Глава VII. ЛОЖЬ
Зоолог машинально погладил слабой рукой бороду и, окинув взглядомблещущий чистотой госпитальный отсек, печально улыбнулся: -- Да, дорогой Марат, вот и пришлось самому воспользоваться всем, чтоздесь мною приготовлено. Могу засвидетельствовать, что, в общем, недурнодаже, можно сказать, совсем неплохо. Подняв голову, Марат посмотрел на ученого отсутствующим взглядом изатем устремил его куда-то в пространство. Он пришел навестить зоолога, еще не оправившегося после пережитогопотрясения, но визит проходил довольно - вяло и скучно. После трагического происшествия с ученым Марат стал совершеннонеузнаваем. Насколько раньше он был всегда веселым, оживленным иразговорчивым, настолько теперь он замкнулся в себе, избегал встреч стоварищами, в свободные часы уединялся в своей каюте, и его сожитель Крамерне знал, как подступиться к нему. Но в то же время все видели и чувствовали,что Марата упорно осаждают какие-то мучительные мысли, что его голова занятакакой-то новой проблемой, которую он особенно близко принимает к сердцу икоторая тревожит его с такой силой, какую до сих пор не приходилосьнаблюдать ни при одном из его прежних изобретательских увлечений. Продолжая думать о чем-то своем, Марат сказал, слегка повернувшись кзоологу: -- Нет, нет, Арсен Давидович, не говорите... По-моему, плохо. Надобудет в нем кое-что переделать... Почтенный зоолог, видимо, почувствовал себя задетым. -- Что плохо? -- спросил он, настораживаясь, готовый отразить атаку. -- Шлем, отвратительный шлем! -- Шлем?! -- Ну да! Шлем, который вас так изуродовал! Зоолог, приподнявшись налокте, уставился на Марата расширенными глазами: -- Шлем?! А я думал, что ты говоришь о госпитальном отсеке! Он запрокинулся на подушку и закатился детским смехом. -- Что же ты думаешь о шлеме, кацо? -- смеясь, спросил зоолог. -- И чтозаставило тебя вдруг задуматься о таких пустяках? Что значит шлем передпроблемой орошения Сахары или поворотом Гольфштрема? -- Во-первых, разрешите вас поправить, Арсен Давидович... НеГольфштрем, а Гольфстрим. Слово это английское и... -- Прости, прости, кацо... Привычка, знаешь. С детства... Ну, аво-вторых? -- А во-вторых, о шлеме... Знаете, Арсен Давидович...-- замялся намгновение Марат. -- Я почему-то чувствую, что могу говорить откровенно...Знаете, мне положительно стыдно. Я места себе не нахожу. Я не могу проститьсебе, как я раньше не задумался над этим... еще когда работал с Крепиным потелефонизации шлема... Хуже всего, что еще тогда мелькнула у меня мысльименно об этих его неудобствах. Но я не остановился на ней, не продумал еетогда же до конца. И лишь теперь я понимаю, какое это было мальчишество,какое это было непростительное легкомыслие... Марат взволнованно вскочил со стула и, яростно жестикулируя,воскликнул: -- Да, да! Вы правильно сказали. Сахара!.. Гольфстрим!.. Мировыепроблемы!.. А у себя под носом пропустил простую, маленькую и такую важнуюзадачу -- усовершенствовать шлем. Ведь вы могли погибнуть из-за этого! АрсенДавидович! Дорогой! Ведь вы чуть не погибли! Когда я думаю об этом, я волосыготов рвать на себе... Зоолог внимательно слушал, не сводя теплого взгляда с Марата. -- Ты только не волнуйся, кацо! Будь хладнокровен! Не мог же тыпредвидеть, что мы встретимся с такими чудовищами. Но ты молодец, кацо!Правду скажу, мне нравится, что ты начинаешь понимать всю важность и такназываемых маленьких проблем... Нет маленьких проблем, дорогой мой! Каждаямаленькая проблема является частью большой. И, не решив маленькую, провалишьбольшую! Вот... Ну, что же ты придумал? Марат сел на стул, опустив голову. Слегка повернувшись к зоологу и,очевидно, продолжая думать о чем-то своем, он начал: -- Да, Арсен Давидович... В тот несчастный день, когда вы такпострадали... -- Ну, ну, ну...-- недовольно проворчал зоолог,-- совсем не несчастный.Такие замечательные открытия! Целая колония Lammelibranchiata cephalaLordkipanidze! Я думаю, она под этим именем войдет теперь в науку! -- снекоторым самодовольством добавил ученый. -- И, наконец, это доисторическоечудовище! Ведь это же мировое открытие! А ты говоришь -- несчастный...Побольше бы мне таких несчастий... Впрочем, продолжай. -- Ну вот... В тот день мы вышли с Цоем и Павликом из подлодки. Ну ирасшалились. Они меня поймали, схватили с обеих сторон и начали трясти.Голова болталась в шлеме, как орех в бутылке. Как я ни старался, как нинапрягал шею, а все-таки несколько раз пребольно стукнулся черепом. И ятогда опять подумал, что хорошо было бы усовершенствовать шлем. -- И до чего же ты додумался? -- По-моему, в шлеме нужно устроить мягкую подкладку сзади, зазатылком. Все равно мы не пользуемся прозрачностью задней части шлема. Апротив висков и лба нужно поставить упругие спирали вроде матрацных пружин.Крайние внутренние витки спиралей одеть в мягкую изоляцию... -- Отлично, Марат! -- серьезно сказал зоолог. -- Прекрасная идея! Ты напоходе хорошенько продумай ее, а вернемся домой, обязательно поговорим сКрепиным. И я поддержу. Словно успокоенный этим разговором, Марат попрощался и ушел, пропустивпредварительно Цоя, входившего в отсек. Цой был в белоснежном халате, аккуратно завязанном на все до единойтесемочки, и имел вид настоящего -- правда, молодого и немного смущенногосвоей молодостью -- врача. Он быстро подошел к койке зоолога: -- Как дела, Арсен Давидович? Как мы себя чувствуем? Позвольте вашпульс... Прекрасно. Наполнение хорошее. Семьдесят восемь ударов в минуту. Выбыстро идете на поправку... Цой осторожно, почти с нежностью, поправил подушки под головой ученого,подоткнул одеяло. -- А после чего тут особенно поправляться? -- добродушно улыбнулся емузоолог. -- Пустяки какие! Я думаю, завтра-послезавтра встану -- и за работу!Нас ждет замечательная работа! Цой замахал на него руками, изобразив предельный ужас на лице. -- Что вы! Что вы, Арсен Давидович! И не думайте. Меньше чем через пятьдней никак нельзя! Затем вам необходимо пройти курс кварцевого облучения.Несколько сеансов электризации. Нет, нет... Как можно! Зоолог мгновеннорассвирепел: -- Ты с ума сошел, Цой! Нет, ты окончательно с ума сошел! Что ты мнесказки рассказываешь! Какие там электризации и кварцы! Мне нужно как можноскорее вернуться в пещеру, сфотографировать этих чудовищ. Ведь не могу же яих взять сюда, на подлодку. Я хотя бы одну голову возьму. Я уже договорилсяс капитаном: специально для этого подлодка здесь задержится. А он тут сосвоими электризациями, кварцами! "Курс облучения"! -- возмущенно передразнилученый Цоя. -- Ишь ты! Обрадовался. -- Все равно... Можете ругаться, Арсен Давидович,-- кротко, но с обидойв голосе проговорил Цой. -- Я тогда доложу капитану, что вы не слушаетесь. -- "Не слушаетесь"! Тоже нашелся врач! Баритон зоолога разносился по всему верхнему коридору, пробивался вжилые каюты и служебные помещения, достигая даже самых далеких уголковмашинного отделения. Впрочем, подлодка стояла на месте, и в отделении царилаполная тишина. Из кают выбегали люди, свободные от вахты, прислушивались,пересмеивались: -- Разбушевался наш Лорд. -- С него -- как с гуся вода. -- Пушит бедного Цоя! Только перья летят! -- С таким пациентом наплачешься! Из центрального поста управления вышел капитан и направился вгоспитальный отсек. Капитану пришлось взять на себя неожиданную роль арбитрамежду врачом и пациентом. Решение было Соломоново, и его с удовлетворениемприняли обе стороны, зоолог обещал, что будет лежать три дня не бунтуя,после чего, если все будет протекать нормально, ему будет разрешено работатьв лаборатории, а на пятый день и выходить из подлодки, чтобы работать впещере. Кварцевое облучение он будет принимать одновременно с работой. Чтоже касается электризации, то пока решений не принимать -- дальнейшеепокажет. Видя, однако, как зоолог сокрушается по поводу того, что все работы пообследованию дна и глубин на этом участке совершенно приостановились из-заего болезни, капитан пошел еще дальше. Так как Цой полностью загруженлабораторной работой над моллюсками и другими уже собранными здесьматериалами, капитан обещал временно прикомандировать кого-либо из команды,по выбору зоолога, для продолжения сбора материалов под его руководством ипо его инструкциям. -- Я буду очень благодарен, если вы позволите мне принять на себя этуработу,-- раздался вдруг глухой голос. Горелов давно уже вошел в госпитальный отсек, слышал разбор делакапитаном и его решение и теперь стоял у притолоки дверей, глядя умоляющимиглазами на зоолога. -- Я уже неоднократно выполнял ее под вашим наблюдением, АрсенДавидович,-- продолжал он, с улыбкой приближаясь к койке ученого. -- Онаменя настолько увлекла, что мне кажется, Арсен Давидович, вы и теперь будетедовольны... На моей работе главного механика, Николай Борисович,-- обратилсяон к капитану,-- это совершенно не отразится. Тем более что мы, вероятно,будем больше стоять на месте, чем двигаться. -- Пожалуйста, Федор Михайлович! -- дружески улыбаясь Горелову,согласился капитан. -- Если это устраивает Арсена Давидовича, то с моейстороны никаких возражений не будет. Но имейте в виду, что ответственностьза состояние и работу двигателей продолжает оставаться на вас. -- Отлично, отлично! Это меня устраивает как нельзя лучше! -- шумнообрадовался зоолог. -- Федор Михайлович знает, чем я больше всегоинтересуюсь, где искать и как искать. Мы с ним уже немало поработали вместе.Все складывается превосходно! Благодарю вас, капитан! Благодарю вас, ФедорМихайлович! Если бы почтенный ученый не находился в таком радостном состоянии, он,вероятно, обратил бы внимание на необычную бледность Горелова, наболезненную натянутость его улыбки, на то, как часто он проводил рукой полбу, словно стирая с него испарину слабости. Впрочем, энтузиасты, не жалеясебя, нередко так же относятся и к другим. Во всяком случае, было вполнеясно, что ученый совершенно забыл и об электризации, и о массаже, и огрязевых ваннах, которые он недавно так настойчиво рекомендовал своемубывшему пациенту. В результате все остались очень довольны разговором,начавшимся столь бурно и закончившимся к общему удовольствию. -- Цой, голубчик,-- дружелюбно обратился ученый к своему врачу ипомощнику, когда капитан вышел из отсека,-- дай, пожалуйста, ФедоруМихайловичу список видов животных, которых мы наметили себе для особеннотщательных поисков на глубинах. Предварительно вычеркни все уже найденноенами. Дай ему также для ознакомления все наши альбомы, зарисовки, атласы.Выдели для Федора Михайловича и постоянный экскурсионный мешок синструментами и приспособлениями.x x x Когда после двухчасовой беседы с Цоем Горелов вышел из лаборатории, онбыстро направился к своей каюте, тяжело нагруженный материалами иснаряжением. Он торопливо отомкнул замок дверей, тщательно потом запер их засобой и с облегчением свалил все принесенное на круглый стол, стоявшийпосередине каюты. Каюта была небольшая, продолговатая, с койкой и платянымшкафом у правой стены, умывальником и туалетным столиком с большим зеркалом-- у левой. Над койкой висел прекрасной работы акварельный портрет молодойженщины с нежным, красивым лицом и властным взглядом больших черных глаз. Устены против дверей, под большим круглым иллюминатором, сейчас наглухозадраенным наружной шторой, стоял небольшой письменный стол с письменнымприбором, стоячим настольным портретом той же молодой женщины и большойстаромодной пишущей машинкой. Освободившись от груза, Горелов тяжело опустился на стул и, зажавголову между ладонями, долго сидел с закрытыми глазами, изредка покачиваясьна месте, как при мучительной зубной боли. Наконец он поднялся, постоял сминуту, опустив голову и опершись кулаком о стол, потом встряхнулся ирешительно взялся за только что принесенные им книги, альбомы, атласы. Часатри он усердно, не отрываясь, работал над ними, внимательно изучалхудожественные изображения представителей подводной фауны и флоры, делалвыписки, копии с рисунков, составлял списки, классифицировал. Потом он встал, сильно потянулся и принялся за экскурсионный мешок. Онвнимательно пересмотрел все его внешние и внутренние карманы с инструментамии приспособлениями, освободил один из внутренних карманов, переложил егосодержимое в другой. Затем направился было к письменному столу, но наполпути остановился, оглянулся и пошел к двери. Попробовал, хорошо ли оназаперта, прислушался и, видимо успокоенный тишиной в коридоре, вернулся кписьменному столу и принялся за пишущую машинку. Долго разбирал ее, добралсядо центра доски под кругом тонких буквенных рычагов. Там находился невысокийметаллический ящичек, окрашенный под общий, синеватый цвет машинки. Гореловотвинтил его от доски, отложил в сторону, опять собрал машинку и попробовалее работу. Все было на месте, механизм действовал исправно, как всегда,--отсутствие крупной детали совершенно не замечалось. Горелов взялметаллический ящичек и, задумчиво взвешивая его в руке, пробормотал: -- Давление чертовское. Выдержит ли? Не то, что в Саргассах, уповерхности... От этих звуков собственного голоса он вздрогнул, испуганно оглянулся,потом вернулся к экскурсионному мешку, вложил ящичек в пустой внутреннийкарман, прикрыл его там несколькими мелкими инструментами и тщательнозастегнул карман. Замкнув мешок, Горелов засунул его под койку и ушелзавтракать в столовую. Вернувшись через полчаса в свою каюту, он переоделся в рабочий костюм,выдвинул до отказа один из ящиков письменного стола и отогнул вниз егозаднюю стенку. За ней открылся узкий потайной ящик. Вынув оттуда несколькодеталей замысловатых форм, моток тонкого провода, он рассовал все это покарманам экскурсионного мешка. С мешком, перекинутым на перевязи через плечо, Горелов зашел вцентральный пост управления и, оформив пропуск у вахтенного лейтенантаКравцова, направился а госпитальный отсек. -- Благослови, влады-ыко-о-о! -- смешливо прогудел он густым дьяконскимбасом, приближаясь к койке зоолога. -- Пришел за вашим напутствием, АрсенДавидович. Как-никак, первый самостоятельный вылет вашего птенца! Зоолог повернулся к нему, радостно засмеявшись; -- Благословляю! Благословляю! Желаю успеха! Вам Цой все передал? -- Онпротянул Горелову руку для пожатия. Тут только Горелов заметил сидевшего в стороне капитана и поклонилсяему: -- Простите, Николай Борисович! Сразу не заметил вас. Капитан приветливо улыбнулся: -- Ничего, ничего, Федор Михайлович. Присоединяюсь к пожеланиям АрсенаДавидовича! -- Идите, идите, Федор Михайлович! -- возбужденно проговорил зоолог. --Эх, завидую вам! Ну ничего! Скоро вместе будем работать на длительнойглубоководной станции. Капитан вздрогнул и поднял глаза. Он пристально посмотрел на зоолога иГорелова, потом вновь опустил веки, быстро перебирая пальцами своюзолотистую бородку. Еще раз попрощавшись и получив от зоолога множество дополнительныхнаставлений, Горелов вышел из отсека, неплотно закрыл за собой дверь изастыл на месте возле нее, словно задумавшись. До его слуха заглушенно, но достаточно внятно донеслось: -- Арсен Давидович, надеюсь, вы никому не говорили о предстоящихдлительных остановках подлодки? Короткое молчание как бы свидетельствовало, что этот вопрос засталзоолога врасплох. У Горелова замерло сердце. -- Что вы, что вы, капитан,-- послышалось наконец торопливое бормотаниезоолога. -- Зачем я стану говорить! Я же ведь знаю... Вы же меняпредупреждали... Горелов с облегчением вздохнул и жестко улыбнулся. Капитан помолчал.Потом донесся его спокойный голос: -- Ну и отлично! Не забывайте и в будущем об этом. Горелов отделился отдвери и все с той же жесткой улыбкой твердыми, уверенными шагами быстронаправился к выходной камере. -- Кто-нибудь из команды находится сейчас за бортом? -- спросил онМатвеева, который быстро и ловко, несмотря на перевязанную руку, помогал емунадевать скафандр. -- Так точно, товарищ военинженер! Шелавин и при нем Марат с Павликом.-- Давно вышли? -- С полчаса, не больше. -- Куда они направились? -- Точно не знаю, товарищ военинженер... Куда-то на зюйд. -- Ага! Ну ладно. Спасибо. Очутившись за бортом, Горелов запустил винт на пять десятых хода и взялкурс прямо на север. Отплыв километров на двадцать от подлодки, он некотороевремя усердно охотился у дна и на различной высоте над ним. Он хватал все,что казалось ему незнакомым, заполняя мешок рыбами, морскими ежами,голотуриями, гидрополипами, глубоководными раками, придонными моллюсками.Через час он, по-видимому, решил, что поработал достаточно. Плотно замкнувмешок, Горелов, снесся по радио с подлодкой, определил при помощи лейтенантасвое местонахождение и сообщил ему, что собирается поработать ещечас-другой, после чего опять снесется с подлодкой и вернется домой. Отклонившись от подлодки, Горелов натянул на руки электрическиеперчатки, проверил готовность ультразвукового пистолета и, запустив винт надесять десятых хода, понесся на восток, поднимаясь все выше и выше над дном.Впереди перед ним тянулся с юга на север великий подводный хребет. Где-тоздесь, высоко вздымаясь над его ровным гребнем, находилась вершина, открытаяШелавиным. Горелов долго и безуспешно искал ее. Наконец нашел и, пустивкислород в воздушный мешок, поднялся на нее.. По глубомеру она отстояла отповерхности океана всего на тысячу сто метров. Горелов заметил на ней отдельно стоявшую скалу с углублением вродепросторной ниши. Пустив в ход внутренний механизм воздушного мешка, онзагнал обратно в патрон кислород и сел на небольшой обломок скалы. Когдаподнятая им туча ила рассеялась и вода вокруг приобрела свою обычную чистотуи прозрачность, Горелов снял электроперчатки, вынул из мешка металлическийящичек, взятый из пишущей машинки, и, выбрав ровное место на обломке,поставил ящичек рядом с собой. Потом приладил к нему длинные тонкие детали,и ящичек получил вид странного морского ежа с растопыренными во все сторонынеобычайной формы иглами. Между этими иглами он натянул тонкий провод и одинего конец обернул на левой руке вокруг кнопки, к которой обычнопристегивается перчатка. После этого Горелов нажал на верхней площадкеящичка кнопку. Часть его передней стенки откинулась, легла горизонтально, ина ней оказалась миниатюрная клавиатура пишущей машинки. На верху оставшейсячасти стенки засветилось длинное узкое окошечко. За окошечком видна быланатянутая бумажная лента. С трудом работая огромными металлическими пальцами на крошечныхклавишах машинки, Горелов принялся медленно выстукивать на них. В безбрежные пространства водного и воздушного океанов понеслисьнепонятные сигналы: "ЭЦИТ... ЭЦИТ... Слушай, ЭЦИТ... Говорит ИНА2... Говорит ИНА2...ЭЦИТ... ЭЦИТ..."