Глава 35. Вся правда
Даня сидел, раскинувшись в кресле, одной рукой поддерживая на коленях Эвелину. Его лицо расслабилось — в глазах потускнел коньячный блеск, осталась только усталость и тихое удовлетворение. В комнате всё ещё пахло дорогим табаком и слегка подтаявшим воском из свечки на столе. Кореш, уже навеселе, полуспал в углу дивана, тихонько похрапывая, с пустым бокалом в руке.
А Эля, уютно устроившись на папиных коленях, совсем не собиралась спать. Маленькие ручки цеплялись за его майку, цепочку, за всё, что блестело или просто двигалось. Она была в бодике — мягком, пушистом, нежно-розового цвета, с крошечными крылышками на плечиках. Крошечная, тёплая, пахнущая молоком и пудрой, она была сосредоточена на главной своей задаче — исследовать отца.
Её пухлые пальчики вдруг начали царапать его грудь через ткань — не больно, а скорее щекотно. Маленькие, мягенькие, с короткими ноготками, которые стася аккуратно подстригала. Даня посмотрел вниз, хмыкнул.
— Ну ты, малая, совсем зверь.
Но Эля, не обратив внимания на его слова, уже тянулась повыше. Она ухватила его за цепочку, потянула, потом замерла, уставившись на лицо. Глаза её расширились — она увидела его щёку, увидела, как она близко. И потянулась.
Даня чуть наклонился, решив посмотреть, что она делает. А она, как ни в чём не бывало, приоткрыла ротик и... обслюнявила его щеку. Именно так. Не по-взрослому поцеловала, а по-детски, по-своему. Влажно, с полной самоотдачей, оставив след, как будто след простого прикосновения был недостаточным.
Даня замер, а потом засмеялся — тихо, грудным смехом. Повернулся к ней лицом.
— Это ты меня так целуешь, да? Ну ты даёшь...
Эля отстранилась, хитро посмотрела на него и снова потянулась губами к его другой щеке. Даня наклонился чуть ближе, и она ещё раз обслюнявила его с полным старанием. Он терпеливо сидел, принимая её «поцелуи» с таким видом, будто получал орден.
— Ладно, ладно... Ты у меня самая ласковая.
Эля радостно фыркнула и начала теребить ему ухо. Потом рукой коснулась его щеки, а другой снова вцепилась в цепочку. Даня чуть наклонился, убрал её руку, но аккуратно, мягко.
— Это папина. Тебе пока рано такие побрякушки.
Маленькая ладошка снова дотянулась до его лица, и Даня понял: она не успокоится, пока не выразит свою «любовь» как умеет. Он улыбнулся, поставил бокал на стол, обнял её поплотнее и чуть прижал к себе.
Эля зажмурилась и уткнулась лбом в его подбородок. Маленькие пальцы лениво скользили по его шее, и снова попытались за что-то зацепиться — за волоски, за край майки, за воздух, за отца. Даня в ответ прижал её чуть крепче, положил подбородок на её макушку и на мгновение прикрыл глаза.
— Ты у меня такая... — пробормотал он. — Маленькая, а уже умная. Всё чувствуешь.
Эля шевельнулась, зевнула, потом снова провела рукой по его щеке и обняла, как могла. По-своему — крошечными ладошками упёрлась в его плечи и прижалась носиком в шею. Даня чувствовал её дыхание, чуть влажное, тёплое, сбивчивое — она была ещё бодра, но уже уставала от эмоций и мира.
Он вздохнул. Подумал, как быстро всё изменилось за эти месяцы. Ещё недавно он держал её в первый раз — крошечный комочек, почти ничего не понимающий, только пищащий и жмущийся к груди. А сейчас — живая, активная, смешная, и, чёрт возьми, с характером.
— Ты меня любишь, да? — спросил он, словно ждал осмысленного ответа.
Эля подняла голову, посмотрела на него — прямо в глаза, и вдруг... снова по-своему обслюнявила ему подбородок.
— Ну всё, — засмеялся Даня. — Призналась. Считаю, официально: дочь папу любит.
Он взял уголок пелёнки, вытер щёку, но не сердился — наоборот, смотрел на неё с таким выражением, как будто перед ним стояло самое ценное в жизни. И может, так оно и было. Потому что даже дорогие часы, и сигары, и вся роскошь, которой он себя окружал — всё это в один момент становилось неважным, когда рядом вот она — его Эля.
Кореш на диване захрипел, перевернулся на другой бок, не замечая ничего. Даня даже не посмотрел в его сторону. Сейчас всё его внимание принадлежало только ей.
— Ты моя малая, — прошептал он, целуя её в лоб. — И если кто-нибудь к тебе приблизится с кривым словом — я его с землёй сравняю. Поняла?
Эля не ответила. Просто ткнулась в него носом, зажмурилась и начала укачиваться сама. Даня чуть-чуть раскачал её на руках. Дал ей снова соску, ту самую, дорогую, идеальную — чтобы всё у неё было лучшее.
Он встал с кресла, прижал её к груди и направился в детскую, чтобы уложить её спать.
И пока она зевала и жмурилась, Даня вдруг поймал себя на мысли — а ведь ради неё он может всё. Даже стать лучше. Даже жить дольше. Даже не умирать.
И в этом была вся правда.
⸻
Даня прошёл по коридору, слегка покачиваясь от выпитого коньяка. В голове уже немного шумело, но он держался уверенно. Открыв дверь спальни, он на секунду замер в проёме. Свет ночника мягко освещал комнату, а у кровати, подняв одну ногу на пуфик, стояла Стася. В своей тонкой пижаме, она мазала кремом ноги — медленно, аккуратно, как делала это всегда перед сном. Кожа у неё была нежная, ровная, почти светящаяся в полумраке. Даня привык к этой картине. Привык, что в этом доме всё красиво. Уютно. По его.
Он шагнул внутрь и, не дожидаясь слов, сразу сказал:
— Эля с нами будет спать. Я решил.
Стася не повернулась. Только на мгновение замерла с баночкой в руке. Она поняла по его голосу — выпивший. Не злой, но в том особом состоянии, когда с ним спорить бессмысленно.
— Даня, — тихо сказала она, — она же начала крутиться ночью. Может, всё-таки—
— Нет. — он спокойно, но жёстко перебил. — Она сегодня меня зацеловала. Будет спать со мной. Всё.
Он подошёл к кровати, аккуратно уложил Эвелину в центр. Девочка уже почти спала, соска в её ротике чуть шевелилась, а ручки сжимали край пелёнки. Даня заботливо укрыл её лёгким одеялом, поправил подушку. Глаза его стали мягче, когда он посмотрел на неё.
Стася подошла ближе, сдержанно вздохнув. Она уловила запах алкоголя, но ничего не сказала. Лишь взяла баночку с кремом, закрыла её и поставила на тумбу.
— Опять пил, — негромко заметила она, стягивая с себя пижамную майку, чтобы переодеться в более свободную ночнушку. — Хоть бы воды попил перед сном.
— Мне и так нормально, — буркнул он, усаживаясь на кровать.
Они переоделись молча. Усталость сказывалась, и Стася не хотела спорить — особенно из-за таких мелочей, как бокал-другой вечером. Тем более он был дома. С ними.
Она легла на одну сторону кровати, Даня — на другую. Эля — посередине. Крошка устроилась уютно, положив ручки по бокам, прижав соску к губам. Иногда её пальчики двигались во сне, как будто что-то пытались ухватить.
Даня положил руку под голову, закрыл глаза. На лице его было спокойствие. Настоящее. Такое, какое бывало только дома, рядом с этими двумя.
Стася лежала, глядя в потолок. Иногда бросала взгляд на Элю. Та выглядела такой крошечной, беззащитной, особенно между двумя взрослыми. Она всё ещё сосала соску — медленно, в такт дыханию.
Прошло минут десять. Комната почти погрузилась в тишину. Только изредка где-то в доме потрескивали половицы, и Эля посапывала во сне. И вдруг Стася почувствовала, как крошечные ноготки царапнули её кожу.
Она вздрогнула и посмотрела вниз. Эля, во сне, инстинктивно прижалась к ней, и мягкими пальчиками царапнула грудь через тонкую ткань ночнушки. Не сильно, не больно — просто дотронулась, как бывает у младенцев, когда они чего-то ищут или о чём-то вспоминают во сне.
Стася улыбнулась и аккуратно накрыла её ручку своей ладонью. Прижала, согрела. Эля тихо зашевелилась, чуть посопела — и снова замерла. Соска продолжала качаться у неё во рту, создавая едва слышный, умиротворяющий звук.
— Видишь, даже спит, а к маме тянется, — шепнула Стася, не ожидая ответа.
— Она вся в тебя, — пробурчал Даня, не открывая глаз. — Сразу к теплу.
Стася бросила взгляд на него. Он лежал с закрытыми глазами, чуть нахмуренный, но в голосе была нежность. Та редкая, не показная. Скрытая под упрямством, под брутальностью, но настоящая.
— А ты в кого? — мягко спросила она.
Даня приоткрыл один глаз и посмотрел на неё.
— Я? Я в себя. С нуля. Сам себя сделал.
Она усмехнулась. Ей нравились такие моменты — когда Даня становился не то чтобы разговорчивым, но настоящим. Без ролей. Без стен.
— Ну и хорошо, — прошептала Стася. — Лишь бы ты нас не терял.
Даня ничего не ответил. Просто протянул руку через Элю, коснулся пальцами её плеча и чуть прижал — мол, здесь, рядом. Всё будет.
Стася закрыла глаза. Устала. Всё-таки день был насыщенным. А Эля — чудо, конечно, но утомительным. И пусть царапается во сне, пусть даже толкается — лишь бы была рядом, такая живая, настоящая.
Комната снова погрузилась в тишину. За окном ветер тихо шевелил шторы, в доме всё было спокойно. Даня перевернулся на бок, лицом к дочери. Смотрел, как она дышит. Как иногда дёргается ручками. Как качается соска в её ротике.
Он чувствовал, как рядом Стася уже дремлет. Как её дыхание становится ровным. А Эля вдруг чуть всхлипнула во сне и, не открывая глаз, потянулась к его руке.
Он аккуратно вложил ей в ладошку свой палец, и она сжала его. Мягко. Тепло. Надёжно.
— Засыпай, малая, — прошептал он.
И через несколько минут заснул сам.