проводили вместе ночи, но не ради близости, а ради того, чтобы на несколько часов забыть, в каком мире оказались, и не более того. Большего никому из них не требовалось.

Дневное солнце пробивалось сквозь окна зала, рисуя на полу длинные светлые полосы, в которых танцевали пылинки. Шляпник стоял в центре и говорил, растягивая слова и улыбаясь своей неизменной яркой улыбкой:

– У нас новый игрок. Спокойный, умный. Думаю, будет полезен. Зовут Чишия.

Чи стояла у стены, опершись плечом о прохладный бетон, и лениво скользила взглядом по лицам собравшихся, пока не услышала это имя, а затем не увидела его. Тот же прищур глаз, та же бесцветная полуулыбка, которая держалась на его губах так. Только теперь он был здесь, в одном помещении с ней, в нескольких метрах, живой и невредимый.

Автомат в руках будто сам собой стал продолжением тела. Чи не помнила, как вскинула его, как прижала приклад к плечу, как поймала в прицел его грудь. Помнила только резкий звук натянувшегося ремня и то, как ствол уперся точно в центр его грудной клетки.

– Ты, – голос Чи был сдавленным, низким, как будто ей не хватало воздуха, чтобы говорить громче. – Вот ты и попался. Теперь у меня есть способ вернуть то, что ты у меня забрал.

В зале повисла тишина. Чишия не двинулся с места, не моргнул, не поднял рук в защитном жесте. Его взгляд оставался все тем же – спокойным, ленивым, как у человека, которому не особенно важно, останется ли он жив в следующую секунду или нет.

– Дорогая, – вмешался Шляпник. Он сделал шаг вперед и слегка развел руки в успокаивающем жесте. – Не то место, не то время. Мы здесь не ради личных драм. Нам нужен баланс, а не казни, тем более публичные.

– Ты не понимаешь, – прошипела Чи, не отводя ствола от груди Чишии. – Он убил моего брата. И все ради своей теории.

Она шагнула вперед, сокращая расстояние между ними, и теперь Чишия стоял, прижатый спиной к стене, а ствол автомата упирался ему в грудь, чуть ниже ключицы. Он по-прежнему не выказывал страха, только смотрел на нее с легким, почти неуловимым интересом, будто проверял не ее решимость, а собственное представление о том, что такое человеческий гнев и как далеко он может зайти.

– Ты больной ублюдок, – выдохнула она, палец лег на спусковой крючок.

Щелкнул затвор. Шляпник больше не улыбался, его лицо стало серьезным и холодным, в руке у него появился пистолет, направленный Чи в спину.

– Опусти оружие, Чи.

Она не отреагировала, продолжая смотреть в глаза Чишии и видеть там только пустоту, которую так ненавидела. Еще один щелчок – на этот раз Шляпник взвел курок.

– Сказал: опусти.

Пауза затянулась на несколько бесконечных секунд, а потом плечи Чи дрогнули, и автомат с глухим стуком упал на ближайший стол. Руки тряслись. Не глядя больше на Чишию, она развернулась и пошла к выходу, бросив через плечо:

– Считай, что тебе повезло. Но я очень надеюсь, что тебя добьют в одной из игр, и тогда я хотя бы узнаю, что справедливость в этом мире еще существует.

Дверь за ней захлопнулась с громким стуком, в зале остались только жара, запах хлорки из бассейна за окнами и Чишия, стоящий у стены все с тем же спокойным, отстраненным выражением лица, на котором не отражалось ни облегчения, ни страха, ни даже простого любопытства.

Чи не приближалась к нему  ни на собраниях, ни в длинных коридорах Пляжа, ни у бассейна по вечерам. Она просто видела его повсюду: спиной, когда он уходил в другой конец зала, боковым зрением, когда он проходил мимо, по тому, как менялся воздух вокруг, когда он входил в помещение, и по резкому проблеску белых волос, которые невозможно было спутать ни с чьими другими. Чишия всегда находился где-то на периферии ее зрения, и она не отворачивалась от него нарочно, наоборот – следила, как зверь в клетке следит за хищником, которого все остальные почему-то не замечают или предпочитают не замечать.

И он чувствовал это. Иногда, когда поворачивался, его глаза встречались с ее, и тогда Чи ощущала, как внутри поднимается знакомая волна: холодная, давящая, рвущая на части. Ненависть, которая не сгорала со временем, а только закалялась, шлифовалась до состояния идеально острого лезвия, которое она когда-нибудь найдет куда вонзить.

Но она молчала и ничего не предпринимала, потому что на Пляже каждый выживал как мог, а месть была слишком дорогим удовольствием для того, кто не хотел умереть первым. Со временем Чи заметила, что Чишия почти никогда не бывает один. Рядом с ним часто оказывалась Куина – высокая, уверенная в себе девушка с дредами, которая не терялась в играх и не боялась дать отпор любому, кто пытался на нее давить. Они были странной парой: он – ледяной в своей отстраненности, она – живая и быстрая, с громким смехом и резкими движениями. Вместе они выглядели как две противоположности, которые нашли общий ритм и теперь двигались в нем, не мешая друг другу и не пытаясь друг друга переделать.

Чи не понимала, что их связывает, и не хотела понимать. Если Куина с ним, значит, она такая же – холодная, равнодушная, готовая использовать людей в своих интересах. Каждый раз, когда Куина заходила в комнату следом за Чишией, Чи прищуривалась и чувствовала, как пальцы сами тянутся к автомату, а челюсть сжимается до скрипа. Она не выносила ни их шагов, ни их дыхания в одном с ней пространстве, потому что, глядя на них, видела только то, что осталось у нее после смерти Кайто: пустое место рядом и горькое понимание того, как легко это пустое место можно заполнить чужими холодными расчетами.

Чи увидела ее издалека, еще когда они с немым партнером свернули в этот переулок в поисках еды. Девушка стояла у витрины продуктового магазина, не прячась и не озираясь по сторонам, на ее лице читалось то наивное, почти детское выражение, с которым в этом городе давно уже никто не ходил.

– Там пусто, если что-то и осталось, то сгнило, – сказала Чи, когда девушка подошла ближе и заглянула в разбитую витрину.

– Поняла, спасибо.

– Одна тут?

– Да.

За этим коротким диалогом ее союзник наблюдал молча, стоя чуть поодаль с двумя рюкзаками за спиной, девушка заметно напряглась под его взглядом, переступила с ноги на ногу и отвела глаза.

– Мы не причиним тебе вреда. Он не говорит с рождения, а язык жестов здесь мало кто знает, так что общаемся взглядами, – Чи вздохнула и поправила лямку рюкзака. – Давно тут?

– Пару дней. Ты что-нибудь знаешь? Где все люди?

– Пару дней? Ты пришла намного позже, – Чи задумалась, прикидывая в уме, что сама она находится здесь уже больше трёх недель, а значит, эта девушка попала в игру совсем недавно. – Ну, даже если и знаю, в чем выгода делиться с тобой информацией?

– Мне нечего тебе предложить.

В этих словах было что-то разумное и одновременно болезненное, какая-то неосторожная открытость, которая в этом мире звучала как приглашение ударить. Чи хотела развернуться и уйти, оставить ее здесь, подумать про себя: глупая, мягкая, не протянет и дня, пусть сама разбирается. Но в выражении ее глаз мелькнуло что-то до странности знакомое, что-то, от чего у Чи сжалось в груди и перехватило дыхание.

Кайто бы улыбнулся, подошел первым, спросил бы: «Ты в порядке? Тебе помочь?» и не стал бы ждать ответа, просто взял бы ее за руку и повел за собой, потому что он всегда так делал, всегда верил, что люди заслуживают шанса. Чи переглянулась с молчуном, безмолвно спрашивая: «Думаешь, она нам пригодится?», и тот коротко кивнул, даже не задумываясь.

– Зато мне есть что предложить. Если последуешь за мной, то найдешь ответы на свои вопросы.

– А если не последую?

– А у тебя есть выбор?

На Пляже на Кику смотрели с подозрением, Чи это чувствовала кожей каждый раз, когда проходила с ней мимо групп отдыхающих или военных. Новенькая всегда означала риск, а слишком тихая и честная новенькая – риск вдвойне.

– Она очень мягкая, – сказал один из военных, когда Чи зашла в оружейную проверить автомат. – Такие ломаются первыми. Или выдают всех остальных последними.

– Я отвечаю за нее, – отрезала Чи, даже не обернувшись.

Никто не стал спорить. С оружием в руках и холодом в глазах Чи давно стала человеком, с которым не торговались и которому не задавали лишних вопросов. Она считала, что новенькая еще покажет себя, что из нее выйдет толк, что она станет полезным союзником, когда освоится и поймет правила этого места. Кику не спрашивала, почему незнакомка взяла ее под крыло, и Чи была ей за это благодарна, потому что сама не смогла бы объяснить. Она просто наблюдала за ней: за тем, как Кику искренне улыбается, когда ей приносят еду, как благодарит за каждую мелочь, как держится под чужими взглядами. Чи раздражала эта открытость, эта доброта, эта дурацкая, неосторожная мягкость, которая была ровно такой же, как у него, и от которой у Чи каждый раз что-то переворачивалось внутри и болело старым, незаживающим шрамом.