Глава 37. Как я
В комнате стояла спокойная, почти ленивая тишина. Вечер стелился мягким светом из люстры, отражаясь в лакированных деталях мебели. Даня сидел на диване, одной рукой придерживая Эвелину на коленях, а второй неторопливо пил коньяк. Его взгляд был тяжёлый, но спокойный — редкий момент, когда не надо никого строить, кричать, угрожать. Просто сидеть и наблюдать, как его дочка играет.
Эвелина, уютно устроившись на его коленях, держала в руках его золотые часы, иногда отрываясь от них, чтобы снова засунуть в рот свою соску. Она уже давно привыкла к ним — и к часам, и к соске, и к этому мягкому, тяжёлому теплу отцовских рук.
Но в какой-то момент маленькая ручка дёрнулась неловко — и соска упала с её губ, ударилась об пол и покатилась в сторону журнального столика. Падение было таким внезапным, что сама Эвелина сразу растерялась. Её губки дрогнули, нижняя губа вывернулась наружу, и почти сразу раздался её жалобный, протяжный плач.
— А, ну началось, — пробурчал Даня, поставив бокал на столик.
Эвелина кричала не громко, но очень капризно, в голосе — отчаяние. Её маленькие руки метались в воздухе, будто она пыталась нащупать пропавшую соску. Она ёрзала на его коленях, хныкала, плакала — не потому что больно, не потому что голодно, а потому что без соски — как без воздуха. Это был её маленький, детский якорь в этом огромном, непонятном мире.
Даня недовольно вздохнул, но всё равно встал, аккуратно переложив её в кресло. Она тут же начала брыкаться и кривить личико ещё сильнее.
— Да ну не ори ты, — сказал он, уже склонившись к полу. — Сейчас найдём.
Он поднял соску. Та успела закатиться под стол, где чуть припала пылью. Даня пошёл в ванную, молча и быстро промыл её под горячей водой с капелькой детского мыла, потом — ополоснул хорошенько, дунул на неё и вернулся обратно в зал.
Эвелина всё ещё хныкала, захлёбываясь обидой, пока сидела в кресле, заброшенная подушками, как в маленьком троне. Даня подошёл, присел на корточки и посмотрел ей в глаза.
— Ну, хватит уже, малая. Держи.
Он протянул ей чистую соску.
Эвелина на секунду замолчала, будто проверяла, правда ли это. Потом резко дёрнула ручками, схватила соску и тут же сунула её обратно в рот. Громкий всхлип тут же сменился тихим, утешительным чмоканьем. Её реснички вздрогнули, слёзки всё ещё висели на щёчках, но лицо уже стало спокойнее. Она снова начала играть пальчиками, а взгляд её был направлен куда-то в сторону золотых часиков, которые всё ещё лежали на диване.
— Вот и всё, — буркнул Даня и снова сел, потянув дочку на себя.
Он посадил её обратно на колени, поправил пижамку. Эвелина прислонилась к его груди, затихшая, и через несколько секунд начала мурлыкать себе под нос, как делала это всегда, когда ей было хорошо и спокойно. Маленькая ладошка легла ему на грудь, а потом — вдруг неуверенно потянулась к лицу. Она погладила его щёку — размазала по ней слезу, может, соплю, но Даня даже не поморщился.
Он посмотрел на неё. Удивительно, как в этом мягком, розовом комке могла быть его кровь. Его лицо. Его жизнь. Он всё ещё не до конца осознавал это, но каждый раз, когда она делала что-то по-своему, а не так, как Стася, — он ощущал в ней именно себя. Своё упрямство. Свою жёсткость. Даже в капризах — что-то его.
— Только попробуй вырасти дерзкой, — пробормотал он ей, но голос был мягкий. — Я тебе устрою.
Эвелина не отвечала — она уже сосала соску вполсилы, всё больше укладываясь на его грудь. Глазки начали слипаться, пальчики уже вяло сжимали ткань его рубашки. Даня положил одну руку ей на спинку, прижал аккуратно, наклонил голову и коснулся губами её мягких волос. Рядом в дверях уже стояла Стася — она молча наблюдала за этой сценой, не смея вмешиваться. Но Даня махнул ей пальцем:
— Иди сюда, ты чё стоишь.
Стася подошла, мягко улыбаясь. Он кивнул на часы:
— Уложи её уже, она вырубится на мне.
— Конечно, — ласково ответила она, осторожно беря дочь из его рук. — Ты у неё подушка любимая.
— Папина доча, — хмыкнул Даня, снова взяв бокал. — И пусть только попробует вырасти не такой, как я хочу.
Стася ничего не ответила, просто кивнула и понесла Эвелину в детскую. А Даня остался сидеть в кресле, чуть покачивая бокал, в котором коньяк мягко перекатывался в свете лампы. Он прислушался — за стеной уже почти не было слышно её чмоканья. Значит, уснула. Спокойно.
Он налил себе ещё немного и, не спеша, отпил.
— Вот так, — тихо сказал он в пустую комнату. — Всё под контролем.
⸻
Ночь уже плотно окутала город. За окном еле слышно скрипел снег под колёсами случайной машины, а в спальне стояла полутьма, согретая мягким светом бра. Всё было спокойно и почти сонно — редкий момент тишины и покоя в доме, где даже стены помнили крик, злость, угрозы, жизнь на грани.
Даня и Стася лежали на широкой кровати. Оба — вымотанные, расслабленные, с едва слышным дыханием. После всего, что между ними произошло, после сдержанных вздохов и стиснутых пальцев, они просто молчали. Он — на спине, с полуопущенными веками. Она — рядом, с растрепанными волосами и горящей кожей.
Стася приподнялась на локтях, потянулась к краю кровати, где лежал её бюстгальтер, и не спеша начала его надевать. Ткань мягко скользнула по её коже, и она, затаив дыхание, застегнула его, стараясь не потревожить Даню. Он смотрел на неё краем глаза. Его взгляд был ленивый, но цепкий.
— Ты куда? — пробормотал он хрипло, голосом, ещё не отошедшим от их недавней близости.
— Никуда, — тихо ответила Стася и опустила взгляд.
Она собиралась снова лечь, но не успела — Даня притянул её к себе, уложил на подушку. Его рука уверенно легла ей на грудь и сжала, тяжело, но не грубо. Она вздрогнула и встретилась с ним глазами.
— Ещё не нагулялся? — прошептала, с оттенком легкой улыбки, но без вызова.
— А кто меня должен нагулять, а? — хмыкнул он, прижимаясь к ней. — Если не ты?
Стася ничего не ответила. Только положила ладонь на его щеку, погладила пальцем по линии скулы. Она знала, что сейчас нельзя спорить, нельзя даже задавать лишние вопросы. Усталость в нём — не только от удовольствия, но и от какой-то глубинной тревоги, которую он никогда не признает вслух.
Он посмотрел на неё, будто искал что-то за её глазами. Может, покой, может, признание, может, просто тишину, которую не даст никто, кроме неё.
— Ты моя, — сказал он, низко и твёрдо. — И всегда будешь моей. Поняла?
— Поняла, — тихо сказала Стася и кивнула.
Он провёл пальцем по её щеке, потом чуть выше, коснулся линии волос, подбородка, опустил руку ей на плечо. Она не сопротивлялась — только лежала и смотрела на него снизу вверх. Глаза у неё были немного усталые, но светились тем самым послушным теплом, которое Даня любил в ней больше всего. Теплом, в котором не было угроз, претензий, вопросов. Только принятие.
— Ты... ты сегодня хороший, — прошептала она, стараясь не обидеть, просто сказать то, что почувствовала.
Даня усмехнулся.
— Хороший? — повторил он. — Может, мне стать совсем мягким, да? Как твой крем для ног?
Стася хихикнула тихо и замотала головой.
— Нет... просто... ты был рядом. Такой, какой ты есть. Мне это нравится.
Он не ответил. Просто положил голову ей на грудь и замер. Несколько секунд они молчали. Только слышно было, как где-то вдалеке пробежал поезд или сработала сигнализация чужой машины.
Стася аккуратно накрыла его плечо краем одеяла. Даня глубоко вдохнул, будто пропитывался её запахом, её дыханием, её присутствием.
— Завтра никуда не поедем, — пробурчал он, уже полусонный. — Будем тут лежать весь день. Поняла?
— Поняла, — прошептала она, целуя его в макушку. — Я всё поняла.
Он уснул первым. Тяжело, глубоко, с едва заметным шевелением ресниц. Стася лежала тихо, не двигаясь, боясь даже лишний раз вздохнуть. Рядом с ним она чувствовала себя в безопасности, несмотря на всё — на угрозы, на злобу, на контроль. Его присутствие было тёплым и тяжёлым, как броня. Да, он был резким, требовательным, несправедливым. Но когда он вот так лежал на ней — её, только её — всё остальное теряло смысл.
Именно в такие моменты она ощущала, что это и есть её дом. Её жизнь. Не дворец, не свобода, не мечты о чём-то абстрактном. А вот это: тёплый вес его тела, тяжесть руки на её талии, его дыхание на её коже. Всё остальное — пыль.
Стася зажмурилась, прижалась щекой к его голове и, наконец, позволила себе расслабиться. Она знала: утро может быть снова резким, он снова может злиться, кричать, выносить ей мозг, обвинять в пустяках. Но сейчас — нет. Сейчас он рядом. И этого было достаточно.