Глава 34. «папа»
Утро выдалось неспокойным. Даня встал раньше обычного, на лице — хмурое выражение. Он что-то тихо бурчал себе под нос, собираясь на какое-то срочное дело. Стася, всё ещё сонная, подавала ему рубашку, ремень, тёплый шарф. Он взял всё с её рук, не сказав ни слова, лишь на прощание чмокнул в висок и быстро вышел за дверь. Только хлопок входной и остался вместо "пока".
Стася осталась одна с Эвелиной. Утро проходило спокойно — обычные заботы: подгузники, пюре, каша, чистый бодик, любимая игрушка. Девочка вела себя хорошо, почти не капризничала, посапывала у неё на руках.
Чуть позже, ближе к обеду, в дверь позвонили. Стася, удивлённо нахмурившись, открыла и увидела на пороге одного из корешей Дани — широкоплечего мужика с щетиной и добродушной ухмылкой.
— Здорова, — пробасил он. — Даня дома?
— Он уехал с утра, — ответила Стася, придерживая Эвелину на руках.
— А, ну ладно. Зайду на минуту?
— Заходи.
Они прошли в зал. Гость присел на диван, а потом, увидев, как Эвелина любопытно на него смотрит, протянул руки:
— Дай подержу, чё ты как неродная.
Стася осторожно передала девочку ему в руки, но только она коснулась его груди — расплакалась. Резко, громко, надрывно. Стася тут же подбежала, забрала её обратно, прижимая к себе. Девочка тут же успокоилась, вцепившись в мамину кофту.
Гость усмехнулся, почесав затылок.
— Ну, понятно. Не пахну я, как папка. Или мамка. Не те запахи.
Стася кивнула, чуть улыбаясь, качая малышку.
— Она только на нас спокойно реагирует. Остальных боится пока.
— Умная будет, — кивнул он. — Ладно, я поеду. Скажи Дане, что заходил. И пусть перезвонит, если что.
Когда он ушёл, Стася закрыла дверь, поцеловала Эвелину в лобик и шепнула:
— Всё хорошо, моя хорошая. Твоя мама и папа рядом. Мы всегда рядом.
⸻
Вечер наступил неожиданно быстро. На улице уже сгустились сумерки, когда входная дверь снова хлопнула. Даня вернулся. Он молча повесил пальто, не раздеваясь до конца, прошёл в зал и сел на диван. Лицо хмурое, в руке — бокал дорогого коньяка, глаза — уставшие, тревожные.
Стася заглянула в зал и мягко улыбнулась:
— Ты ел сегодня?
— Не помню, — буркнул он.
— Я разогрею.
Он не ответил. Только отхлебнул напиток и уставился в пространство.
На большом ковре перед диваном лежала Эвелина. Она переворачивалась со спинки на живот, что-то лепетала себе под нос, стараясь схватить свою мягкую игрушку. Даня бросал на неё короткие взгляды, сначала отстранённые, потом всё более внимательные.
Стася вышла на минуту на кухню. А когда вернулась — замерла в дверях. Даня сидел с тем же бокалом, но уже с другой энергией в лице. Взгляд прикован к ковру.
Эвелина... она ползла.
Маленькими, неуверенными движениями, она подтягивалась к отцу. Сначала одну ручку вперёд, потом другую. Пыхтела, уставала, но продолжала. Личико серьёзное, сосредоточенное, будто она собиралась покорить вершину.
Даня наклонился чуть вперёд, поставил бокал на стол и замер. Его взгляд потеплел, губы дрогнули, но он молчал. В нём всё боролось — суровый облик, привычка быть жёстким, и внезапная гордость, которую невозможно было не почувствовать.
— Даня... — шепнула Стася, едва дыша. — Она...
— Я вижу, — прошептал он в ответ, не оборачиваясь.
Эвелина наконец добралась до его ног и с силой уткнулась лбом в его колено. Он машинально положил ладонь ей на спинку. Не нежно, но уверенно. Она засмеялась — звонко, искренне, словно почувствовала, что пришла туда, куда надо.
— Ползёт, значит, — пробормотал он. — Папку узнала.
Стася подошла ближе и присела на подлокотник дивана, наблюдая за ними с мягкой улыбкой.
— Первая попытка. И к кому? Конечно, к тебе.
— А к кому ещё? — Даня хмыкнул, но в голосе прозвучала гордость.
Он поднял Эвелину на руки, держал её перед собой, глядя в глаза.
— Ну ты и карапуз... Старательная. Умная. На меня, значит.
— Ага, — прошептала Стася. — Слишком даже.
Он перевёл взгляд на неё.
— И ты это видела?
— Конечно. От начала и до конца.
Он кивнул. Посмотрел ещё раз на Эвелину, притянул к себе и прижал к груди. Девочка уткнулась в него лбом и зевнула. Он чуть погладил её по рыжим волосам.
— Вот что я скажу, — сказал Даня, не глядя на Стасю. — Она у нас особенная. И больше никому я её не дам. Ни на руки, ни тем более на воспитание. Только мы. Поняла?
— Конечно, Даня, — кивнула Стася.
Он посмотрел на неё с благодарностью — той редкой, не показной, что редко вырывалась из его души.
— Спасибо, что не испортила мне этот день, Стась. Реально. Ты сегодня — молодец.
— Я всегда стараюсь, — прошептала она, подходя ближе и поглаживая Эвелину по спинке.
А Даня, всё ещё держа малышку, понял: этот вечер он будет помнить. Не из-за дел, не из-за денег, а из-за того, как маленькие пальчики тянулись к нему. И как впервые, пусть без слов, его назвали «папа».
***
Поздний вечер. Дом будто затих. С кухни доносился редкий скрип холодильника, лампа в зале отбрасывала мягкий тёплый свет на ковёр. Даня сидел в кресле, расслабленно откинувшись, в одной руке — бокал с коньяком, в другой — сигарета. Напротив, в том же состоянии, ввалился его кореш — широкоплечий, уже с красным лицом и пустым взглядом.
На столе — бутылка коньяка, почти ополовиненная, тарелка с лимоном и пара пустых рюмок, отодвинутых в сторону. Между мужчинами царила та самая хмельная тишина, когда слова не нужны, но язык уже чешется.
— Слышь, Даня, — заговорил вдруг кореш, чуть косясь на ковёр. — А круто быть молодым отцом? Тебе ж двадцать два всего?
Даня медленно выдохнул дым и пожал плечами.
— Нормально. Не жалею.
— Ну ты, блин, рано, конечно. Я вот, — он подлил себе ещё, — в твои годы даже с девушкой нормально не жил, а ты уже с ребёнком. Мать её, жизнь.
На ковре в это время ползала Эвелина. В своей пушистой кофточке, с соской во рту, она ловила зайчиков от лампы и смеялась, едва заметно похрюкивая. Глаза у неё были те же, что и у отца — холодные, но живые. Рыжие волосы торчали в разные стороны.
— А второй когда? — не унимался кореш. — Ну, по-серьёзу, вы с этой, со Стасей, когда ещё одного заделаете?
— Откуда я знаю, — буркнул Даня, снова затянувшись. — Не планируем пока.
— А может мне с ней, а? — кореш хохотнул, по-дурацки хлопая ладонью по колену. — Прикинь, ты мне разрешишь, я с ней это, ну... по-тихому... и пусть мне родит. Ты ж уже свою сделал, теперь мне можно.
Даня не отреагировал сразу. Только медленно повернул голову, посмотрел на кореша так, что тот заткнулся моментально. Наступила напряжённая пауза.
— Ты когда трезв будешь — забудь, что ты это говорил. Понял?
— Да понял я, понял... — пробормотал тот, наливая себе ещё. — Просто шучу, ну ты чего. Мы ж друзья.
Даня опустил взгляд на дочь. Она уже подобралась ближе, ползком, с соской во рту. Он медленно нагнулся, подхватил её под мышки и посадил к себе на колени. Эвелина удобно устроилась, продолжая грызть соску и одновременно дергать отца за цепочку на шее.
— Смотри какая, — сказал он. — Вся в отца. Упрямая.
— Ну да, — усмехнулся кореш. — Пухленькая такая, видно, кормят хорошо. Стася у тебя — мать что надо, я ж видел, как она за ней бегает. А почему Эвелиной назвал?
Даня подумал, сделал глоток.
— Просто понравилось. Красиво. Не как у всех. Не Аня, не Катя. А Эвелина. И звучит... как что-то дорогое.
— Ну, типа как имя дочери какого-то магната?
— Типа того.
Эвелина в это время с любопытством дотянулась до запястья отца и вцепилась в его золотые часы. Тяжёлые, массивные, с гравировкой. Даня снял их и отдал дочке, небрежно.
— Держи, малая. Играйся.
Девочка тут же уронила соску, но не заплакала, а крепко обхватила часы обеими руками. Они сверкали в её крохотных пальцах. Она пыталась повернуть безель, постукивала ими о своё пузико и забавно морщила нос.
— Бля... — выдохнул кореш. — Смотри на неё. Сразу в золото. Соска у неё, кстати, я видел — не простая. У вас чё, силикон японский?
— Немецкий, — усмехнулся Даня. — Самая лучшая. Чтобы дёсна не портились. Стоит как хорошие ботинки.
— Ну ты даёшь... — кореш опять налил. — Ты прям реально в это всё втянулся. Отец года, епт.
— Я просто делаю, что должен. У меня семья. Ребёнок. Я за них отвечаю.
Эвелина в этот момент хихикнула и сунула часы себе в рот. Даня медленно достал у неё изо рта, вытер краешек о пелёнку и снова дал в руки.
— Смотри, чтоб ты их не сгрызла. Они дороже, чем вся твоя коляска.
— А ты ж её тоже женить потом будешь, да? — вдруг выдал кореш. — Ну, типа, всё равно же придётся. Рано или поздно, замуж. А за кого? Уже думал?
Даня сжал губы в тонкую линию.
— Пока об этом думать рано. Но не за абы кого, это точно. Сначала сам проверю. Кто её обидит — того закопаю.
— Ну, ты это... будь поаккуратнее, а то она ж вырастет — и начнёт выбирать сама. Сейчас она у тебя на коленях, а через лет пятнадцать — на чужих.
— Я ещё поживу до тех пятнадцати, — хмыкнул Даня. — И сделаю так, чтоб она выбирала умно.
Они оба замолчали.
Эвелина по-прежнему сидела на коленях у отца. Зевнула, поёрзала, снова взяла соску, ткнулась лбом в его грудь и начала засыпать. Даня машинально приобнял её, крепче прижимая к себе, будто бы мир мог в любой момент выдернуть её у него из рук.
— Ты её любишь, да? — спросил кореш тише, искренне.
Даня кивнул. Просто, без пафоса.
— Очень. Даже если она сгрызёт мои часы.
Они оба засмеялись. И в этом смехе было что-то настоящее, что-то, что сохранялось даже в полупьяной ночи — в доме, где тихо дышал ребёнок и где впервые за долгое время было по-настоящему спокойно.