Тайна Двух Океанов. Григорий Адамов

Тринадцатого июля "Пионер" был уже на обратном пути в Тихий океан,держа курс на север. Оставалось провести еще лишь одну работу вповерхностных водах Антарктики, в суровых условиях полярной зимы, пососедству с плавающими льдами. "Пионер" шел на самой малой глубине, почти у нижней поверхности ледяныхполей. Утром четырнадцатого июля на куполе ультразвукового экрана показалисьпервые трещины среди ледяной брони, покрывавшей поверхность океана. Вскореэти трещины начали появляться все в большем числе. Приближалась границанеподвижного льда. "Пионер" шел па двух десятых хода. Все чаще попадалисьледяные горы, подводные части которых приходилось осторожно обходить. Надповерхностью океана, по-видимому, свирепствовал жестокий шторм: отдельныельдины то поднимались, то опускались, и даже могучие айсберги не стоялиспокойно на месте. В центральном посту находились капитан, вахтенный начальник старшийлейтенант Богров, зоолог и Шелавин. Ученые должны были выбрать подходящеедля их работ место, которое в то же время позволило бы использоватьинфракрасный разведчик для сторожевой службы. Вскоре после полудня на экране появилась большая полынья. На нейплавали, покачиваясь и сталкиваясь одна с другой, льдины различных размеров.Очевидно, влияние Шторма сказывалось здесь довольно значительно, и,следовательно, работать было бы затруднительно. Наконец, около пятнадцати часов, заметили длинную и достаточно широкуюполынью между двумя огромными айсбергами. Высланный инфракрасный разведчикподнялся в воздух на высоту шестидесяти метров, чтобы наблюдатели изподлодки могли получить представление о размерах поверхности этих гор и обовсем, что окружает их. Далеко вокруг, на всем пространстве, обысканном разведчиком, не было ниодного судна, ни одного подозрительного пятна. Океан был усеян льдинами и айсбергами. Пурга несла кружащиеся тучиснега; льдины и айсберги налетали, громоздились друг на друга или дробилисьот ударов на мелкие куски. Лишь две гигантские горы спокойно и величественностояли, словно острова, среди разыгравшейся стихии. Оба айсберга имели не меньше трехсот пятидесяти метров в длину и околодвухсот метров в ширину каждый. Их верхние площадки представляли ровную, какстол, поверхность. Полынья, походившая на канал между ними, была тиха испокойна, защищенная от шторма высокими, несокрушимыми стенами. Они быличисты, глубоко прозрачны и отливали прозеленью. Казалось, эти ледяные стенытолько что отделились друг от друга, и ни снег, ни туманы, ни ветер сводяной пылью не успели еще изъесть и затуманить их светло-изумруднуючистоту. -- Кажется, Лорд, лучшего места, чем эта полынья, не найти,-- сказалкапитан. -- Если вы с Иваном Степановичем согласны, готовьтесь к выходу. Ятем временем подниму "Пионер" до глубины в сто метров. Достаточно будет? -- Вполне, капитан,-- согласился зоолог. -- Только поторапливайтесь. Не мешкайте с работой. Я хотел бы поскорееуйти отсюда. Уже через пятнадцать минут зоолог и Шелавин, сопровождаемые своейобычной свитой -- Скворешней, Цоем, Маратом и Павликом,-- выходили изподлодки. Шелавин со Скворешней направились поближе к ледяной стене, чтобыпристроить возле нее свои вертушки, взять там пробы воды, измерить еетемпературу. Зоолог с остальными принялся за работу посередине канала, топоднимаясь ближе к поверхности, то опускаясь вглубь, собирая образцыскудного в это время года планктона и других представителей животного ирастительного царства. -- Эге! -- послышался вдруг удивленный возглас Шелавина. -- Да здесь,оказывается, огромная выемка в ледяной стене. Метров тридцать в глубь стены.А в длину, по каналу, неизвестно. Андрей Васильевич, а ну-ка, посмотрите,далеко ли она тянется? Арсен Давидович! Я подозреваю, что и впротивоположной стене окажется такая же выемка. Пошлите кого-нибудьпроверить. Вероятно, здесь была одна гигантская гора, и по этой выемке онараскололась. Очень интересно! -- Хорошо, Иван Степанович. Пойдем, Цой,-- ответил зоолог. Через несколько минут Скворешня донес, что выемка тянется с юга насевер примерно метров на двести. Глубина ее во льду от ста до шестидесятиметров, ширина от обрывистого подводного края до ледяного берега тридцать --сорок метров. Сообщения Цоя почти не расходились со сведениями Скворешни:длина и глубина совпадали полностью, но ширина была меньше -- от двадцати дотридцати метров. -- Таким образом,-- сказал Шелавин,-- ясно, что внутри ледяной горы,почти посередине ее, находилось глубокое и широкое, замкнутое со всех сторонущелье. Вдоль этого ущелья гора треснула и разделилась. Судя по свежестистен, это произошло совсем недавно, может быть, даже несколько часов назад.Обе половины медленно отходят друг от друга, и возможно, что примерно черезсутки здесь будет не канал, а открытое море, забитое льдинами. Нам нужноторопиться, Арсен Давидович! -- решительно заключил океанограф. -- Я думаю, успеем, но поспешить не мешает,-- ответил зоолог иотправился со своей партией дальше, разместившись на небольшой глубине --метров тридцать от поверхности. Шелавин со Скворешней отплыли недалеко от них на середину канала ипроизводили там многочисленные измерения температуры на различных глубинах,близких к поверхности. Потом занялись получением проб воды, подальше отльдин, для изучения ее химического состава. На все эти кропотливые,требующие большой тщательности работы ушло часов пять. Шелавину и Скворешне оставалось только снять показания вертушек оскорости течения непосредственно около айсберга, убрать эти приборы ивернуться на подлодку. Они условились с зоологом, что встретятся с ним навыходной площадке минут через пятнадцать. Едва приблизившись к приборам, Шелавин обратил внимание на необычайнуюи совершенно неожиданную скорость течения, которую показывали вертушки. -- Что за чертовщина! -- закричал пораженный океанограф. -- Ведь пятьчасов назад айсберг двигался с ничтожной быстротой, а теперь идет соскоростью парохода, и притом в обратном направлении! -- Вероятно, ветер переменился,-- сказал Скворешня, принимаясь сниматьвертушки,-- и дует теперь с силой в десять баллов прямо в спину льдине. -- Да знаете ли вы, чем это грозит, позвольте вас спросить? Ведь онаидет прямо на соединение со своей другой половиной! Надо предупредитьвахтенного... Это же несчастье! Он быстро вызвал подлодку. Но, прежде чем он успел сказать слово,послышался тревожный голос старшего лейтенанта: -- Скорее на подлодку! Все, все! Канал закрывается! Льдины приближаютсядруг к другу! Скорее! Открываю выходную камеру!.. -- Есть! Слушаю! Бросайте вертушки, Скворешня!.. Скорее к подлодке! Они понеслись на десяти десятых хода по направлению к кораблю. Впередипоказались стремительно плывшие туда же зоолог, Цой, Марат и Павлик. Не успели они, однако, приблизиться к "Пионеру", как внезапно раздалсягромовой удар. Мощной невидимой струей воды, словно чудовищным фонтаном, илюди и подлодка были одновременно подброшены кверху. Корабль быстроопустился и сейчас же вернул себе устойчивость, по люди, вертясь икувыркаясь, были разбросаны в разные стороны. Скворешню струя с силойударила о ледяное дно выемки; Павлик, как пробка, взлетел на два метра надповерхностью воды. Несмотря на страшный испуг, он успел заметить, чтовзволнованная, как будто кипящая вода образовала теперь небольшую полынью,окруженную со всех сторон отвесными ледяными стенами высотой в несколькодесятков метров. Через пять минут все собрались на откидной площадке подлодки,необычайно встревоженные, но целые и невредимые. Один лишь Скворешня охал икряхтел, потирая без видимой пользы для себя свои металлические бедра ибока. Впрочем, голос капитана немедленно прекратил эти бесцельные упражнения: -- Арсен Давидович, у вас никто не пострадал? -- Все в порядке, Николай Борисович. -- Товарищ Скворешня, немедленно обследуйте дно полыньи, особенно полинии соединения обоих айсбергов. Держите все время связь с подлодкой и озамеченном доносите. -- Есть обследовать дно, товарищ командир! Скворешня медленно шел под водой вдоль свежеобразовавшегося ледяногошва. Удар при сближении айсбергов был, очевидно, гигантской силы. Линия ихсоединения была исковеркана глубокими ямами и выдавленным кверху льдом.Северный и южный концы полыньи сошлись неправильно, с выступами. Но, вобщем, льдины сомкнулись полностью, совершенно слитно, не оставив междусобой ни единого, даже самого ничтожного просвета. Выслушивая эти донесения,капитан время от времени озабоченно произносил: -- Так... гм... плохо... очень плохо... Когда Скворешня вернулся на подлодку и явился в центральный пост, онзастал там, кроме капитана и старшего лейтенанта, также Шелавина и зоолога.Лица у всех были крайне озабочены. -- Ситуация не очень приятная,-- говорил капитан, медленно расхаживая.-- Возможно, что льдина надолго останется теперь в этом положении. Морозскует ее соединившиеся половины, попутный ветер, если он удержится, будетдействовать на них, как огромной силы пресс, который еще больше закрепитработу мороза. -- Но ветер может перемениться,-- сказал зоолог,-- и опять разбитьльдину. Ведь слабое ее место -- внутренняя полынья -- все-таки остается. -- На перемену ветра может быть лишь слабая надежда,-- возразилШелавин. -- Не забывайте, что мы находимся в области непрерывных западныхветров, обходящих в этих широтах весь земной шар над свободнымипространствами Мирового океана. Именно они, эти западные ветры, и создаютздесь великое непрерывное кольцо западного дрейфового течения. -- Да...-- задумчиво проговорил капитан.-- Мало того, что мы здесьзаперты, словно в ловушке,-- мы еще осуждены на полную пассивность, междутем как и ветер и течение будут относить нас на ост, в южную областьАтлантического океана. -- Я думаю, что если эту льдину разбил шторм,-- сказал старшийлейтенант,-- то тот же шторм, продолжающий и теперь свирепствовать, может ееопять разбить. -- Конечно, не исключена и такая возможность,-- согласился капитан.--Но когда это будет? Сколько нам придется ждать? Между тем плавание подлодкина исходе, а план научных работ в Тихом океане довольно значительный. Мы неможем, мы не должны непроизводительно терять время. Каждый день нам дорог. -- Тем более,-- сказал Шелавин,-- что это пассивное ожидание помощи отшторма может окончиться совсем не так, как нам хочется: шторм может пригнатьльдину к неподвижному ледяному полю, и там она примерзнет уже надолго...Может случиться и так, что по пути мы сядем на мель и тоже надолго. Нет,капитан прав: ждать нельзя! -- Что же делать? -- спросил старший лейтенант. После короткогомолчания капитан сказал: -- А пока, Александр Леонидович, поднимите инфракрасный разведчик надповерхностью льдины и выясните все, что нужно, чтобы иметь ясноепредставление об окружающих нас условиях. Через два часа я созову совещаниевсего командного состава, и тогда мы примем окончательное решение. На совещании старший лейтенант доложил, что размеры льдины -- четырестасемьдесят пять метров в длину с веста на ост, а ширина в том месте, гденаходится подлодка,-- триста шестьдесят восемь метров с зюйда на норд.Ширина ледяной перемычки, отделяющей внутреннюю полынью от открытого моря,равняется на норде девяноста двум метрам, на зюйде -- семидесяти шести.Температура воды в полынье -- на границе замерзания: один и восемь десятыхградуса ниже нуля. Можно думать, что она скоро покроется льдом. Температуранаружного воздуха -- тридцать два градуса ниже нуля. Судя по высоте и длиневолн в открытом море, шторм десятибалльный, идет с веста; льдина крепкая, еечасти уже примерзли одна к другой. Совещание прошло очень оживленно. Было принято решение: в течение трехдней выжидать результатов действия шторма, держать корпус подлодки "напару", согревая воду в полынье, чтобы не допустить ее замерзания и наскольковозможно ослабить этим смерзание частей льдины; кроме того, по предложениюстаршего акустика Чижова, пустить в ход на полную мощность обеультразвуковые пушки, кормовую и носовую, действуя лучами по линии шва,разрыхляя ими в этих местах лед и ослабляя его сопротивление шторму. Потянулись долгие, томительные часы ожидания, безделья и тревоги. Штормпродолжался, не только не утихая, но даже усиливаясь. По поверхности океанакатились огромные волны, достигавшие порой двенадцати метров высоты, и, какгигантские тараны, били по айсбергу. Их громовые удары, оглушительный грохоти рев были ясно слышны даже в полынье под водой. Ультразвуковые пушки работали на полную мощность, все глубже разрыхляялед по линии соединения обеих частей айсберга. Непрерывное звенящее гудение моторов не давало ни спать, ни думать наподлодке. Цой плохо провел первую ночь ледяного плена и уже с утра вошел влабораторию с головной болью. Работа не клеилась. Что-то непонятное,какое-то неосознанное беспокойство уже два дня неотступно донимало его. Этоначалось с вечера в честь Скворешни. Нет-нет, и вспыхнет перед Цоем злобныйвзгляд черных, глубоко запавших глаз, испуг и бледность детского лица... "Какая глупость! -- думал он, подвинчивая регулятор в микроскопе.. --Какое злопамятство! Из-за мешка... Совсем по поговорке Скворешни: "Велыкийдо неба, а дурный, як треба". Мешок! Притронулись к его мешку!.. Экоенеуважение!.. Какая обида!.." Цой тряхнул головой. Даже думать об этом стыдно -- стыдно за взрослого,серьезного человека! "Но в мешке ли только дело? А ящичек... Он вырвал его из рук Павлика.Вырвал со злобой и ненавистью..." Цой устремил в пространство широко раскрытые, неподвижные глаза. "Что же это за ящичек из пишущей машинки, который таскают за собой вовремя глубоководных экскурсий? Зачем он там нужен? Да ведь он не выдержитчудовищного давления воды... Однако выдержал... Значит, это не простойкомнатный ящичек для запасных частей... А может быть, он действительно былсплющен? Павлик об этом не говорил. Надо спросить у него. Это очень, оченьважно..." Почему это было важно, Цой не мог бы ответить и самому себе. Он нашел Павлика в каюте Плетнева. Мальчик сидел за небольшим столикому переборки и что-то записывал в толстую тетрадь. Увидев Цоя, он смутился изакрыл тетрадь. -- Здравствуй, Павлик! Чем это ты занят? -- спросил Цой, не зная, какприступить к разговору. Павлик в смущении заерзал на стуле: -- Да так, записываю... Ты к Виктору Абрамовичу, Цой? Он на вахте. -- На вахте?.. Гм... Так, так... -- Цой уселся на стул возле стола. --А у меня голова разболелась от этого шума. Работать не могу... Вот и брожупо подлодке, бездельничаю... А ты что записываешь? Дневник ведешь, что ли?Это ты хорошо придумал, очень хорошо! И обиды свои тоже записываешь? --добродушно усмехнулся Цой. -- И про ящичек Федора Михайловича? Павлик все больше смущался, краснел. -- Да,-- проговорил он чуть слышно.-- Очень много интересного. Чтобы незабыть. Ребятам буду читать, когда приеду и поступлю в школу. Только ты,Цой, никому не говори, пожалуйста. -- Ну, зачем же зря болтать! А капитан знает, что ты ведешь дневник? -- Капитан?! -- Павлик с удивлением посмотрел на Цоя.-- Зачем? Я дажеВиктору Абрамовичу не говорю. Я всегда пишу, когда он на вахте. Ты первыйузнал об этом. И ты мне обещал об этом... и ты мне обещал никому неговорить... Правда? Ты никому не скажешь? -- Я-то не скажу, будь уверен. А вот капитану ты должен сам рассказать.И перед приходом подлодки во Владивосток должен будешь показать ему свойдневник. Разве тебе неизвестно это правило? Оно обязательно для всех,участвующих в плавании. -- Неужели? -- растерявшись, спросил Павлик. -- А я не знал... Зачем жеэто нужно капитану? -- Ну как ты не понимаешь, Павлик! Ведь на нашей подлодке есть многосекретного: и то, как она устроена и как вооружена. Представь себе, что тыподробно опишешь что-нибудь из этих секретов в своем дневнике. Ты можешьпотерять свою тетрадь или ее украдут у тебя, и какими-нибудь путями онапопадет в руки врага... Ты же знаешь, что враг всегда и всюду следит занами, за всем, что делается в нашей стране: за нашими вооруженными силами,за нашей армией и флотом, за заводами и фабриками, которые выделывают дляних оружие и боевое снаряжение. Враги всегда мечтают, как бы напасть на нашустрану, уничтожить наших защитников -- армию и флот, отнять наши земли,фабрики и заводы, посадить нам на шею капиталистов и помещиков, чтобы весьсоветский народ работал на них, чтобы опять вернулись в нашу прекраснуюстрану нищета, безработица, голод, холод, унижение, рабство... Надо всегдапомнить об этом, Павлик. Надо всегда помнить, что мы окружены врагами. Павлик никогда не видел своего друга в таком волнении. Цой быстро ходилпо тесной каюте, возбужденно размахивая руками. Его глаза горели, всегдаприглаженные волосы растрепались. Павлик сидел тихо, внимательно слушая. -- Эти враги,-- продолжал Цой,-- подсылают к нам шпионов, чтобывыведать секреты наших вооружений. Они ищут и подкупают разных мерзавцев ипредателей, чтобы при удобном случае, особенно во время войны, те взрывали унас заводы и фабрики, мосты и электростанции, разрушали железные дороги,выкрадывали наши планы обороны и планы наших крепостей, чертежи самых лучшихсамолетов, пушек, броненосцев, подводных лодок... -- Я ничего не буду записывать о "Пионере", Цой! -- закричал Павлик,вскочив со стула. -- Ничего! Ничего! Даю тебе честное слово! И я сам покажусвою тетрадь капитану. Пусть смотрит. -- Надо быть очень внимательным, Павлик,-- сказал Цой, устало опускаясьна стул. -- Надо быть не только самому осторожным в своих поступках, но иочень внимательно присматриваться к тому, что совершается вокруг тебя, ктому, что делают другие люди около тебя. Если ты замечаешь, что человексовершает что-нибудь странное, непонятное или непозволительное -- скажем,фотографирует что-то около нашей крепости, подозрительно возится или подолгушатается, как будто бесцельно, около железнодорожного моста, которыйохраняется часовыми, или, таясь, выносит какие-нибудь бумаги из военногоучреждения, какие-нибудь странные, необычайные вещи... предположим, из нашейподлодки,-- насторожись, Павлик! Примечай! Незаметно, осторожно наблюдай!Если не можешь сам понять, посоветуйся с кем-нибудь из взрослых, с надежным,более опытным человеком. Если уж дело явно неладное, может быть даже явноопасное, иди сейчас же к начальнику и расскажи... Цой замолчал. Павлик тоже помолчал, потом тихо и неуверенно сказал: -- Цой, может быть, лучше совсем не вести дневника... здесь, наподлодке? -- Нет, почему же? -- пожал плечами Цой. -- Это тебе полезно будет, нозаписывай только то, что не может сделать твой дневник опасным и вредным длянашей страны. Впрочем, капитан просмотрит и вычеркнет то, что не годится...А такие, например, вещи,-- улыбнулся Цой,-- как наши приключения на дне или,скажем, твоя размолвка с Гореловым из-за ящичка, записывай сколько хочешь...Кстати, -- продолжал он улыбаясь,-- какой он из себя, этот ящик. -- Ящичек? Переспросил Павлик, отрываясь от каких-то своих мыслей. --Ну, какой он?.. Ну, похож, знаешь, на кубик с ребрами приблизительно вдесять сантиметров, очень тяжелый... Я его с трудом держал в руке. -- Отчего же он такой тяжелый? Павлик с удивлением посмотрел на Цоя: -- Не знаю... Федор Михайлович говорил, что обычно в этом ящикенаходятся запасные части от его машинки... -- Павлик задумался на минуту. --Впрочем, когда я его держал в руках, он был с каким-то принадлежностями дляэкскурсий. Так мне объяснил Федор Михайлович. Какое-то смутное беспокойство все явственней отражалось на лицеПавлика. -- Какие же это могут быть принадлежности для биологических экскурсий?-- продолжал спрашивать Цой. -- Ты ведь тоже участвуешь в таких экскурсиях идолжен знать, что мы обычно берем с собой. Я, например, не понимаю, о какихпринадлежностях Федор Михайлович тебе говорил... Ну, что мы берем с собой вэтих случаях? Пружинный сачок -- он большой, его не спрячешь, да и не нужнопрятать, он всегда должен быть под рукой. Нож, долото, пинцет... Ну, чтоеще? Зажимы, скальпель? Эти вещи только мне нужны и Арсену Давидовичу... Чтоже могло быть еще спрятано в этом ящичке? Беспокойство Павлика переходило уже в явное волнение. -- Я не знаю, Цой, -- пробормотал он, опустив глаза. -- Я тоже непонимаю... Мне... мне так говорил Федор Михайлович. -- Федор Михайлович? -- медленно повторил Цой. -- Та-а-ак... Почему жеон на тебя вдруг так сильно рассердился? Как будто до сих пор он к тебехорошо относился. Вы даже всегда дружны были. Правда? -- Да! -- немного оживился Павлик. -- Он объяснял мне машины, частошутил со мной. Только один раз до этого случая он как будто здороворассердился на меня. Но это просто недоразумение. И это было давно, еще вСаргассовом море... -- Рассердился! -- воскликнул Цой. -- За что? -- Ну, я же говорю тебе, Цой, что это было недоразумение. Он ошибся. -- Хорошо, хорошо, пусть ошибка, -- нетерпеливо говорил Цой, едвасдерживая волнение, -- но в чем заключалось это недоразумение? В чем былодело? Что тогда произошло между вами? Да говори же, говори! -- Ну, я не знаю, Цой...-- ответил Павлик, растерявшись от этого потокаторопливых, взволнованных вопросов. -- Я не понимаю, почему ты такрасстроился? Я нашел около двери его каюты клочок какой-то записки. Япосмотрел, чтобы прочесть, что там написано, а он подошел ко мне, отнялбумажку и так злобно посмотрел на меня, даже страшно сделалось... -- Ну! Ну! А в записке что было? -- Не помню, Цой... Какие-то отдельные слова... Ведь это же былобрывок.. -- А все-таки,-- настаивал Цой,-- ну, хотя бы отдельные слова.Припомни... ну, пожалуйста, постарайся! Павлик выглядел совершенно измученным. Видно было, что он изо всех силнапрягает свою память. -- Там было... -- медленно, с трудом вспоминал Павлик. -- Там быликакие-то градусы... широта и долгота... И еще... как это называется?.. Этотакое слово... -- Павлик потер лоб, на минуту закрыл глаза. -- Начинается на"Т"... или, нет, на "К".. трудное такое словно... Мне его потом объяснилФедор Михайлович. Мы с ним потом помирились -- это оказалась совсем не егобумажка. Он извинился и повел меня показывать и объяснять машины, и я егоспросил, что значит это слово... -- Ну хорошо. Что же он тебе объяснил? -- Ага, вспомнил! -- радостно воскликнул Павлик. -- Это такие... такиецифры... когда устанавливается положение какой-нибудь точки в географии илиморском деле... -- Координаты?! -- закричал Цой, чуть не подскочив на стуле. --Координаты?! -- Да-да! Координаты! -- И сейчас же, как будто это слово внезапнораскрыло запертые шлюзы его памяти, Павлик быстро продолжал: -- И еще тамбыло написано: двадцать шестое мая, восемнадцать часов, потом Саргассовоморе и еще, кажется, что-то про гидроплан... Вот... И как будто большеничего. Цой неподвижно сидел, уставившись глазами в одну точку. Губы егопосерели. Скулы как-то странно заострились и выдавались еще больше, чемвсегда. Павлик испуганно смотрел на него. Он никогда не видел у Цоя такоголица и теперь молчал, не зная, что сказать. -- И больше ничего,-- как будто про себя пробормотал Цой, едва шевелягубами. -- Больше ничего... Да, двадцать шестое мая... -- Я хорошо помню это число, Цой -- тихо сказал Павлик, чтобы хотьразговором отвлечь своего друга от каких-то тяжелых мыслей. -- Это деньрождения папы. И как раз в этот день я с черепахой запутался в водорослях.Потом эта испанская каравелла, спрут и кашалот... Когда он замолчал, Цой медленно повернулся к нему с окаменелым лицом. -- Ты больше ничего не помнишь, Павлик? -- тихо спросил Цой. -- Большеничего из того, что случилось в этот день, двадцать шестого мая? Павлик вопросительно поднял глаза на Цоя. -- А бомбардировку забыл? -- все так же тихо, чужим голосом говорилЦой. -- Забыл, что как раз двадцать шестого мая кто-то бомбардировал стоянкунашего "Пионера"? Краска залила лицо Павлика, и ему почему-то сразу сделалось жарко.Потом лицо начало медленно бледнеть. Павлик молчал, не сводя широкораскрытых глаз с Цоя. -- Я... я был тогда болен,-- с трудом произнес он наконец. -- Послекашалота... Мне потом рассказал Марат... -- Так вот, выходит, спасибо, Павлик, тебе и кашалоту твоему. Спасибоза то, что вы увели нас с этого гиблого места -- с этих ко-ор-ди-нат,--сказал Цой с безжизненной, деревянной улыбкой.-- А что касается Марата, тоон мне тоже кое-что рассказал. Он встал и сурово, с какой-то необычайной строгостью посмотрел наПавлика, и тот невольно тоже встал. -- Помни, Павлик! -- сказал Цой жестким голосом. -- Помни, ты долженмолчать о нашем разговоре. Никому ни слова! Ты обещаешь? Павлик молча кивнул головой. -- Ты обещаешь? -- повторил свой вопрос Цой. -- Да,-- едва слышно ответил Павлик.-- Честное слово, Цой направилсябыло к двери, но неожиданно, точно вспомнив о чем-то, повернулся к Павлику. -- И еще помни, Павлик: будь настороже! Будь внимательным. Примечай,наблюдай -- осторожно, незаметно... Если увидишь что-нибудь неладное, неподавай виду и сообщи сейчас же мне. Обещаешь? -- Хорошо, Цой,-- прошептал Павлик.