Глава XIII. СКРОМНЫЕ РАСЧЕТЫ
Старший лейтенант Богров нажал кнопку на центральном щите управления иповернул небольшой штурвал со стрелкой на несколько делений вправо. "Пионер" приподнял нос и устремился по наклонной линии вперед, набираявысоту. На глубине в триста метров он выровнялся и продолжал движение на юг. -- Так хорошо, Иван Степанович? -- спросил старший лейтенант Шелавина. -- Отлично! Абсолютно все видно,-- простуженным тенорком удовлетворенноответил океанограф, не спуская близоруких, прищуренных глаз с купола экрана. На куполе медленно проносились огромные темные массы. Одни из нихзаполняли большие пространства на поверхности океана, другие, поменьше,глубоко опускали вниз свои подводные части. Порой казалось, что они вот-воткоснутся ими горбатой спины подлодки, но "Пионер" спокойно и увереннопроходил под ними, лишь изредка наклоняя свой нос и затем выравниваясь назаданной ему глубине в триста метров. С запрокинутой головой океанограф спросил: -- На какой мы точно широте, Александр Леонидович? -- Пятьдесят восемь градусов сорок минут южной широты, восемьдесятградусов западной долготы от Гринвича,-- ответил старший лейтенант. -- Какое множество айсбергов! -- Здесь уже зима, Иван Степанович. -- Да, конечно... Но для начала зимы их все-таки слишком много. Всеголишь десятое июля. Наступило молчание. Через несколько минут оно было нарушено появлениемзоолога и Павлика. -- Пожалуйста, Арсен Давидович! -- Ага! Льды! Это интересно! -- воскликнул зоолог, взглянув на экран. -- Здесь они совсем иначе выглядят... -- заметил Павлик - Когда мы на"Диогене" встретились с айсбергом, я успел его рассмотреть. Он был гораздовыше "Диогена" и весь сверкал. И словно вырезной весь, в украшениях... -- Ничего удивительного,-- проговорил Шелавин. -- Тогда ты виделверхнюю, надводную часть, а сейчас перед нами подводные части айсбергов.Надводную часть разрушают солнечные лучи, теплые ветры, дожди, а подводнаячасть больше сохраняется, на нее действуют только теплые течения, омывающиеее. Она гораздо больше надводной части. В пять-шесть, а иногда и в семь разбольше... Вот сейчас "Пионер" наклонился и нырнул глубже, чтобы обойти однутакую подводную часть айсберга. А ведь "Пионер" идет на глубине трехсотметров! Значит, этот айсберг погружен своей нижней частью в воду больше чемна триста метров. И его надводная часть, следовательно, поднимается надповерхностью океана больше чем на пятьдесят метров. Таким образом, общаявысота айсберга равна, пожалуй, четыремстам метрам. Вот какая высота! Азнаете ли вы, позвольте вас, молодой человек, спросить, что встречаютсяайсберги общей высотой до шестисот-семисот метров? -- Ой-ой-ой! -- ужаснулся Павлик. -- Семьсот метров! Неужели морезамерзает на такую глубину? Океанограф даже крякнул от удивления и оторвал глаза от экрана. Потом сдосадой пожал плечами и вновь поднял глаза к куполу: -- Как можно предполагать такие глупости, позвольте вас спросить? Чтобыморе промерзало на семьсот метров?! В самые лютые зимы море покрываетсяльдом, который к лету достигает толщины не более трех-четырех метров. Крометого, при таянии морской лед дает солоноватую воду, а айсберги состоят изпресного льда. Ясно, что они образуются не из морской воды, а из пресной. Атакая вода находится только на поверхности земли. Значит, и айсбергиобразуются на земле... -- Как же... как же они здесь?.. -- недоумевал Павлик. -- Как же ониочутились в море? -- Слыхали ли вы что-нибудь о ледниках, позвольте вас спросить? --запальчиво воскликнул океанограф, которого, очевидно, раздражали слишком, поего мнению, наивные, "безграмотные" вопросы Павлика. -- Чему вас учат там, вваших гимназиях и колледжах? -- Да, я знаю... немножко... -- робко возразил Павлик. -- Ледники --это такие ледяные потоки на высоких горах, где очень холодно. Они спускаютсявниз, где потеплее. Ну, и там тают и дают начало ручьям и рекам. -- Ледяные потоки... гм... ледяные потоки... -- ворчал океанограф. --Ну ладно, пусть потоки! А в северных и южных полярных областях лед покрываетне только вершины высоких гор, но и вся земля бывает целиком покрыта им. Онтак и называется "материковым льдом". Почти вся Гренландия, величайшийостров в мире, площадью в два миллиона сто тысяч квадратных километров,покрыта, за исключением узкой полосы по берегам, материковым льдом. Из годав год, столетие за столетием на его поверхности накоплялся снег, которыйпостепенно, под собственной тяжестью, превращался в лед. Этот лед нарасталвсе выше и выше, и теперь на Гренландии лежит ледяной щит толщиной в двакилометра, а в некоторых местах даже больше! Примерно то же самоенаблюдается и на южном полярном. Антарктическом, материке. От этихматериковых льдов отделяются ледниковые языки, которые спускаются к морю,скользят сначала по его дну н наконец, когда дойдут до глубоких мест,всплывают. Ветер и волны расшатывают их, действует и собственная тяжесть, инаступает момент, когда конец ледникового языка отламывается в виде ледянойгоры и уплывает в море. Вот если мы подойдем к берегу материка, нам, можетбыть, удастся увидеть это явление... Александр Леонидович, как далеко мыспустимся к югу? -- Как скажет капитан,-- последовал неопределенный ответ. В этот момент отодвинулась дверь, в рубку вошел капитан. Он молча,кивком головы, поздоровался во всеми, быстро прошел в радиорубку и закрыл засобой дверь. -- Радиограммы из Политуправления еще нет? -- задал он Плетневу свойобычный в последние дни вопрос. -- Есть, товарищ командир. Сейчас принял,-- сказал Плетнев, подаваякапитану листок, целиком заполненный строками цифр. -- Наконец-то... -- проговорил капитан вполголоса, сложил листоквчетверо, спрятал его во внутренний карман и вышел из радиорубки вцентральный пост. Здесь он подошел к зоологу и спросил его: -- Значит,завтра в восемь часов ваша первая станция в этих водах? -- Да, капитан. -- Сколько человек? -- Я, Иван Степанович, Сидлер, Цой и Павлик... Всего пять человек. -- Хорошо... Александр Леонидович,-- обратился капитан к старшемулейтенанту,-- завтра с утра ваша вахта?. -- Так точно, товарищ командир! -- Выпустите партию в составе пяти человек, перечисленных АрсеномДавидовичем. Крейсируйте вокруг нее по радиусу километров в пятьдесят...Больше никого не выпускать. -- Слушаю, товарищ командир! Капитан повернулся и вышел в коридор. В раскрывшуюся на минуту дверьворвались приглушенные, но в бешеном темпе звуки лезгинки. -- Уже! Скоро начнется! -- закричал Павлик, хлопая в ладоши. -- Идемтескорее в красный уголок! В красный уголок! -- И громким шепотом, как бы подстрожайшим секретом, сообщил: -- Сегодня вечером команда встречаетСкворешню. Скворешня выписывается из госпиталя! Войдя в свою каюту, капитан запер за собой дверь, сел за письменныйстол и достал из его потайного ящика книгу шифров. Он долго переводил строкицифр радиограммы в буквы и слова. Дойдя до конца, он с выражением досадыоткинулся на спинку кресла, подумал и снова наклонился над столом, читаятеперь радиограмму полностью, уже не отрываясь. Вот что он прочел: "Ответ задержан для проверки старых и получения новых материалов изТокио и Нагасаки". Во время первой командировки, в Нагасаки, пять лет назад, Гореловпрекрасно выполнил задание, за что по возвращении был награжден орденом"Знак Почета". За два года, проведенные в командировке, много работал,изредка ходил в театры, кино, музеи, буддийские храмы, знакомился сдостопримечательностями страны. Часто проводил свободные часы в обществечленов советской колонии в Нагасаки и Токио. В следующую командировку, в Токио, два года назад, встретился сАбросимовыми, отцом и дочерью, стал бывать у них все чаще. С дочерью, АннойНиколаевной, часто посещал театры, первоклассные рестораны и кафе,аристократические дансинги. Жил довольно широко. Жалованье было у негонемалое, однако вряд ли его хватало. В этот период времени с членамисоветской колонии встречался изредка. Его дядя, Николай ПетровичАбросимов,-- бывший царский генерал, правительством Керенского былкомандирован в Японию для закупок и приемки военного снаряжения. Революция1917 года застала его там, и в Советскую Россию он не вернулся. Дочьродилась в Японии. Жена умерла десять лет назад. Живет широко, источникидоходов неизвестны. Говорят, играет на бирже. Имеет большое знакомство средияпонских военных. Задание второй командировки Горелов выполнил также хорошо. Будучи третий раз в Токио, он вел примерно такой же образ жизни, частобывал у Абросимовых. Говорили, что дочь Абросимова стала невестой Горелова,хотя огласки никакой не было. "О каких-либо деловых или секретных взаимоотношениях Горелова сАбросимовым-отцом подозрительных сведений не имеется". Капитан задумчиво играл карандашом, потом бросил его на радиограмму ивстал. -- Вот и изволь делать заключения,-- пробормотал он и принялся ходитьпо комнате, заложив по привычке руки за спину. Он ходил все быстрей и быстрей, часто останавливался и вновьвозобновлял хождение. Генерал... Да, да... Этот генерал был ему подозрителен... И тут жекрасавица дочь... Самая подходящая завязка, черт побери! Но как могла быосуществляться связь? Ведь радиостанции-то нет! Да еще дальнего действия...И все-таки... все-таки кто-то как-то сообщал о маршруте! Внимание, капитан!Будьте осторожны, капитан! Обыск? Но почему же именно у него, у Горелова? Издвадцати шести человек именно у него? А хотя бы по тому одному, что только унего одного такое подозрительное... ну, не подозрительное, пусть простосомнительное место в биографии. Орденоносец... Обида... (Капитанпочувствовал смущение, неловкость.) Ведь, в сущности, нет никаких оснований,никакого повода... Ну и что же? Лучше маленькая обида одному человеку, чемриск огромного несчастья с двадцатью шестью человеками, с подлодкой...Несчастья для всей страны! Для Родины! Для Родины несчастье! И с сжатыми кулаками, с глазами, полными решимости, капитан направилсяк письменному столу.x x x Красный уголок был полон народу. В дальнем углу небольшой оркестр игралнепрерывно. Веселье было в полном разгаре. Младший механик Козырев и физик Сидлер, лучшие танцоры в команде, лихоотплясывали "русскую", выделывая необыкновенные па, выбрасывая такиеколенца, что то и дело вызывали аплодисменты и крики восторга. Но средиэтого веселья многие время от времени нетерпеливо поглядывали на дверь. Ивсе же дверь раздвинулась неожиданно для всех, в момент, когда Сидлер,присев, завертелся волчком на одной ноге, и уже не оркестр вел танцора --сам он едва поспевал за ним. Стук двери прервал музыку, оркестр оборвал наполуноте, сразу наступила тишина. В двери появился маленький, чернявый и вертлявый Ромейко, помощникмеханика. На пороге он остановился и торжественным голосом герольда возгласил: -- Честь имею представить достопочтенной публике знаменитого атлета,победителя гор, укротителя акул и других морских чудовищ, первокласснуютяговую силу, которая рвет постромки, сделанные даже из "Макроцистисперифера", коренника тройки водолазов, красу и гордость команды -- могучего,непобедимого Андрея Вас... -- Будет тебе паясничать, вертушка! -- добродушно прогудел из коридорахорошо знакомый всем бас, и в дверях, нагнув голову, показалась огромнаяфигура Скворешни. -- Здравствуйте, ребята!.. Скворешня был в белом кителе с серебряными пуговицами и широких черныхбрюках. Лицо его было немного бледно, но длинные светлые усы, как всегда, вполном порядке, а маленькие глаза весело, может быть даже задорно, сверкали. Не успел он появиться в двери, как оркестр грянул туш, загремелиаплодисменты, послышались веселые приветствия, и пять человек выступиливперед, навстречу Скворешне, с гитарой, мандолиной и балалайками в руках. Они выстроились перед ним и, отвешивая ему древнерусские поясныепоклоны, в наступившей тишине запели старинным былинным сказом: Ай не волна ли так на море расходилася? Ай не сине ли море всколыхнулося? Ай взволновался то могутный богатырь, То советский богатырь, Андрей свет-Васильевич. Ой ты гой еси, водолаз старшой, Водолаз старшой подлодки "Пионер"! Как пошел гулять по дну моря синего! Как взмахнешь ты правой рученькой -- Средь акульих стад переулочек! Как тряхнешь ты левой ноженькой -- Скалы прочь летят, волны в берег бьют... С минуту Скворешня растерянно смотрел на сказителей этой новой былины,потом смущенно взмолился: -- Да бросьте выть! У меня зубы заныли от этого. Ну что, право,заладили: богатырь! Рученька-ноженька! Скалы прочь летят!.. И совсем не такбыло дело. -- И тебя там даже не было совсем! -- подхватил, смеясь, Марат. -- Однаклевета на бедного Андрея! -- Я не я, и кобыла не моя, и я не извозчик... Так, что ли, АндрейВасильевич? -- язвил под общий смех зоолог. -- Да нет же, товарищи дорогие! -- защищался Скворешня. -- Ведь вы жезабываете самые главные факторы. Без них никакие рученьки-ноженьки непомогли бы мне. Со всех сторон послышались возгласы: -- А ну, ну! Говори-выкладывай! -- Раскрывай свои секреты! -- Да-да! Интересно! Может быть, они и нам пригодятся. Скворешня широко расставил ноги и начал загибать огромные пальцы: -- Во-первых, товарищи, вы совершенно забываете закон Архимеда: каждоетело, погруженное в жидкость, теряет в своем весе столько, сколько веситжидкость в объеме, вытесненном этим телом. Какой объем был у этой гранитнойскалы? Высота примерно четыре метра, длина два метра, ширина два метра --значит, ее объем -- два на два на четыре, то есть шестнадцать кубометровводы, или столько же тонн воды. При удельном весе гранита два и шестьдесятпять сотых вес скалы равен: шестнадцать на два и шестьдесят пять сотых...Ну, математики, помогите! -- С округлением -- сорок две тонны,-- откуда-то из угла медленнопрогудел Горелов. Скворешня с уважением посмотрел на него через головы окружающих: -- Это вы в уме так быстро подсчитали? Вот это здорово! -- Ничего не поделаешь,-- усмехнулся Горелов,-- профессия такая... -- Ну ладно! Значит, вес скалы сорок две тонны. Воды она вытеснилашестнадцать тонн. Значит, скала весила в воде только двадцать шесть тонн. -- Только-то? Ну-ну! -- с ироническим восхищением произнес Матвеев. -- Пойдем дальше,-- загнул Скворешня второй палец, пропуская мимо ушейиронию Матвеева -- Дно у входа в грот было сильно покато кнаружи, и от этогоцентр тяжести скалы тоже переместился кнаружи. Это облегчило мне задачупримерно наполовину, то есть снизило вес скалы до тринадцати тонн. Учтитееще,-- Скворешня загнул третий палец,-- мою хорошую позицию, при которойноги превратились в прекрасные рычаги,-- это сэкономило мне еще тонны три... -- Честное слово,-- расхохотался лейтенант Кравцов,-- еще немного -- иот скалы ничего не останется! И вообще ничего не было и ничего не произошло! -- Нет-нет! -- возразил под общий смех Скворешня, загибая четвертыйпалец. -- На десяти тоннах я останавливаюсь. И это нагрузка, с которой я низа что не справился бы, но мне помог четвертый фактор -- страх... Да-да!Откровенно говорю -- страх смерти! Нечего тут стыдиться... Именно он удвоилмои силы. Но даю вам честное слово, товарищи, что, хотя скала и начала подконец подаваться, я чувствовал, что я уже у предела моих сил. И тут появилсяпятый фактор. Пятый, решающий фактор! Фактор, который в последний,критический момент решил мой спор со скалой в мою пользу! А ну-ка, ктоотгадает, что это за фактор, а? -- Ты вспомнил, что еще не простился со мной! -- закричал, смеясь,Марат. -- Ничего подобного! -- категорически возразил младший акустик Птицын.-- Он вспомнил, что должен мне двадцать рублей, и не захотел уйти из этогомира с маркой жулика. Отдавай деньги, Андрей Васильевич! -- Я знаю! Я знаю! -- закричал Шелавин. -- Сам господь бог Саваофявился к вам во всей силе и славе своей! Покрывая общий смех, Скворешня раскатисто и громоподобно захохотал: -- Да, дождешься его! Мало у него своих неприятностей на земле! Нуладно! Вижу, что не догадаетесь. Воображения не хватает. Дело решил,--сказал он, торжественно повышая голос,-- дело решил... Да где же он?.. Ага!Иди, иди сюда! Нечего прятаться. Иди, не бойся!.. Скворешня схватил за плечо растерявшегося Павлика и вытащил его насередину отсека: -- Вот кто решил мой спор со скалой! Павлик решил дело, и никто другой!-- Возгласы недоверия, удивления, восхищения послышались из всех уст. -- Да, да, да! -- продолжал греметь Скворешня. -- Когда я почувствовал,что силы мои кончаются, я, словно сквозь туман, увидел вдруг, как Павлик сгромким криком "ура" бросился к скале и изо всех сил налег на нее. Тогда иво мне вспыхнула какая-то новая искра. И скала полетела. Это было последнее,что я помню. -- Ура! Браво, Павлик! Браво, мальчуган! Качать его! Качать! Ура! В красном уголке творилось что-то невообразимое. Люди кричали,аплодировали, подбрасывали к потолку визжавшего от страха и восторгаПавлика. Оркестр во всю мочь гремел туш. -- Славный мальчишка,-- с теплой улыбкой сказал комиссар Семинстоявшему рядом с ним возле двери Цою. Цой молча кивнул в ответ, опасливо следя за взлетами раскрасневшегосяПавлика. Вдруг он заметил, что радость исчезла с лица мальчика, что в глазах егопромелькнул настоящий, неподдельный страх и лицо покрылось бледностью.Какое-то безотчетное чувство тревоги стиснуло сердце Цоя, и, перехвативвзгляд Павлика, он быстро посмотрел направо, в угол. Там стоял Горелов. Цой бессознательно сжал руку комиссара и мелькомвзглянул на него. Чуть сдвинув брови, комиссар пристально смотрел наГорелова. Тот, разговаривая с главным акустиком Чижовым, на один моментотвернулся от своего собеседника и через головы окружающих бросил мрачный,полный ненависти и злобного огня взгляд на Павлика, высоко взлетевшего вэтот момент к потолку. Этот взгляд и Цой и комиссар успели одновременно перехватить. Радостный визг Павлика умолк. Бледный, он стал вырываться из ласковыхрук и объятий. -- Что, голова закружилась? Качки не выдержал? -- спрашивал Скворешня,смеясь и покручивая длинный ус. -- Да где же ему привыкнуть к ней, когда и сам "Пионер", кажется,никогда ее не испытывал,-- сказал Марат, гладя Павлика по голове. -- Тут и настоящий морской волк, пожалуй, раскиснет, в этой спокойнойлюльке,-- поддержал Марата Матвеев. Цой пробился сквозь окружавшую Павлика толпу и, обняв его за плечи,увел в дальний угол отсека, к широкому мягкому креслу. Они уселись в него, тесно прижавшись друг к другу; рядом, близко ккреслу, сел на стул комиссар. Тем временем начались танцы. Скворешня с неожиданной для его фигурылегкостью и плавностью танцевал вальс с Матвеевым в качестве дамы. Вообще от"дам" у него не было отбоя: все напрашивались к нему. Цой нагнулся к мальчику и с тихой лаской спросил: -- Что с тобой случилось, голубчик? Чего ты вдруг так испугался? Павлик еще крепче прижался к Цою и закрыл глаза. -- Так... -- едва слышно ответил он. -- Ничего. Потом, встрепенувшись,раскрыл широко глаза, засверкавшие неожиданным гневом и возмущением. Румянецпокрыл его щеки, и сжались кулаки. -- Он злой... злой, нехороший человек! -- заговорил он прерывающимсяголосом. -- Он до сих пор не может мне простить. Такой пустяк! Я ведь тогдаже извинился, Я же нечаянно... У него задрожали губы, и опять, закрыв глаза, он замолчал. -- Кто? -- спросил Цой, мгновенно заразившись обидой и возмущениеммальчика. Павлик молчал. -- Федор Михайлович? -- опять тихо и настойчиво спросил Цой. Павлик кивнул головой. -- Что же он тебе не простил? За что, ты думаешь, он сердит на тебя? -- Ну, пустяк... понимаешь, пустяк! -- опять взволновался Павлик,устремив на Цоя горящие глаза. -- За мешок. Помнишь, в выходной камере мы сМаратом поспорили из-за морского ежа, и я мешком его по шлему ударил. Амешок-то был Федора Михайловича. Но ведь это же нечаянно! Я же не нарочно! -- Федор Михайлович сделал тебе выговор? -- Нет... Он только так злобно посмотрел на меня, что я даже испугался.Он тогда у меня вырвал из рук ящичек из его пишущей машинки и так посмотрел,как будто готов был зарезать меня. Вот как сейчас... Комиссар резко перебросил ногу на ногу. -- Какой ящичек? -- спросил он. -- Ну, я же сказал -- из его пишущей машинки. Для запасных частеймашинки,-- равнодушно ответил Павлик и, словно успокоившись, после того какизлил свое возмущение, стал с возрастающим интересом смотреть навальсирующую комичную пару -- Скворешню и Марата. Марат дурачился, кривлялся, нарочно путал и коверкал па, наступал наноги своему партнеру. Скворешня наконец рассердился, приподнял его, каккотенка, над полом и продолжал вальсировать один, держа свою "даму" ввоздухе. Марат уморительно болтал ногами, безуспешно пытаясь вырваться изжелезных объятий своего партнера, наконец закричал "караул"... Павлик не выдержал, расхохотался и, сорвавшись с места, подбежал кСкворешне. -- Бросьте этого кривляку, Андрей Васильевич! -- звонко смеясь,закричал он. -- Давайте со мной! Я буду хорошо танцевать! Честноепионерское! -- Давай, давай, хлопчик! -- радостно встретил его гигант. -- Что, ужеочухался? Он поставил на пол Марата, дал ему шлепка под спину, отчего тот подобщий хохот пулей полетел к дверям. вполне, впрочем, довольный, что вырвалсянаконец из тисков своего приятеля. Оркестр сменил вальс на польку, и Павлик, как расшалившийся козленок,запрыгал возле своего партнера. Цой остался один в кресле, глубоко задумавшись, не замечая шума музыкии общего веселья. Комиссар тоже молчал. После танцев, "по настойчивому требованию публики", как объявилконферансье вечера Ромейко, Павлик с подъемом прочитал свою поэму"Победители глубин". Ему бешено аплодировали и заставили некоторые местабисировать. Наконец комиссар объявил распорядок занятий и развлечений на следующуюпятидневку. Разошлись за полночь, усталые, веселые, довольные, под бравурные звукимарша. В красном уголке остались только два человека -- комиссар и Цой. Некоторое время они сидели молча. Потом комиссар тихо сказал: -- Как вы думаете, Цой, что все это значит? Цой медленно провел рукойпо своим блестящим черным волосам и откинулся на спинку кресла: -- Ничего не могу понять! Ясно только, что Федор Михайлович за что-тоневзлюбил Павлика. Но за что? Такого славного, безобидного мальчика! Неможет же быть, что из-за мешка... -- Да-а-а... -- протянул комиссар, задумчиво глядя куда-то впространство. -- И еще какой-то ящичек... Странная история! Впрочем, мнекажется, она началась гораздо раньше. Цой вскинул на комиссара удивленные глаза: -- Раньше? Из-за чего же? В отсек вошел уборщик Щербина с длинным пылесосным ящиком в руке. Онприблизился к комиссару, приветствовал его, приложив руку к бескозырке: -- Товарищ комиссар, разрешите приступить к уборке. -- Пожалуйста, товарищ Щербина. Комиссар поднялся и сказал Цою: -- Пойдемте ко мне, там поговорим. Конец второй части