Глава IV. ДВЕ РАСКРЫТЫЕ ТАЙНЫ
После бомбежки в Саргассовом море подлодка провела двенадцать сутокпочти в непрерывном движении. Она обследовала за это время огромноепространство океанического дна между подводным хребтом и африканскимматериковым склоном. Она нашла несколько значительно поднимавшихся над дномподводных гор, повышений дна, глубоких ложбин и впадин. Множество записейШелавина дало полную картину температурного режима глубоководных и придонныхслоев воды, ее плотности, солености и химического состава. Образцы горныхпород и глубоких поддонных слоев ила, добытые Шелавиным, осветили теперьмногое в геологической истории Атлантики. В биологическом кабинете зоолога с угрожающей быстротой росли коллекцииновых, неизвестных до сих пор представителей глубоководной и придоннойфауны. Но сердце почтенного ученого болело всякий раз при взгляде на банку,всегда стоящую на видном месте его рабочего стола, и большую невзрачнуюраковину, лежавшую рядом с ней. В банке, вздымаясь с грозно раскрытымимощными, зазубренными лезвиями, стояла кроваво-красная, усеянная бугорками иредкими щетинками клешня гигантского краба, отрубленная топориком Горелова.Раковина принадлежала единственному представителю неизвестного миру, но ужеславного в глазах нашего ученого нового класса пластинчатожаберных именисоветского зоолога Лордкипанидзе. Самые тщательные поиски зоолога, Цоя,Марата, Скворешни, Горелова, Павлика на каждой глубоководной станции ни кчему не приводили. Этот необычайный моллюск сделался какой-то манией,навязчивой идеей не только зоолога и его верных сподвижников, но чуть ли невсей команды. Интерес к таинственному моллюску еще более разгорелся, когдазоолог объявил, что при исследовании строения тела и химического составакрови моллюска Цой нашел в его крови огромное количество растворенногозолота, благодаря чему вес моллюска оказался необычайным. Цой продолжал страстно, неутомимо работать над тщательно сохраненнымиим остатками тела моллюска. Казалось, все уже было в нем исследовано. Егостроение и химический состав, пищеварительный канал с остатками пищи, егомускульная, кровеносная и нервная система, аппарат размножения -- все былоизучено Цоем под наблюдением зоолога. Что же касается присутствия золота вкрови, то ученый пришел к заключению, что, вероятно, эти моллюски в областисвоего постоянного распространения живут на дне среди обширных золотыхроссыпей, вроде той, на какую набрел недавно океанограф в своих последнихзлосчастных приключениях. "Вероятно,-- говорил зоолог,-- это золото покаким-либо причинам оказалось здесь сильно растворенным в морской воде и втаком виде перешло в кровь животного". И все же Цой продолжал упорно исследовать остатки тела таинственногомоллюска, никому ничего не сообщая о своих целях, стараясь работать над нимилишь в одиночестве, когда никого нет в лаборатории. Бывали, впрочем, дни,когда он не прикасался к этой работе и угрюмо шагал по лаборатории или,бросив все, облачался в скафандр и уходил бродить по дну океана -- один илив обществе Марата и Павлика. И сегодня, когда он с видом отчаяния, отбросив трехногий табурет, встали начал, ероша волосы, ходить по лаборатории, появление Марата оченьобрадовало его. -- Ну, что ты тут бродишь в одиночестве, Цой? -- спросил Марат, кинуввзгляд на лабораторный стол с признаками незаконченной, брошенной насередине работы. -- Если не работается, пойдем со мной на дно. У менякое-какие поручения от Скворешни... -- "Не работается"!..-- раздраженно повторил Цой и, словно егопрорвало, с отчаянием в голосе воскликнул: -- Это не работа, а мучение!.. -- Я уже давно заметил, что у тебя временами отвратительноенастроение,-- осторожно бросил Марат. -- Когда втемяшится в голову какая-нибудь идея и ни днем, ни ночью недает тебе покоя...-- заговорил Цой, опускаясь на табурет и сжимая головуладонями,-- когда она то дается в руки, то ускользает, точно издевается надтобой... Если бы ты знал, Марат, как это тяжело! Мне казалось, что я напороге большого открытия. -- Открытия? -- встрепенулся Марат, словно боевой конь, насторожившийуши при первых звуках трубы. -- О Цой! Если это не секрет... Его глаза засверкали, в голосе послышались нотки мольбы, даженепокорный хохолок на темени как будто приподнялся еще выше, словноматериализованный вопрос. Цой горько усмехнулся и сказал: -- К сожалению, это скорее предполагавшееся открытие... Мечты молодого,неопытного, увлекающегося человека. -- Не теряй бодрости, Цой, голубчик,-- сказал Марат, присаживаясь рядомна соседний табурет и кладя руку на колено друга. -- Только увлекающиесялюди делают настоящие, большие открытия. В чем дело? Скажи... Цой опять помолчал и потом, после некоторого колебания, тихо начал: -- Когда Арсен Давидович объяснил случайностью присутствиерастворенного золота в крови этого проклятого моллюска имени Лордкипанидзе,я в душе не согласился с ним. Случайности редки в природе... Нельзяосновываться на них. Все должно иметь закономерное объяснение. Неужели такгусто разбросаны по дну океана эти золотые россыпи?! И я вспомнил, что весьМировой океан представляет гигантскую золотую россыпь, Все тысяча тристамиллионов кубических километров океанических вод насыщены золотом! Ты этодолжен знать. Ведь в морской воде ты найдешь очень много элементов,имеющихся в земной коре. В большем или меньшем количестве, многое даже вмикроскопических долях процента, но найдешь. Здесь -- все, начиная откислорода, водорода, простой поваренной соли до железа, серебра, золота идаже радия. Или в чистом виде, или в виде различных химических соединений сдругими элементами. В морской воде главную роль играют, конечно, кислород иводород, которые и образуют самое-то воду. Если она заключает в себе этиэлементы в размере девяноста шести с половиной процентов своего веса, тохлора в ней всего два процента, натрия один и четырнадцать сотых процента,магния, серы, кальция, брома, рубидия -- сотые и тысячные доли процента, а,скажем, золота -- ничтожнейшие, миллионные доли процента. Но если помножитьэти ничтожнейшие количества золота на миллиарды тонн воды Мирового океана,то в ней окажутся сотни миллионов тонн золота! -- Вот бы научиться добывать это золото,-- задумчиво проговорил Марат.-- Вот это была бы валюта! Грандиозный, неисчерпаемый золотой фондСоветского Союза! Кто-нибудь уже, наверно, пробовал добывать его, Цой? -- Ну, разумеется! Сколько раз! Но ничего не выходило. Все попыткиоканчивались неудачей. То есть добывать-то его добывали, но игра не стоиласвеч. Если добывали миллиграмм золота, то обходился он -- просто длясравнения скажу -- в целый грамм золота. Добыча оказывалась невыгодной. Есличеловек не может в достаточном количестве извлечь золото из морской воды припомощи сложнейших методов, то я подумал, что это может сделать моллюск... -- Вот как...-- медленно протянул Марат. -- Но... но ведь в океане, тысам говорил, золото слабо растворено в воде, а в крови моллюска ононаходится в сильно концентрированном виде. Это ведь не одно н то же... -- Конечно, не одно и то же. Но разве все животные и растения океана непользуются растворенными в ничтожнейших долях в воде океана элементами дляпостроения целых частей своего организма? Возьми, например, кальций. Вморской воде его заключается всего лишь пять сотых процента, а вмадрепоровых и норитовых кораллах окись кальция, или известь, находится вколичестве до пятидесяти трех процентов их сырого веса; в некоторыхмоллюсках ее даже более шестидесяти процентов. Или кремний. В морской водеон находится в количестве одной-двух десятитысячных долей процента, а вкремневых губках он составляет до девяноста процентов их сырого веса! Естьводные организмы, в которых концентрация того или иного элемента в тысячураз больше, чем концентрация этого же элемента в окружающей воде. -- Ага! Ага! Ну-ну! -- возбужденно вертелся на табурете Марат. -- Яначинаю понимать!.. Говори, Цойчик, говори... -- Как же это происходит? -- продолжал Цой, заражаясь волнением Марата.-- Соли различных элементов легко проникают через тонкую оболочку водныхорганизмов и соединяются там с органическими веществами. При этом онипереходят в коллоидальную форму и вследствие этого теряют уже способностьвыйти обратно в окружающую воду. Организм задерживает в себе эти элементы,используя их для питания, построения скелета раковины, а иногда и неизвестноеще для каких именно надобностей. Вот я и подумал... -- Ура! Я понял! Понял, черт меня возьми! -- закричал Марат, срываясь сместа. -- Замечательно! Гениально! Эти проклятые моллюски высасывают изморской воды золото!.. Мы их заставим высасывать это золото для нас! Мы ихпревратим в фабрики золота! В советские фабрики золота! Цой! Цой, ты долженпродолжать работу! Это гениальная идея! Ты не имеешь права бросать ее! Этонеобходимо нашей стране! На тебе лежит ответственность... -- Марат, я сам это. отлично понимаю... -- почти извиняющимся тономговорил Цой. -- Ведь это была бы настоящая золотая крепость социализма! Ночто я могу поделать? Я уже пятнадцать дней мучаюсь над этой проблемой, ноничего не выходит... У меня уже почти нет материала, от этого проклятогомоллюска почти ничего не осталось. Если бы хоть еще один экземпляр иметь! -- Я найду его! -- закричал Марат, вскинув кверху руку. -- Клянусьтебе! Хотя бы мне пришлось потерять руку или ногу! А голову я, кажется, ужепотерял. Но ради такого открытия можно и жизни не пожалеть! -- Опять из тебя забил фонтан идей и открытий, кацо,-- послышался вдверях голос зоолога. Он быстро вошел в лабораторию н начал надевать свойсиний рабочий халат. -- Ну-ну... Рассказывай! Я люблю слушать твоисногсшибательные открытия. Цой, покраснев и переставляя пробирки и колбы с места на место на своемстоле, бросал умоляющие взгляды на Марата. Марат радостно и возбужденнозасмеялся. -- Нет, нет, Арсен Давидович! Идея находится еще в стадии разработки...Но, когда задача будет решена, вы первый узнаете об этом! Зоолог развел руками, изобразил величайшее изумление: -- Что я слышу, Марат? Такой солидный, серьезный подход? Ты делаешьогромные успехи в научной работе, кацо. Отлично, дружок, отлично! Я запасусьтерпением и буду молча ждать... -- Вы не пожалеете, Арсен Давидович! -- продолжал в том же тоне Марати, повернувшись к Цою, сказал: -- У тебя ничего срочного нет, Цой? Пойдем сомной. Мне еще нужно о многом поговорить с тобой. -- Вы разрешите, Арсен Давидович? -- обратился Цой к зоологу. Получив разрешение, молодые друзья скрылись в дверях. Зоолог не успелприняться за работу, когда к нему в лабораторию вошел Горелов. -- А, мой дорогой пациент! -- радушно приветствовал его ученый. --Входите, входите. Всегда рад вас видеть. Как вы себя чувствуете? Лучше?Садитесь вот тут, пожалуйста! Горелов был в длинном полосатом халате, с повязкой вокруг головы.Желто-коричневое лицо его носило еще следы болезни. Он опустился на табурет: -- Спасибо, Арсен Давидович! Вашими заботами и молитвами. Но, право, досмерти уже надоело валяться на койке. Когда вы меня отпустите? -- Успеете, успеете, дорогой! Не торопитесь. Вот мы вас основательноподлечим, отремонтируем, потом проделаем курс электризации, несколькосеансов массажа, несколько горячих грязевых ванн. Я заметил у вас маленькуюсклонность к ревматизму и к ожирению... Знаете, наследственность такаябывает... -- с сокрушением в голосе добавил ученый, ласково положив руку наколено своего пациента. Он с наслаждением перечислял процедуры, и видно было, что не намеренскоро выпустить из рук такой редкий в его бедной врачебной практике случай. Горелов всплеснул огромными ладонями и просто взвыл: -- Ради бога, Арсен Давидович! Помилосердствуйте!.. Откуда ожирение?Какой ревматизм? Пожалейте память моей покойной мамы! Она ведь умерла отвоспаления легких. -- Ну вот, видите... видите... -- бормотал в замешательстве зоолог,склоняясь над микроскопом. -- Умерла... С такими вещами надо бытьосторожнее! -- Честное слово, Арсен Давидович, я не выдержу! Вы столько развыходили на дно без меня, а я здесь должен киснуть и грызть себе локти отзависти. Столько интересного, вероятно, встречалось! Нет! Уверяю вас, я невыдержу. Я от одного этого всерьез расхвораюсь. Я вам был бы, вероятно,полезен. Ведь вы же знаете, как меня интересуют ваши экскурсии! -- Ну, не приходите в такое отчаяние, друг мой,-- сказал растроганныйученый. -- Мы с вами еще славно поработаем. Вот мы через три дня сделаемдлительную глубоководную станцию, дней на пять. Это предусмотрено нашимновым планом работ. Обещаю вам, что без вас я ни шагу на дно не сделаю. Горелов выпрямился, словно от неожиданного удара, и, казалось, ещебольше пожелтел. Его черные запавшие глаза на мгновение прикрылиськоричневыми веками. Он минуту помолчал, потом, согнувшись, глухо спросил: -- А до этой станции... далеко отсюда ?.. -- Нет, голубчик! -- улыбаясь, как капризному ребенку, не имеющемутерпения дождаться обещанной игрушки, ответил зоолог. -- Всего двестидвадцать километров к югу по теперешнему меридиану... Вокруг этого пунктасовершенно неисследованная область. Там нас ожидает масса интересного,нового... Только, пожалуйста,-- спохватился ученый,-- никому не говорите обэтом... Капитан не хочет, чтобы этот план был кому-нибудь известен...Понимаете... после истории в Саргассовом море... Но я знаю: вы не изболтливых. Горелов ничего не ответил. Он сидел молча, согнувшись и опустив голову.Потом тяжело поднялся. -- Хорошо... -- невнятно промолвил он и, шаркая большими мягкимитуфлями, медленно направился к дверям. Ученый смотрел ему вслед, на его костистую, ссутулившуюся спину спроступающими сквозь халат лопатками, и нерешительно, с некоторой тревогой вголосе сказал: -- В конце концов, я думаю, не так уж это важно, Федор Михайлович...Может быть, мы обойдемся и без грязевых ванн... Но Горелов, вероятно, не расслышал. Не оборачиваясь и не отвечая, сопущенной головой он вышел из лаборатории и задвинул за собой дверь. После известного приключения в ущельях подводного хребта отношениезоолога к Горелову радикально переменилось. Впрочем, весь экипаж подлодки,начиная от ее капитана до уборщика, не знал, чем больше восхищаться:мужественной ли борьбой Павлика с полчищами крабов или самоотверженностью,неожиданно проявленной угрюмым Гореловым в поисках пропавшего океанографа.Все окружали заботой и вниманием старшего механика, так серьезнопострадавшего из-за помощи товарищу в беде. Как будто стесняясь, смущеннопринимал Горелов все эти знаки уважения и внимания от заботливого зоолога инеловко отшучивался. Горелов не пытался и не мог скрыть радости, котораячасто освещала и преображала его обычно суровое, угрюмое лицо в этойатмосфере теплоты и дружеского участия, окружавшей его теперь. И все же нераз случалось, что навещавшие больного товарищи находили его в подавленномнастроении, когда он, видимо, страстно желал лишь уединения, когда прежняянелюдимость, угрюмость возвращалась к нему, и тогда, сидя согнувшись накойке, с низко опущенной, зажатой между ладонями головой, на все расспросы,встревоженные и участливые, Горелов отвечал раздраженно и отрывисто, ибедный зоолог терялся в догадках о причине такого плохого состояния своегоединственного пациента, приписывая эти внезапные перемены в настроениинеправильному лечению. Впрочем, по мере того как выздоровление Горелова шловперед, приступы этой хандры и раздражительности, к великому удовольствиюученого, появлялись все реже и в последние дни, с тех пор как больной всталс койки и начал выходить из госпитального отсека, почти совсем исчезли. Нетрудно понять поэтому тревогу, с какой проводил зоолог Горелова приего внезапном уходе из лаборатории, и почему он долго не мог сосредоточитьсяна работе, за которую принялся было...