Глава ХII. ПОГОНЯ
Марат открыл глаза, безучастно посмотрел вокруг себя. Потом онстремительно поднялся и сел на койку. -- Он унес Павлика! -- закричал Марат в отчаянии.-- Он унес его!Спасите Павлика, капитан! Скорее! Скорее! В одном белье Марат вскочил с койки, бросился к дверям, порываяськуда-то бежать, что-то делать. Ни капитан, ни зоолог, ни стоявший поодалькомиссар не успели его удержать. Но в эту минуту в дверях показался Горелов,Марат очутился в его длинных сильных руках. -- Что ты говоришь, Марат? Кто унес? Откуда ты знаешь? -- взволнованноспросили капитан и зоолог, отводя больного на место. -- Я видел,-- бормотал Марат, бессильно опускаясь обратно на койку. --Кашалот... огромный... пронесся над нами... держал Павлика на себе... Он опять устало закрыл глаза, его обычно смуглое лицо посерело, иказалось -- сознание еще раз покидает его. Зоолог, в белом халате, вновь склонился над Маратом. -- Что это может значить? -- спросил капитан. -- Разумеется, бред и больше ничего,-- сказал Горелов. -- Да, скорее всего,-- согласился зоолог, растирая грудь Марата. -- Иэто заставляет меня опасаться, что у него сотрясение мозга. Вероятно, отэлектрического удара перчаткой осьминог в предсмертной конвульсии швырнулМарата на стену корабля. Во всяком случае, ни я, ни Скворешня кашалота невидели. В госпитальный отсек вошел океанограф Шелавин. -- Вы о кашалоте? -- спросил он, посмотрев сквозь криво сидящие очки назоолога. -- По правде сказать, я тоже за всю свою жизнь такого экземпляраабсолютно не видел. Абсолютно. Все в недоумении посмотрели на Шелавина ипотом переглянулись. -- О каком кашалоте вы говорите, Иван Степанович? -- спросил зоолог. -- Да о том самом кашалоте, который промчался надо мной, каксумасшедший, перепутал все мои шары, сорвал с места буй с батометрами...Вообще испортил всю мою сегодняшнюю работу по изучению течений. Он такнесся, как будто чувствовал себя на гарпуне. -- Когда вы его видели? -- быстро спросил капитан. -- Часа три назад. -- Где вы были в это время? -- На гидрофизической станции номер три, глубина триста метров, ввосемнадцати километрах к юго-востоку от базы. -- Какого направления он держался? -- Точно: с норда на зюйд. -- Как раз по направлению от поляны осьминогов к станции номер три! --с удивлением сказал зоолог. -- Может ли это быть простым совпадением? В это время Марат глубоко вздохнул и медленно открыл глаза. Он спокойноосмотрел всех окружавших его и слабым, прерывающимся голосом сказал, какбудто продолжая разговор: -- Я отлично... ясно видел. Павлик висел... на боку кашалота. Кашалотпронесся над нами... не более чем в десяти -- пятнадцати метрах... На егоспине... у головы... торчал обломок гарпуна. -- Верно! -- вскричал, разводя руками, Шелавин. -- Абсолютно верно!Торчал! Действительно, обломок торчал! Значит, мы видели одного и того женегодяя. Он мне всю станцию испортил. -- Но почему же, в таком случае, вы не видели Павлика на боку кашалота?-- взволнованно спросил зоолог. -- Кашалот мог пройти мимо Ивана Степановича не тем боком, только ивсего,-- сказал капитан, думая в то же время о чем-то другом. -- Что же теперь делать? Бедный мальчик! -- прошептал зоолог, сжимая вкулаке свою бороду. -- Бедным мальчик... -- Не может быть, конечно, сомнений: он уже давно погиб,-- заметилГорелов. -- Что же можно сделать? Он мерил большими, размашистыми шагами госпитальный отсек в проходемежду койками: четыре шага вперед, четыре назад. Комиссар быстро повернул свою седую голову к Горелову, и на его молодомс живыми глазами лице отразилось искреннее изумление. Капитан так жеудивленно посмотрел на Горелова и обратился к зоологу: -- Лорд, вы уверены, что он не остался на судне или около него? -- Вполне уверен! -- ответил зоолог. -- Уничтожив большую частьосьминогов и разогнав остальных, я и Скворешня тщательно осмотрели судно. Мывидели пробоину, которую Павлик нашел, видели растерзанного осьминоганевероятных размеров... -- И, как будто пораженный неожиданной мыслью, онвоскликнул: -- Я начинаю понимать! Как я сразу не догадался? Ведь осьминогии вообще головоногие -- это любимая пища кашалотов. И только кашалот всостоянии был изувечить, изуродовать осьминога таких размеров. Все сходится,капитан! Нет сомнения, возле нас по ту сторону судна одновременно с нашейбитвой происходила битва кашалота с осьминогом. И наш бедный Павлик каким-тообразом ввязался в нее... прервал ее. Ведь кашалот даже не воспользовалсясвоей победой. Он бросил добычу, не полакомившись ею. -- Тогда ясно, что Иван Степанович видел того же кашалота, что иМарат,-- задумчиво сказал капитан. Горелов перестал ходить, и все молча смотрели на капитана. чувствуя,что сейчас решается судьба Павлика. -- Ну, ничего! -- сказал наконец, подняв голову, капитан. -- Кашалот отнас не уйдет. Горелов посмотрел на часы -- было уже шестнадцать часов с минутами -- иторопливо обратился к капитану: -- Простите, Николай Борисович. Я зашел сюда доложить вам, что мненеобходимо выйти из подлодки и проверить работу двух левых дюз. Я сегодняосматривал их изнутри и снаружи. Они, кажется, слегка засорились, ивозможно, что придется разобрать их и прочистить. Разрешите, я сейчас жезаймусь этим. -- Две дюзы вышли из строя? -- живо повернулся к Горелову капитан. --Когда же это могло случиться? Ведь мы пришли сюда с исправными дюзами. Горелов замялся. Он тяжело переступил с ноги на ногу и медленно сказал: -- Я и раньше замечал что-то неладное в их работе... -- Товарищ военинженер,-- холодно заговорил капитан,-- почему вы мне недоложили об этой неисправности раньше? Вы не исполнили самого элементарноготребования правил распорядка на военном корабле в боевых условиях. Явынужден поставить вам это на вид! Товарищ военинженер эти дюзы совершенновышли из строя или нет? И если нет, то сколько процентов мощности онипотеряли? Красные пятна покрыли лицо Горелова. -- Дюзы из строя не вышли, товарищ командир, и потеря мощностинезначительная -- процентов пять -- восемь. -- Отлично! -- Капитан повернулся к обоим ученым: -- Вы можете на некоторое время оставить без надзора свои аппараты иприборы? -- Можем! -- в один голос последовал ответ. -- Подлодка идет в погоню за кашалотом. Приготовьтесь! -- Ура, командир! -- вскричал слабым голосом Марат. -- Ура, дорогойкомандир! Капитан улыбнулся ему и обратился к Горелову. -- Федор Михайлович,-- сказал он смягчившимся голосом,-- немедленноприведите в готовность двигатели. Потеря даже десяти процентов мощности вданном случае не имеет значения. Горелов побледнел так, как это бывает иногда с очень смуглыми людьми:его лицо стало серовато-желтого, воскового цвета, но возле скул игралижелваки я глаза смотрели твердо и решительно. -- Товарищ командир,-- сказал он чуть хриплым от волнения голосом,-- вкачестве главного механика считаю своей обязанностью доложить вам, чтоподлодка должна оставаться на месте. Отправляться без прочистки дюз слишкомрискованно. В особенности... из-за какого-то мальчишки, который, в сущности,уже давно и наверняка погиб... Чувство дисциплины, которым так гордятся советские моряки, взяло верх,и после первого невольного движения, похожего на подготовку к прыжку, Маратостался неподвижно лежать на койке с расширившимися глазами, вытянувшись,как тугая струна. Зоолог пробормотал что-то, хотя и невнятное, ноопределенно яростное. Комиссар молча, но пристально смотрел на Горелова.Шелавин растерянно моргал и переводил близорукие глаза с Горелова накапитана и обратно, потрясенный такой свободой обращения с "подводнымбогом", каким всегда был в его глазах командир подлодки. Лицо капитана оставалось холодным, но глаза смотрели твердо, в упор, и,как всегда в таких редких случаях, это производило необычайное впечатление. -- У нас не совещание, на котором можно было бы критиковать моираспоряжения,-- не повышая голоса, сказал капитан. -- Потрудитесь немедленновыполнить мой приказ. За работу дюз в пределах пониженной на десятьпроцентов мощности вы несете полную ответственность. За недопустимуюдискуссию в условиях боевого похода на вас будет наложено дисциплинарноевзыскание. Вы можете удалиться к своему посту, товарищ военинженер. Капитан пристально смотрел в лицо Горелову. После мгновенного, почтинеуловимого колебания, Горелов молча поклонился и, опустив голову, шаркаябольшими ногами, медленно вышел из госпитального отсека.x x x Стоя в центральном посту возле вахтенного начальника старшеголейтенанта Богрова, зоолог едва почувствовал толчок от первого взрыва, вкормовой дюзе. Это было в шестнадцать часов пятнадцать минут. "Пионер" чутьвздрогнул и двинулся в путь. Старший лейтенант перевел рычажок на щитеуправления к следующему делению. Последовали новые взрывы -- один за другим,все учащаясь, и зоолог чувствовал уже не отдельные толчки, а мелкую, почтисливающуюся дрожь. Из соседней радиорубки через открытую дверь послышался голос старшегорадиста Плетнева: -- Павлик!.. Павлик!.. Отвечай!.. Говорит "Пионер"... Говорит"Пионер"... Справа на соседнем небольшом столике курсограф автоматически наносил насвою карту путь, пройденный подлодкой. Такой же курсограф помещался на столевозле щита управления. У круглого стола в середине поста, над голубой картой рельефа днаСаргассова моря, склонился капитан. Не поднимая головы, он сказал: -- Александр Леонидович! Общее направление -- зюйд, курс --зигзагообразный, через каждые пять минут менять с зюйд-веста на зюйд-ост иобратно. Выслать разведчиков обоих бортов на полную дистанцию. Корпусразогреть, идти на пару, глубина -- пятьсот метров, скорость -- восемьдесятых. Надо учесть дюзы... -- Есть, товарищ командир! -- ответил старший лейтенант Богров и точноповторил отданные ему распоряжения. -- Лорд, какую скорость может развить кашалот? -- спросил капитан,выслушав ответ лейтенанта. -- Это зависит, капитан,-- сказал зоолог,-- от тех причин, которыеприводят его в бегство, а также от пола, возраста, величины и силы данногоэкземпляра. Под влиянием простого испуга взрослый, средней силыкашалот-самец проходит от восьми до десяти и даже двадцати миль в час, а сгарпуном в спине, под влиянием боли, страха и ярости, он тащит лодку соскоростью до тридцати миль. Судя по рассказам Марата и Ивана Степановича овеличине нашего кашалота, он, вероятно, делает сейчас не менее тридцатимиль. -- Таким образом,-- заключил капитан, выпрямляясь над столом,-- онвпереди нас на расстоянии шестидесяти -- семидесяти пяти миль. Если толькоон резко не изменил направления, мы должны его найти и настичь не позднеечем через два -- два с половиной часа. В радиорубке голос Плетнева монотонно повторял: -- Говорит "Пионер"... Говорит "Пионер"... Отвечай, Павлик!..Отвечай!.. Павлик!.. Павлик!.. Говорит "Пионер"... На круговом и сводчатом экране мелькали тени больших и малых рыб. Онипередвигались на нем со стороны носа подлодки к ее корме и таяли там, какнебольшие бесформенные облачка. Ни малейших признаков движения подлодкизоолог не чувствовал: на полном ходу не было уже ни сотрясений корпуса, нидаже мелкой дрожи. Между тем, как показывали приборы на щите управления, подводныйкорабль, окруженный тонкой оболочкой из горячего пара и делая околовосьмисот взрывов в минуту, несся уже со скоростью семидесяти пяти миль вчас. Каждые пять минут "Пионер", плавно поворачивая, менял направление.Курсограф немедленно отмечал на своей карте эти повороты. Внезапно наэкране, впереди по правому борту, показалась густая темная масса, быстродвигавшаяся наперерез подлодке. Под этим местом экрана на тотчас зажгласькрасная лампочка и послышался звонок автоматической тревоги. И капитан илейтенант, ничего не предпринимая, чтобы избегнуть встречи с этой массой,лишь внимательно следили за ее приближением. Ровно через пять секунд подлодка сама наклонила свой нос, и, переменивглубину, прошла как раз под огромной плотной стаей каких-то больших рыб. -- Тоже автоматика? -- спросил удивленный зоолог. Ему впервые пришлосьвидеть такое самостоятельное поведение подлодки. -- Разумеется! -- ответил капитан. -- Если в течение пяти секундносовая мембрана ультразвукового прожектора непрерывно воспринимает сигналыо каком-либо одном и том же препятствии прямо на пути, то автоматическиймеханизм передает сигнал кольцевым дюзам, которые играют у нас роль рулевогоаппарата, и подлодка автоматически меняет курс в свободном направлении.Когда же впереди другой мембраны, которая при новом курсе заменила носовую,препятствие исчезает, автоматический механизм выводит подлодку на прежнийкурс. -- Замечательно! -- проговорил восхищенный зоолог.-- Но зачем же, втаком случае, нужны тревожный звонок и красная лампочка? -- На случай, если у командира подлодки имеются какие-либо другиенамерения, а не просто желание обойти это препятствие. Для этого автомат иждет пять секунд. Капитан вновь погрузился в свои расчеты. Воцарилось длительноемолчание. Через короткие промежутки из радиорубки слышался как будто усталый,монотонный голос Плетнева: -- Павлик! Отвечай, Павлик! Говорит "Пионер"... Говорит "Пионер"...Павлик!.. Павлик!.. -- Сколько мы прошли по прямой, Александр Леонидович? -- тихо обратилсязоолог к старшему лейтенанту. -- Мы в пути уже около тридцати пяти минут. Лейтенант посмотрел на карту под пером курсографа и на указательпройденного расстояния. -- Тридцать одну милю, Лорд. Если мы настигнем кашалота, то думаю, нераньше, чем на шестидесятой миле. Зоолог страдальчески поморщился и, не сводя глаз с экрана, спросил: -- Вы сомневаетесь, настигнем ли мы его? Лейтенант пожал плечами. Послышался тонкий писк телефонного аппарата. Капитан включил репродуктор и экран телевизора. На экране показалсятускло освещенный участок круглого, как усеченный конус, тоннеля. Множествопрямых труб тянулось горизонтально от основания конуса к его усеченнойвершине. В сумраке этого тоннеля, среди труб, виднелась фигура человека.Человек этот что-то делал там, изогнувшись в самой неудобной позе. Из репродуктора раздался задыхающийся, но довольный голос Горелова: -- Разрешите доложить, товарищ командир. Я попробовал на ходупрочистить дюзы, не разбирая их. Это мне удалось, и вы можете довести ходсудна до максимального . Лицо капитана выразило удивление и радость: -- Благодарю, Федор Михайлович. Но вы напрасно рисковали собой,отправляясь в эту камеру. В конце концов, не так уж важны эти десятьпроцентов потери мощности. Ну, выходите скорей, и прошу явиться ко мне. -- Слушаю, товарищ командир. Выключив репродуктор и экран, капитанобернулся к старшему лейтенанту и, улыбаясь, сказал: -- Пустите на десять десятых, Александр Леонидович! -- и продолжал: --Вот это механик! Он, очевидно, органически не может примириться хотя бы смалейшим дефектом в работе его механизмов. Ради этого он готов был даже нажестокость... на такую жестокость! По-моему, это уже уродство, какое-тоуродливо разросшееся чувство профессиональной чести! -- Во всяком случае, для советского человека это действительно нечтоненормальное,-- согласился зоолог. И, помолчав, добавил: -- А человек,жестокий к детям, всегда останется для меня антипатичным. Да! В синем комбинезоне, с красным, покрытым пятнами копоти лицом, с почтичерными руками, вошел Горелов. Его глаза немного смущенно, но весело иоткрыто смотрели на капитана. Капитан встретил его дружелюбной улыбкой. -- Нехорошо, нехорошо, Федор Михайлович! -- говорил он, пожимая рукуГорелову. -- Ведь там ужасная температура. Изжариться можно! А лишние восемь-- десять миль хода не так уже важны сейчас "Пионеру". -- Прошу прощения, Николай Борисович! Я не мог допустить такогоположения в походе. А сердце у меня хорошее, и я не боюсь жары. Капитан помолчал и медленно произнес: -- Вы, вероятно, хотели сказать, Федор Михайлович, что сердце у васздоровое... Ну ладно! Идите к себе. И все же,-- добавил он, усмехнувшись,--ждите появления вашей фамилии завтра в приказе... Горелов поклонился и молча вышел. Капитан погрузился в рассмотрениекарты рельефа дна и течений. Наверху, на куполе экрана, появилась большая длинная тень с правильнымии плавными очертаниями, заостренная спереди и слегка закругленная сзади.Маленькое волнующееся облачко на заднем конце фигуры позволило с точностьюустановить, что именно она означает. -- Пароход над нами,-- сказал старший лейтенант. -- Идет к Тринидадуили в Каракас. -- Об этом вам тоже донес ультразвуковой прожектор? -- недоверчивоспросил зоолог. -- Нет! -- улыбнулся старший лейтенант. -- Но через эту пустынную частьАтлантического океана в том направлении, куда судно идет, проходит толькоодин более или менее оживленный путь -- из Лондона к северным берегам ЮжнойАмерики: Тринидад -- Джорджтаун -- Каракас. Наступило долгое молчание. Если бы не движение теней на экране, моглопоказаться, что подлодка замерла на месте. Даже монотонные, нагоняющие тоскувызовы Плетнева, казалось, слились с тишиной в центральном посту и ненарушали ее. "Что с Павликом? -- думал зоолог. -- Где он теперь? Жив ли он еще,бедный мальчик? Каким чудом, какой случайностью он держался на кашалоте?Если правда, что он был на нем... Не померещилось ли Марату? Может быть,несчастный ребенок лежит сейчас где-нибудь в другом месте -- бессильный,беспомощный, может быть, раненый,-- и ждет спасения?.." -- Отвечай, Павлик! Отвечай, Павлик!.. Говорит "Пионер "... Зоолог не мог оставаться спокойно на месте. Ему нужно было что-тоделать, куда-то спешить, бежать, искать... Это безделье, эта мертвая тишина,полное отсутствие каких бы то ни было признаков движения корабля действовалина него угнетающе. -- Павлик! Павлик! Говорит "Пионер"... Говорит "Пионер". Отвечай,Павлик! -- Пятьдесят минут, Александр Леонидович,-- взглянул на часы зоолог. --Сколько мы прошли по прямой? -- Пятьдесят одну милю, Лорд. -- И ничего не видно... Ничего не видно... -- вздохнул зоолог,возобновляя хождение по каюте. Но через секунду он резко остановился: -- Капитан, что вы думаете делать, если, пройдя еще пятнадцать,двадцать, наконец тридцать миль, мы не найдем этого кашалота? Капитан поднял голову и молча посмотрел на зоолога. Потом ответил: -- Я обшарю ближайший участок океана, но найду этого зверя. Мне нужноубедиться, на нем мальчик или нет... Если только он не сорвался скашалота... Он помолчал и добавил: -- Одного я понять не могу: почему он не пускает в ход оружие? Ведь сним ультразвуковой пистолет и электрические перчатки. Он ведь научилсяотлично пользоваться ими. В чем же дело? Может быть, он ранен... Зоолог стоял на месте, опустив голову. Каждое слово капитана как будтообрывало какую-то ниточку в его сердце. Ах, Павлик, Павлик... Такой славный,такой хороший мальчик! -- Отвечай, Павлик! Отвечай, Павлик! Говорит "Пионер"... Говорит"Пи..." Из радиорубки послышался вдруг грохот опрокинутого стула, тоскливыйголос Плетнева оборвался на полуслове, на мгновение перешел в какое-тонеразборчивое бормотание, икоту, и внезапно радист разразился отчаяннымкриком: -- Говори, Павлик! Я слышу! Я слышу!.. Идите сюда! Сюда! Он говорит!..Где ты, Павлик? Где ты? Говори, я слышу! Сломя голову все, кроме вахтенного начальника, бросились изцентрального поста в радиорубку.