Глава 38. «мамочка»
Утро выдалось шумным и беспокойным. Даня с самого раннего часа был на ногах — строгий, сосредоточенный, молчаливый. В его кабинете шла важная встреча с партнёрами, и каждый из них понимал: лучше не раздражать Кашина, если хочешь выйти отсюда целым. За массивной дверью его офиса время будто остановилось — там были только сигары, тяжёлые документы и злой, давящий запах дорогого табака.
А в доме в это время маленькая Эвелина совсем раскраснелась от капризов. Она никак не могла найти себе место: плакала, выгибалась на ручках у Стаси, потом требовала соску, потом снова её выплёвывала. Стася аккуратно прижимала её к себе, шептала на ушко ласковые слова, целовала её в щёчки, тёплые и кругленькие, и только тогда малышка ненадолго затихала. Но стоило отстраниться хоть на шаг — снова начинались тихие всхлипы и недовольство.
Стася терпела. Она умела терпеть. Особенно ради своей девочки.
Две долгие, натянутые часа прошло, прежде чем двери кабинета снова распахнулись. Партнёры, мрачные и молчаливые, вышли один за другим, по взгляду каждого было видно — встреча прошла жёстко. Даня даже не встал их проводить: остался за массивным столом, склонившись над бумагами. Он продолжал что-то чертить ручкой, зло нажимая на листы, и время от времени затягивался сигаретой.
Стася, прижимая к себе Эвелину, робко выглянула в коридор. Он работал. Он был занят. Но малышка, свернувшаяся у неё на руках и тыкавшаяся носиком в её грудь, требовала папиного внимания. Стася знала — нельзя мешать. Но она также знала: иногда Даня позволял ей.
Она неслышно подошла к кабинету и аккуратно открыла дверь. Эвелина на ручках выглядела словно крошечная принцесса: белая кофточка с мелкими вышитыми цветами, нежная юбочка, белые колготки — всё только самое лучшее, всё идеально подобранное Стасей. Белоснежная сосочка — та самая любимая, без которой малышка не могла — едва покачивалась у неё во рту.
Стася тихо шагнула внутрь.
— Папочка... — нежно, почти шёпотом произнесла она.
Даня поднял голову. Из-под густых рыжих бровей он бросил на них быстрый взгляд, сначала раздражённый от работы — но сразу же взгляд изменился. Он увидел перед собой свою Стасю и свою крошку-дочку, такие белые, такие домашние, такие свои. Эвелина, заметив отца, захныкала, протянула к нему пухлую ручку.
Кто бы мог подумать, что Даня Кашин — тот самый беспощадный, бесстрашный, жестокий человек, о котором в городе шёпотом судачили на рынках и в подворотнях, — вот так спокойно будет сидеть за столом, с сигаретой в пальцах, а в дверях будет стоять его семья? Что он станет отцом в свои двадцать два, а Стася — мамой в девятнадцать? Но теперь для него это было уже нормой. Слишком естественно, слишком правильно. Они были его — и это главное.
Даня убрал сигарету в пепельницу, откинулся на спинку кресла. Его глаза, тяжёлые от усталости, но всё ещё внимательные, блестели странным теплом. Иногда Стася называла его папочкой даже тогда, когда Эвелина не слышала. И он, в ответ, в свои минуты мягкости, называл её мамочкой. Это были их маленькие тайные игры, которые никто бы не понял и, конечно, не осудил.
Он протянул к ним руку.
— Идите сюда, мои... — сказал хрипло, но без обычной злости.
Стася с улыбкой подошла ближе. Эвелина сразу потянулась к отцу, забавным движением дернула её за кофточку и снова захныкала, требуя на ручки. Даня без лишних слов взял её у Стаси, аккуратно, но уверенно. Маленькая ладошка вцепилась ему в ворот рубашки, а щёчки прижались к его шее.
— Ну что ты, зайка, — пробормотал он, чуть потряс её в руках, успокаивая.
Стася стояла рядом, наблюдая за ними. Такую картину можно было видеть не часто. Даня прижимал дочь к себе, немного покачивал, а Эвелина утихала, уткнувшись носиком в его кожаную куртку.
Через несколько минут, когда малышка уже почти дремала, Даня посмотрел на Стасю.
— И ты... — тихо сказал он. — Мамочка моя.
Она улыбнулась. Спокойно, счастливо. Стася подошла ближе и легко поцеловала его в висок. Даня не шелохнулся, только чуть сильнее прижал Эвелину к себе.
Стася знала: этот момент навсегда останется в её памяти. Дом, наполненный их дыханием. Их дочь, мирно спящая в руках отца. Он сам — серьёзный, молчаливый, но в эти секунды такой родной. И она — часть всего этого.
И больше ничего не было нужно.
***
День стоял тёплый, но не жаркий — идеальная погода для того, чтобы проводить время на свежем воздухе. В их огромном дворе, окружённом высокими заборами и строгой охраной, царила тишина. Только ветерок шевелил макушки деревьев, да где-то вдалеке слышались слабые городские шумы.
Стася сидела на аккуратной белой лавочке у самого края выложенной камнями дорожки. Перед ней стояла коляска — элегантная, дорогая, новенькая. В ней мирно спала Эвелина, тихонько смокча свою любимую сосочку. Щечки у малышки были чуть розовыми от тёплого воздуха. Стася легко покачивала коляску, туда-сюда, ритмично, почти машинально. Поглаживала капюшон коляски пальцами — её ногти были коротко подстрижены и аккуратно покрыты прозрачным лаком.
На ней были красивые бежевые капроновые колготки — тонкие, нежные, почти невидимые на коже. Лёгкое платье закрывало колени, подчёркивая хрупкость и нежность её фигуры. Стася сидела спокойно, но внутри было какое-то странное, тревожное чувство. Как будто что-то витало в воздухе.
Через несколько минут на улицу вышел Даня. На нём были тёмные джинсы, чёрная футболка, поверх — тонкая кожаная куртка. Сигарету он оставил где-то в доме, видно было, что он тоже хотел немного тишины.
Он молча подошёл и сел рядом с ней. Ноги широко расставил, локти положил на колени. Несколько секунд просто смотрел на коляску, потом перевёл взгляд на Стасю. И, как и утром, тихо, почти шепотом, с ленивой ухмылкой произнёс:
— Мамочка моя.
Стася улыбнулась краешками губ.
— Папочка, — ответила она нежно, тихо.
Даня положил руку ей на ногу — прямо на колготки. Его пальцы начали медленно поглаживать её бедро, чуть нажимая, наслаждаясь ощущением нежной ткани под руками. Стася замерла, привычно послушная, не отодвигаясь.
Он несколько секунд молчал, будто что-то обдумывал, а потом вдруг, ни с того ни с сего, заговорил грубым голосом:
— Ты знаешь... Ты для меня всё равно слишком маленькая.
Стася насторожилась, но ничего не сказала. Она привыкла, что Даня иногда бывает таким — тяжёлым, угрюмым.
— Может, мне другую найти, повзрослее? — продолжил он спокойно, будто обсуждая погоду. — Чтоб опытная была. Меньше сюсюкала.
Стася опустила взгляд в землю, губы дрогнули, но она всё равно ничего не ответила. Она знала правила: если Даня говорит — надо слушать.
— Мамой тебя бы просто так никогда не назвал, — почти процедил он сквозь зубы, продолжая гладить её по ноге. — Знала бы ты, дурочка, как я тогда себе голову забил.
Он усмехнулся, но в усмешке не было ни капли радости. Больше злости и разочарования.
— Семнадцать лет тебе было. Соплячка. Пришла на ту вечеринку — и всё. Голова у меня, как у последнего дебила, поехала. — Он зло щёлкнул пальцами. — Раз — и поехала.
Стася чуть-чуть втянула воздух, вспомнив ту вечеринку. Как она тогда боялась, как смущалась — а он, уверенный, наглый, взрослый, взял её за руку и больше не отпустил.
— Восемнадцать — замуж, — продолжал он злым голосом. — Там же — забеременела. Родила в девятнадцать. Нормально, да? Я сам себе яму выкопал.
Его пальцы вдруг грубо ударили её по бедру. Не больно, но ощутимо. От неожиданности Стася дёрнулась, а в груди стало так горько, будто кто-то сжал сердце.
— Как я вообще мог додуматься запланировать от тебя ребёнка, а? — спросил он с яростью.
Его голос был слишком строгим, слишком злым. В нём было столько подавленной ярости и какого-то странного разочарования, что Стася не выдержала. Глаза защипало, и крупная слеза скатилась по её щеке.
Она быстро вытерла её тыльной стороной ладони, пытаясь спрятать, не показать свою слабость. Но Даня всё видел. И, что обиднее всего, никак на это не отреагировал. Только зло посмотрел на неё, снова провёл пальцами по капроновым колготкам, потом откинулся на спинку лавочки и тяжело выдохнул.
Стася молчала. Она не имела права перечить. Она понимала — он сейчас злой не на неё. На себя. На весь мир. И всё, что она могла сделать — это сидеть рядом, терпеть и ждать, когда его отпустит.
Из коляски раздалось лёгкое посапывание — Эвелина сладко спала, не ведая, какие тяжёлые разговоры идут у её родителей.
Стася украдкой посмотрела на Даню. Его лицо было закрытым, холодным, но в уголках глаз сквозила усталость. Он был другим. Не таким, как все. Её Даня. Даже если иногда он причинял боль словами, даже если обжигал поступками — он всё равно был её миром. Её жизнью.
И она сидела рядом, позволяла ему злиться, позволяла ему грубить — потому что знала: завтра он снова будет гладить её по голове. Завтра он снова прижмёт к себе их маленькую дочку. И завтра он снова будет тем Даней, которого она любила всем сердцем.