Глава 39. Конец
Даня сидел на лавочке, раскинувшись, зло щуря глаза на Стасю. Ветер трепал её лёгкие волосы, но она даже не шевелилась, только сидела и терпела. Терпела его взгляд, его злость, его тяжёлое молчание, каждую колючую секунду.
Он снова начал ругаться — тихо, зло, сдержанно, но от этого его слова резали куда больнее.
— Ты ничего не понимаешь, — бросил он сквозь зубы. — Всё, как в сказке, да? Семья, ребёнок... А у меня, знаешь, что в голове творится? Бардак. Хлам.
Стася опустила голову. Пальцы судорожно теребили край юбки. Она не знала, что сказать, да и слова, наверное, всё равно бы только усугубили.
— Я стараюсь, Дань... — еле слышно прошептала она.
Но он будто не слышал её, продолжая гнать вперёд свою злую волну.
— Думаешь, легко всё это тянуть? Тебя, ребёнка, дом, дела... Думаешь, приятно каждый день бояться, что кому-то придётся за всё это отвечать?
Стася чуть привстала, склонилась к нему, взяла его за руку своими тонкими пальцами. Голос дрожал, но она всё же выдавила:
— Прости меня, Дань... Я не знаю, за что... Но прости. За то, на что ты злишься.
Её голос был тихим, чистым, почти детским. И в этом "прости" было всё: её любовь, её страх потерять его, её готовность терпеть всё что угодно.
Даня зло выдохнул, будто из него выпустили пар. Лицо его на секунду скривилось от какой-то внутренней борьбы, потом он резко потянул Стасю к себе. Обнял её, грубо, сильно, как будто хотел затолкать всю свою злость ей под кожу, чтобы она её унесла.
Он прижался губами к её щеке. Поцелуй был тяжёлым, жёстким, но в нём всё-таки сквозила какая-то странная, мучительная нежность.
Кто-нибудь посторонний, будь то какой-нибудь подросток или случайный знакомый, увидев это, не понял бы. Почему муж, такой сильный, грубый, целует свою молодую красивую жену не в губы, а просто в щеку. Непривычно. Нелогично. Слишком по-взрослому.
Но для них двоих это было больше, чем просто поцелуй. Это был знак: "Я всё ещё с тобой. Я не брошу. Я выбрал тебя".
Стася замерла в его объятиях, осторожно дыша. Ей хотелось вцепиться в него, раствориться, стать незаметной, чтобы он никогда больше не злился так сильно.
Даня положил голову ей на плечо. В его движениях сквозила тяжесть усталого мужчины, который каждый день воюет с миром ради своей семьи. И Стасе оставалось только нежно гладить его по спине через тонкую ткань куртки.
Прошло несколько минут, прежде чем Даня поднял голову. Он посмотрел на Стасю пристально, как будто проверяя её на прочность. Потом вдруг неожиданно усмехнулся — устало, криво.
— Маленькая моя дурочка, — тихо сказал он. — Кто тебя вообще отпустил на ту вечеринку?
Стася виновато улыбнулась, опуская глаза. Всё внутри неё трепетало от этих простых, грубоватых слов. Потому что за ними стояла вся его любовь.
Он подтянул её ближе к себе, сунул нос в её волосы, глубоко вдохнул её запах — тонкий, родной, единственный в мире.
Эвелина тихонько зашевелилась в коляске. Звук вернул их обоих к реальности. Даня отстранился, ещё раз посмотрел на свою жену, на дочь, спрятанную под капюшоном коляски.
— Пойдём в дом, мамочка, — сказал он, уже гораздо мягче.
Стася кивнула. Она медленно встала с лавочки, поправила подол платья и взяла коляску за ручку. Даня пошёл рядом, его рука автоматически скользнула вдоль её талии.
Шли они молча, только иногда переглядываясь короткими взглядами — тяжёлыми, полными эмоций, которые не нуждались в словах.
Когда они вошли в дом, охрана молча открыла перед ними дверь. Даня остановился, подождал, пока Стася аккуратно закатит коляску внутрь, и только потом сам зашёл следом.
Он снова взял её за руку — крепко, властно, не давая уйти ни на шаг.
Для всех остальных их отношения могли показаться странными, непонятными. Слишком грубыми. Слишком взрослыми для их возраста. Но только Стася знала, сколько в этих грубых прикосновениях заботы. Только Даня знал, сколько в её покорности силы.
И когда вечером они снова сидели рядом на диване — Даня с бокалом дорогого коньяка, Стася — с маленькой, засыпающей Эвелиной на руках — всё снова становилось на свои места.
Папа. Мама. Их маленький мир, в котором было место и злости, и грубости, и любви, которую нельзя было измерить ни словами, ни поступками.
Только жизнью.
⸻
Дом был окутан мягким полумраком. В коридорах горели только настенные бра, да лёгкий свет проникал из гостиной. Охрана разбрелась кто куда, не мешая хозяевам. Вся эта крепость будто жила своей спокойной жизнью, но внутри, в самом сердце её, кипели тёплые чувства, тихие, настоящие.
Даня сидел на диване, в одной руке держа бокал с остатками коньяка, а второй рукой обнимал Стасю за талию. На её коленях полулежала Эвелина, уже сонная, но цепко державшая сосочку в пухленьких пальчиках.
Даня смотрел на свою дочь снизу вверх, изучая каждую черту её лица. Его строгие черты лица постепенно смягчались с каждой минутой. Он уже не ругался, не злился. Он просто был рядом.
— Дай её мне, — вдруг тихо сказал он.
Стася послушно подалась к нему, передавая дочку в его сильные руки. Даня аккуратно взял Эвелину, как самую драгоценную вещь на свете, прижал её к себе. Она прижалась к его груди, сопя и тихонько повизгивая во сне.
Он смотрел на неё с таким выражением, каким раньше, возможно, смотрел только на своё оружие — с безграничной серьёзностью и решимостью защищать любой ценой.
— Вот ты кто у нас, — шепнул он, качая Элю на руках. — Моя маленькая королева.
Стася, сидя рядом, только смотрела на него — на его грубые пальцы, нежно поддерживающие маленькую спинку, на его напряжённую, но бережную позу. Сердце её сжалось от любви. Таким его видела только она.
— Папина гордость, — продолжал Даня, глядя в её маленькое лицо. — А мамина радость.
Эвелина, словно чувствуя его голос, заворочалась в его руках, прижалась крепче. Стася с нежностью погладила по волосам Даню, а потом аккуратно поправила плед, которым была накрыта дочка.
— Она совсем как ты, — прошептала Стася, чтобы не нарушить тишину.
Даня усмехнулся.
— Рыжая, упрямая... — пробормотал он. — Только нос твой.
Стася засмеялась, пряча лицо в плечо Дани. Ему это понравилось. Настоящий домашний, тёплый звук. Без фальши.
Он откинулся на спинку дивана, положил Эвелину на свою грудь. Стася села ближе, её колени чуть касались его бедра.
Мир вокруг будто сузился только до них троих. Где-то далеко за толстыми стенами стояли машины охраны, шептался ветер, но здесь — только они.
Даня осторожно погладил пальчиком маленькую ладошку дочери. Потом посмотрел на Стасю.
— Знаешь, — сказал он тихо, чтобы не разбудить малышку, — я когда тебя встретил... я понял, что это конец всему.
Стася удивлённо подняла глаза.
— Конец?
Он усмехнулся.
— Конец моей свободы. Конец моему одиночеству. — Он запустил руку в её волосы. — Конец мне старому.
Стася молчала, только глубже прижалась к нему.
— Ты была такая маленькая, — продолжал Даня. — Такая глупая. И такая своя сразу.
Он провёл ладонью по её щеке. Его пальцы были горячими.
— Я бы тебя всё равно не отпустил, — шепнул он. — Ни тогда, ни сейчас. Ни за что.
Стася только кивнула, не в силах сказать что-то в ответ. Слёзы наполнили её глаза, но она не позволила им скатиться. Даня не любил, когда она плакала.
Он снова посмотрел на Эвелину.
— И вот она, — сказал он задумчиво. — Моя кровь. Моя гордость.
Он крепче обнял обеих — свою женщину и свою дочь.
И в ту секунду весь мир мог рухнуть, вся эта грозная империя могла исчезнуть в прах — но Даня знал, что у него есть самое главное. Его семья. Его девочки.
И он готов был защищать их ценой всего, что у него было.
Стася тихо положила голову ему на плечо. Эвелина посапывала у него на груди, сладко посасывая свою дорогую сосочку.
Вечер медленно стекал в ночь, и в этом доме, окружённом высокими заборами и опасностями, царили покой, тепло и любовь, которую могли понять только они — мама, папа и их маленькая Эвелина.