Тайна Двух Океанов. Григорий Адамов

Если посмотреть на карту рельефа дна Атлантического океана, сосветло-голубой каймой мелководья вдоль берегов трех континентов, с широкимисиними полосами больших глубин и густо-синими пятнами самых глубоких местокеана,-- сразу бросается в глаза длинная голубая лента средних глубин.Держась середины океана и почти в точности следуя извилистой линии береговобеих Америк, эта лента непрерывно тянется от северных границ океана уострова Исландия до южных, где его воды сливаются с водами Антарктики. На экваторе в нее врезается густо-синее продолговатое, какартиллерийский снаряд, пятно одной из самых глубоких впадин Атлантики. Ввершине этой впадины находится знаменитая Романшская яма, которая как будтозаставляет голубую полосу надломиться и круто повернуть с экватора прямо наюг. Эта голубая лента представляет известный Атлантический подводный хребет,или порог. На две-три тысячи метров возвышается он над ровным, чуть покатымдном океана, лежащим по обе стороны хребта на глубине пяти-шести тысячметров от поверхности. Иногда в этих синих котловинах попадаются густо-синие пятна еще большихглубин -- шесть, семь и даже выше восьми тысяч метров. Что же представляет собой этот подводный горный хребет? В чем егосходство и различие с горными цепями континентов? Какое значение имеет он враспределении глубинной температуры и солености? Какое влияние оказывает онна направление поверхностных и придонных течений? Одинаковы ли условияглубинной жизни по обе стороны -- восточную и западную -- этого хребта? На все эти вопросы наука о море могла ответить очень мало и оченьнеуверенно. Океан ревниво и упорно скрывал тайны своей жизни и своегостроения. Они были недоступны взору человека. Чтобы узнать глубину океана вданной его точке, исследователь должен был осторожно разматывать с палубысудна километры стального троса глубинного лота с тяжелым грузом, с длиннойтрубкой на конце для захватывания образца грунта, с самозапирающимсябатометром для получения образца придонной воды и с опрокидывающимсятермометром для установления температуры воды у дна. Эта операция длилась часами, требовала сложных специальных машин,длительной остановки судна, умелого маневрирования им и все же иногдаоканчивалась разрывом троса и потерей лота из-за внезапно налетевшего шквалаили ошибки в маневрировании. Сколько же таких промеров могли произвестиокеанографические экспедиции всех стран, начиная от Кука и до наших дней? Икакова точность и полнота этих промеров, если действительно надежные методы,машины и инструменты явились приобретением лишь последних пятидесяти --семидесяти пяти лет? Даже десять тысяч промеров для площади всегоАтлантического океана в восемьдесят два миллиона квадратных километровявляются ничтожной величиной, один промер на восемь тысяч квадратныхкилометров! А между тем таких промеров во всех океанах и морях былопроизведено всего лишь полтора десятка тысяч. Это может дать такое жепонятие о рельефе дна океана, как прогулка слепого великана, шаг которогоравен нескольким стам километрам: он перешагнет через Уральский хребет, дажене заметив его, и будет продолжать думать, что гуляет по гладкой, как стол,великой европейско-азиатской равнине. Лишь сравнительно недавно, с появлением эхолота, положение значительноулучшилось, но только в тех полосах океана, которые более или менее густо"прострочены" регулярными пароходными линиями. Остальные его пространства --необозримые и пустынные -- еще ждут появления специальных экспедиций иисследователей. Скоро ли дождутся они этого -- неизвестно. Капиталистическиестраны, владеющие берегами океанов, настолько заняты непрерывной подготовкойк войнам или участием в вооруженных "инцидентах", что на научные работы, неимеющие непосредственного отношения к военным делам, средств у них уже "нехватает". Советская подлодка "Пионер" уже пятые сутки внимательно, шаг за шагом,идя на трех десятых своего максимального хода, изучает подводныйАтлантический хребет по его большой дуге, идущей от Саргассова моря доЭкватора. То поднимаясь над хребтом, то идя над его западными или восточнымисклонами, то описывая большие круги почти над самым дном океана наогромнейших глубинах в пять-шесть тысяч метров, подлодка видела при помощисвоих ультразвуковых прожекторов и инфракрасных разведчиков много такого, очем ученые-океанографы лишь смутно догадывались или имели совершенноискаженное представление. Регулярно, через каждые шесть часов, подлодка приближалась ко дну илисклону хребта, металлический борт подлодки раскрывался, и на грунт выходилипрофессор Лордкипанидзе и океанограф Шелавин в сопровождении своихпомощников -- добровольцев из команды подлодки. Они производили различныенаучные работы: Шелавин брал образцы воды и грунта, измерял температуру,изучал силу и направление течении; зоолог наблюдал жизнь придонных иглубоководных животных, ловил и собирал их. Иногда все объединялись исовершали небольшие прогулки по дну или по склонам хребта, вздымая на своемпути тучи легчайшего глобигеринового ила, который медленно -- один сантиметрв тысячу лет -- слагается здесь главным образом из известковых скелетиковмикроскопических животных -- глобигеринид, из отряда фораминифер. В дне океана нередко встречались узкие, длинные и глубокие провалы,хотя, в общем, установившееся мнение о его ровной поверхности на большихглубинах оказалось вполне правильным. Подводный хребет за миллионы летсвоего существования в глубинах океана покрылся мощным слоем остатковмельчайших животных, сгладивших все его неровности, острые вершины, пропастии ущелья и придавших ему вид возвышенности с плавными, незаметными для глазасклонами. Поэтому все были поражены, когда ультразвуковые прожекторы впервыеотразили на экране оголенный пейзаж, напоминавший изрезанную ущельями горнуюстрану. Чрезвычайно взволнованный этим открытием, Шелавин попросил капитанаостановить подлодку недалеко от хребта и устроить здесь станцию. Из выходной камеры появились семь человеческих фигур: зоолог, Шелавин,Марат, Павлик, Матвеев, Скворешня и Горелов. Каждый ученый имел теперь средикоманды своих последователей: Матвеев и Скворешня увлеклись вопросамиокеанографии и сделались усердными учениками и помощниками Шелавина; неменее горячими поклонниками биологии и зоологии моря сделались Марат, Павлики, к удивлению всех, Горелов. Надо сказать, что почтенный зоолог был в немалой степени смущен темвниманием к его любимой науке, которое стал все явственнее обнаруживатьГорелов. После ухода подлодки из Саргассова моря, на первой же глубоководнойстанции, когда зоолог вместе с Маратом и Павликом вышли из подлодки напридонную экскурсию, им встретился Горелов, возвращавшийся в подлодку посленаружного осмотра дюз. Горелов коротко приветствовал зоолога поднятием рукии стал уже на площадку, намереваясь войти в камеру. Но, внезапно настроивсвой радиотелефон на волну зоолога, он вызвал его и самым любезным тономпопросил разрешения присоединиться к его компании, объясняя, что сейчас унего много свободного времени и ему доставило бы большое удовольствиепринять участие в такой интересной научной экскурсии. Антипатия к Горелову установилась у прямодушного зоолога вполне прочно,и он старался лишь не выходить из рамок приличия в обращении с этимчеловеком, но отказать Горелову не было никаких оснований. Скрепя сердце,зоолог согласился на его участие в экскурсии. Присоединившись к экскурсии и непрерывно восхищаясь своеобразиемокружающего их мрачного ландшафта с мелькающими повсюду разноцветнымиогоньками рыб, Горелов усердно искал для зоолога новые экземпляры придонныхживотных. Он выдавливал столбики образцов грунта для океанографа, шутил сМаратом и Павликом и в конце экскурсии чрезвычайно обрадовал зоологаискусством, с которым поймал совершенно новый вид медузы, закапывающейся вил при первых признаках опасности и два раза упущенной самим зоологом.Ученый был в восторге от этой находки и горячо благодарил Горелова за нее. С этого дня Горелов с нескрываемым интересом и удовольствием началпринимать участие во всех подводных экскурсиях зоолога. Мало того, онпринялся даже изучать книги по вопросам зоологии и биологии моря, каждыйсвободный час проводил в биологической лаборатории, интересовался всем, надчем работал зоолог. Последний, видя веселые и дружелюбные отношения,установившиеся между Гореловым и Павликом, порой думал, не слишком ли он былпоспешен в своих выводах относительно Горелова и его жестокости к детям. "Мало ли что бывает! -- говорил себе ученый. -- Военные люди --твердые, прямолинейные. Они по-иному рассуждают. Для них важнее всегоинтересы дела, благополучие подлодки, а человек, даже ребенок, может иногдаоказаться на втором плане. Такая уж профессия",-- со вздохом заключал он. В результате Горелов сделался не только терпимым, но и желаннымучастником подводных экскурсий зоолога. Сегодня, когда подлодкаостановилась,-- или, как говорят гидрологи, взяла глубоководную станцию,-- уподводного хребта, изрезанного здесь ущельями и пропастями, участие Гореловав экскурсии оказалось не только желанным, но и спасительным. В великолепном настроении все готовились к выходу из подлодки. Шелавинуже успел рассказать, какое большое научное значение имеет сегодняшняяэкскурсия. -- Мы сможем доказать теперь,-- говорил он, радостный и взволнованный,надевая скафандр в выходной камере,-- что и на дне океана действуют силыразрушающие! Да, да! Можете ли вы себе представить? Морское дно есть царствоотложения, а не разрушения, говорил старик Зупан. Категорически утверждал.Абсолютно! На дне морском, говорил он, царит вечный покой, неподвижность.Здесь нет, говорил он, движения воды, которая размывает и переносит целыегорные хребты на суше. Придонные течения нельзя принимать во внимание из-заих медленности. Здесь нет и движения атмосферы, которая выветривает этигорные хребты. Здесь идет лишь спокойный, непрерывный в течение миллионовлет дождь из останков мельчайших растительных и животных организмов,обитающих в верхних слоях морей и океанов. И только этот процесс отложенияхарактерен для морского дна, утверждал Зупан. -- -- А ведь, по существу, он прав,-- заметил зоолог, наглухо соединяяэлектрической иглой верх тяжелого ботинка. -- Стоит лишь выйти на грунт, какмы сейчас же убедимся в этом... Еще не закончив своей реплики, зоолог немедленно пожалел о ней: на лицеШелавина он увидел яростное возражение: -- Да, да, да! Мы сейчас выйдем на грунт! Но в чем мы через полчасаубедимся, позвольте вас спросить? Мы убедимся, что морское дно есть нетолько царство отложения, но что в нем происходят и процессы разрушения! Мыуже видели это на экране, а сейчас увидим воочию. Да-с! -- Но кто же виновник этих процессов, если действительно на дне океановнет ни ветров, ни рек? -- спросил Горелов, проверяя кислородную зарядкусвоего заспинного ранца, прежде чем надеть жилет скафандра. -- Ветров нет, но вместо рек есть течения! -- отрезал Шелавин, сшиваяна себе электрической иглой штаны. -- Вопрос только в их силе и постоянстве.Позвольте вам напомнить, товарищ Горелов, что океанография знает достаточнослучаев, которые позволяют судить о влиянии глубоководных течений на рельефморского дна. Горелов с комической серьезностью поклонялся, принимая это напоминаниекак знак уважения к его океанографической эрудиции, впрочем достаточносомнительной для всех и для него самого. Зоолог улыбнулся, Марат тихонькопрыснул в сторону, но Шелавин, обращаясь к Горелову, продолжал с тем жеазартом: -- В тысяча восемьсот восемьдесят третьем году Бьюкенен в проливахмежду Канарскими островами, на глубинах до двух тысяч метров, нашел дно,совершенно оголенное от ила, тогда как вокруг этих мест на глубинах в дветысячи пятьсот метров этот ил он находил везде. Здесь встречаются подводныепропасти и крутые скалы, точно такие же, как и на суше. В тысяча восемьсотвосемьдесят шестом году подобные наблюдения были сделаны адмиралом Макаровымна "Витязе" в Лаперузском проливе. В Индийском океане, между Сешельскими (3)островами и банкой Сайа-да-Мала, на глубинах до тысячи семисот метров днотакже оказалось совершенно чистым от всякого ила, хотя в других местахпоблизости он покрывал дно океана. Что доказывают все эти и многие другиенаблюдения, позвольте вас спросить?.. Они доказывают, что в этих местах дажена таких глубинах работают какие-то течения: не поверхностные ветровыетечения, а именно приливно-отливные, действующие и вверху и в глубине, неслучайные, а постоянные, вечные... -- Простите, что прерываю вас, товарищ Шелавин,-- вмешался Скворешня,стоя у своего раскрытого ранца, висевшего еще на стене камеры. -- На сколькочасов ты зарядил кислородом скафандры? -- обратился он к Матвееву, наобязанности которого лежало наблюдение за всем водолазным снаряжениемподлодки. -- Как всегда, Андрей Васильевич: на шесть часов -- шесть патронов. -- Сжатый, значит? '-- Сжатый... -- Сменить! Зарядить каждый скафандр шестью патронами жидкогокислорода. Живо! Матвеев хотя и удивился, но бегом бросился из выходной камеры. На Скворешню посыпался град вопросов: -- Почему, Андрей Васильевич? Зачем такой большой запас? Стоит ли из-заэтого задерживаться? Широким жестом Скворешня переадресовал эти вопросы к Шелавину. -- Пожалуйста,-- прогудел он, усмехаясь в длинные усы,-- заразъяснениями обращаться к Ивану Степановичу... Шелавин, одетый в одни лишь металлические штаны, стоял, растерянноморгая светлыми ресницами: -- Не понимаю... Абсолютно! Почему ко мне? -- Позвольте, Иван Степанович! Ведь это же вы сейчас так горячопредупреждали, какие ожидают нас горные вершины, пропасти, скалы, ущелья!Надо быть готовым ко всему. В этих подводных Швейцариях и заблудиться,пожалуй, нетрудно. А? Как вы думаете? Шелавин со своей обычной бледной улыбкой кивнул головой: -- Я вполне одобряю вашу инициативу, Андрей Васильевич.